Книга Евгения Адольфовича Бресендена «Второй Исход», выпущенная в 2010 году издательством журнала «Эмигрант» в Федерал-Уэе (штат Вашингтон) под редакцией Петра Бачинского, носит подзаголовок «Документальная повесть об истоках эмиграции последней волны», и этот подзаголовок точно определяет её жанровую природу. Перед нами не историческое исследование в академическом смысле и не богословский трактат, а мемуары-свидетельство человека, который сам стоял у начала того, что в русскоязычной евангельской среде Америки принято называть третьей волной эмиграции. Автор, родившийся в Барнауле в январе 1941 года, вырос в незарегистрированной пятидесятнической общине, прошёл через детский дом, куда его отправили после ареста матери, через собственный лагерный срок за отказ от присяги, а в 1973 году вместе с Григорием Ващенко подал одно из первых заявлений о выезде из СССР по религиозным мотивам. Выехав в сентябре 1975 года, он многие годы представлял на Западе советских верующих, желавших эмигрировать, и именно эта роль посредника между гонимыми общинами Находки и Черногорска, московскими правозащитниками, итальянскими католиками, Хельсинкской комиссией Конгресса США и государственными деятелями разных стран составляет фактический стержень книги. Главы её первоначально печатались частями в журнале «Эмигрант», и следы такой публикации ощутимы во всём тексте: в повторах, в хронологических вставках, забегающих вперёд, в разговорной интонации, рассчитанной на читателя, который сам пережил описываемые события или слышал о них от родителей.
Исторический контекст, в котором возникает книга, двоякий. С одной стороны, это эпоха, о которой она рассказывает: послевоенные репрессии против пятидесятников по пятьдесят восьмой статье, хрущёвская антирелигиозная кампания, брежневская разрядка с его Заключительным актом Хельсинкского совещания, наконец, переговоры Рейгана и Горбачёва, открывшие массовый выезд верующих в конце 1980-х годов. С другой стороны, это время написания, когда многочисленные славянские общины Сакраменто, Портленда и Сиэтла уже прожили на новом месте два десятилетия, а поколение, выросшее в Америке, плохо знает, как и почему его родители оказались за океаном. Книга адресована прежде всего этому поколению; в Предисловии сказано, что она посвящена всем эмигрантам и особенно детям. Главный вызов, на который отвечает автор, можно сформулировать так: была ли эмиграция верующих из СССР делом человеческой инициативы, политической удачей или бегством от креста, или же она была делом Божьим, которое Бог предвозвестил, совершил и за которое Ему одному подобает слава. Бресенден однозначно отстаивает второе и с первых же страниц задаёт провиденциальную рамку, в которой «Второй Исход» понимается как прямой аналог исхода Израиля из Египта. Петр Бачинский в слове «От издателей» усиливает эту рамку: главное действующее лицо истории есть Бог, по воле Которого пал «железный занавес», а люди лишь орудия Его замысла, причём орудиями могли быть и неверующие правозащитники, подобно тому как Бог некогда использовал персидского царя Кира. Сам автор в Предисловии формулирует свою мысль с афористической ясностью: «При всей силе системы СССР и при всей слабости желающих эмигрировать, только Бог мог совершить чудо исхода, и Он совершил его». У верующих не было ни средств массовой информации, ни политической силы, ни денег, а власть не выпускала их по причинам политическим, экономическим и идеологическим; следовательно, совершившееся может быть объяснено только Божьим вмешательством.
Метод аргументации, которым пользуется Бресенден, заслуживает отдельного внимания, поскольку он определяет и сильные, и слабые стороны книги. Это метод библейского прецедента и типологии, характерный для народной евангельской, особенно пятидесятнической, традиции. Советский Союз в повествовании выступает Египтом, гонения рабством, Находка местом, откуда «начнётся выход», пересечение Дуная границей, а дети верующих главной целью всего исхода. Пророчества, прозвучавшие в общинах в 1948, 1953 и 1957 годах, понимаются как прямое Божье слово, а последующие события как их исполнение, подтверждающее подлинность пророческого дара. Повиновение пророческому слову и уклонение от него становятся мерилом верности, и судьбы участников событий читаются как благословение или суд. Наряду с этим автор последовательно опирается на язык права: он ссылается на Конституцию, ленинский декрет об отделении церкви от государства, советские правила выезда, Всеобщую декларацию прав человека и Хельсинкский акт, подчёркивая, что верующие должны были уйти не поодиночке и не нелегально, а открыто и по закону. Так в книге соединяются три слоя: личные воспоминания, политические рассуждения о холодной войне и проповедь, обращённая то к эмигрантским церквям с обличением, то к бывшим противникам эмиграции с призывом к покаянию.
Повествование открывается Барнаулом 1948 года, где в доме матери автора собирается незарегистрированная пятидесятническая община. Её регент прежде руководил хором евангельских христиан-баптистов, и после спевок хористы получали «крещение Духом», за что баптистский пастырь изгнал их из собрания. На молитвах звучит пророчество о приближающихся узах, после которых Господь выведет верующих из этой страны и проведёт через многие страны, а также о том, что дадут по десять и двадцать пять лет, но вернутся через пять и шесть. Начинаются аресты, и именно эта глава задаёт тон всей книге: восьмилетний мальчик сидит ночью на печи на спрятанных Библии и песенниках и утешает мать примером Даниила; многие арестованные считают арест «добрым знаком», потому что вывод обещан «после уз»; мать четверо суток не дают спать и бьют сапогом; охранник, назвавшийся чужим именем, обращается, когда пророчество называет его настоящее имя. Важна и этическая деталь, к которой автор возвращается не раз: арестованные братья договариваются подписывать на следствии только правду о своём служении и никого не оговаривать. Над пастырем, который говорит в суде о сроке в пять или шесть лет, суд смеётся, напоминая, что пятьдесят восьмая статья политическая.
Вторая глава, «Дети — соучастники страданий христиан-родителей», принадлежит к самым сильным страницам книги и одновременно содержит её богословское ядро. Дети арестованных были разосланы по разным детским домам, чтобы они не могли молиться вместе; автор описывает голод, тухлое мясо, вермишель с крысами, травлю, ночные «допросы» директора, бывшего следователя, и подводит итог, который звучит как приговор системе: после семи лет детдома он вышел оттуда атеистом. Свидетельства о дискриминации тянутся и дальше: учительница подговаривает избить подростка из верующей семьи, в техникуме отказывают со словами о том, что воспитатели-баптисты не нужны, а уже в 1973 году горисполком грозит самому автору лишением родительских прав, поскольку дети, по словам чиновников, собственность государства. На этом материале Бресенден строит своё понимание Исхода как прежде всего вопроса о детях. Фараон убивал еврейских мальчиков, чтобы Израиль растворился в Египте, а Бог сохранил наследие, через которое придёт Христос; так и в советском Египте речь шла не столько о свободе взрослых, сколько о том, кем вырастут дети. Автор говорит об этом прямо: «Будущность детей была важнее в Божьих глазах, чем свобода взрослых». Эта мысль придаёт книге подлинную глубину, потому что переводит разговор об эмиграции из плоскости личного благополучия в плоскость завета и передачи веры из рода в род, о которой говорит Второзаконие. Неслучайно и то, что жена автора, сначала не желавшая уезжать, переубеждается именно угрозой отнять детей.
Третья глава соединяет публицистический экскурс о природе коммунизма как отрицания Бога-Судии правителей с рассказом о лагерном пути матери. Она учит заключённых женщин ткачеству, кормит около десяти сестёр, затем этапом попадает на строительство перехода на Сахалин, где женщины рвут скалы и гибнут с тачками в пропасти. Перед отправкой на Север она молится и получает слово о том, что пойдёт не туда, а назад, через Амур и через Дунай. Подруга, бывший профессор марксизма, возражает, что пересечь Дунай невозможно, однако через две недели мать отправляют в обратном направлении, а вторую половину слова автор видит исполнившейся через двадцать два года, когда в 1975 году семья пересекла Дунай по пути на Запад. Четвёртая глава повествует о возвращении матери, о бесконечной борьбе за дом, занятый майором НКВД, когда решения четырёх судов и указание Ворошилова не исполняются, и о том, как помогают не законы, а разговор матери с женой майора, к которой она обращается как женщина к женщине и мать к матери, и пение верующих. Вывод автора краток: молитва и пение сделали то, чего не смог сделать закон. Здесь же описано обращение самого автора, подростка-атеиста, которого мать отмаливает постом; решающую роль в этом обращении сыграли образованные братья и рассказ бывшего профессора о советской экспедиции на Арарат, будто бы нашедшей останки Ноева ковчега. В январе 1956 года автор получает крещение Духом Святым.
Пятая и шестая главы переносят действие в Находку и посвящены, по сути, истории церковных проблем. Руководство барнаульской общиной переходит к приезжим служителям, возникает раскол из-за приёма в члены нераскаявшегося прелюбодея, а затем звучит пророчество о том, что из Находки начнётся выход народа Божьего и что там уже приготовлены работа и жильё. Шестнадцатилетний автор за три дня продаёт дом, и семья, узнав, что запрет на въезд в закрытый город сняли буквально накануне, видит в этом подтверждение пророчества. В Находке собирается около двадцати пресвитеров, но ни одна община не приезжает целиком. Через сестру, имевшую дар пророчества, звучит повеление «Составьте списки», однако братский совет из страха заменяет списки заявлениями о вступлении в члены церкви. Для автора это центральный грех находкинского руководства: списки имели будущее, их можно было подавать властям и в ООН, а заявления никуда не вели. Он толкует последующий распад общины и слёзы её лидера на показательном суде 1961 года как проявление Божьего гнева. В конце шестой главы появляется тема армии: молодёжь, вопреки старшим, предпочитавшим оставить вопрос «на совести» призывников, решает отказываться от присяги и оружия, ссылаясь на Нагорную проповедь.
Седьмая глава, «Право страдать», представляет собой, пожалуй, самое продуманное богословское размышление книги. На основании Иова, Второго послания к Коринфянам и Первого послания Петра автор утверждает, что страдание за Христа не наказание и не случайность: «Пострадать ради учения Христова не тяжкое несчастье, а почетное право, которое не всем дается». Он сразу же предостерегает от культа страдания как такового, замечая, что сами страдания не являются добродетелью, но научают ей, указывая на Бога как на источник помощи и надежды. Этот тезис иллюстрируется собственной историей: после возгласа поддержки на суде над другом автор, имевший «белый билет», внезапно признан годным к службе, арестован, отказывается от адвоката-атеиста, получает пять лет, переписанных после последнего слова на три, а на комиссиях по условно-досрочному освобождению на вопрос, есть ли Бог, отвечает утвердительно и слышит в ответ предложение досиживать срок. Контрастом к духовному сну Находки, где около пяти лет не было собраний, выступает героизм Черногорска во главе с Григорием Ващенко: аресты, бульдозер, ледяная вода из пожарных брандспойтов зимой, прорыв тридцати двух верующих в посольство США в Москве. Глава завершается рассказом о том, как пресвитер запрещает приветствовать Ващенко и ставит автора «на замечание», и рассуждением о разделении «по учению» и «вопреки учению», которое автор выводит из Послания к Римлянам и Деяний.
Восьмая и девятая главы составляют своего рода детективное ядро книги. Ващенко показывает своё заявление 1962 года, которое тогда сочли преждевременным, и теперь откровение говорит: «Пришло время». Автор вырабатывает тактику краткого заявления без обвинений с просьбой выпустить в любую некоммунистическую страну, чтобы власть сама вынуждена была спрашивать о причинах. Первый список насчитывает восемьдесят четыре человека, затем двести четыре взрослых. Комиссия с психиатрами и сотрудниками КГБ ставит автору диагноз, логика которого сводится к тому, что здоровые люди Отчизну не покидают, и он летит в Москву, чтобы его увидели нормальным. Цепочка знакомств ведёт через Гинзбурга, Павла Литвинова и отца Сергея Желудкова, который не понимает, зачем «бежать с Голгофы», к пресс-конференции у Сергея Ковалёва, о которой через час сообщает «Голос Америки». Верующая семья в Москве не пускает приезжего на порог, и он ночует на крышах киосков, а неверующий Вадим Щеглов принимает его в дом и впоследствии сам приходит к вере. Отсюда вырастает одна из сквозных и самых человечных тем книги, тема праведных неверующих, о которых автор говорит: «Не зная Евангелия и его повелений, они практически жили по ним, как «Добрые самаряне»». Девятая глава рассказывает о погонях и уходе от слежки, о полёте «зайцем», о пресс-конференции у Юрия Орлова и о разговоре в московском ОВИРе, где автор объясняет чиновнику, что родина-мать стала мачехой, а сотрудник КГБ на допросе соглашается, что верующие в СССР граждане второго сорта.
Десятая глава описывает последние три месяца в СССР: звонок члену Политбюро, курирующему ОВИР, «допрос», который автор сам устраивает безымянному начальнику краевого КГБ, разговор с майором о проверке родословной «до четвёртого рода», продажу дома, отказ покупать ценности, чтобы не дать повода властям, и решение отдать остаток денег церкви. Свою неожиданную смелость перед властями автор объясняет обетованием Христа о Духе Святом, Который даёт ученикам слова перед начальствами. Одиннадцатая глава переносит читателя в Вену и Рим, и здесь происходит ключевой богословский диалог всей книги. Итальянские католики, к которым автор обращается за помощью, ссылаются на убеждение, что кровь мучеников есть семя Церкви, и отвечают ему: «Мы можем молиться за них, чтобы Господь дал им силы, и даже согласны помогать материально, но не согласны с мыслью, что советские верующие должны бежать с «Голгофы»». Автор честно признаётся, что не учился богословию и что для собеседников пророчество о наступившем времени не было доказательством. Он формулирует то, что он называет Божьей причиной эмиграции, из библейских принципов, прежде всего из учения о ценности жизни и ответственности за невинно пролитую кровь, которая оскверняет землю: советская власть, повинная в миллионах смертей и голоде на Украине, не каялась, а значит, над страной тяготеет возмездие. Второй довод состоит в том, что начавшаяся еврейская эмиграция есть сигнал и для христиан, имеющих те же обетования. Католики приняли эти доводы, а в 1982 году итальянский журнал напечатал их под заголовком «Россия будет истреблена». Далее следуют Копенгагенское Сахаровское слушание, контакты с Кестон-колледжем и «Русской мыслью», переезд в Лос-Анджелес в феврале 1976 года, работа на христианском радио, вещавшем на Сибирь и Дальний Восток, публикация Хельсинкской комиссией списков желающих выехать, юридическое спонсорство Толстовского фонда, сотни вызовов, оставшихся без ответа, и тяжёлый конфликт с семьёй, которую автор спонсировал вопреки ультиматуму собственного друга.
Двенадцатая и тринадцатая главы обращены к внутренней истории движения. Автор рассказывает о безуспешных поисках сотрудников среди эмигрантских пасторов, об истории так называемых посольских семей, проживших годы в американском посольстве в Москве, о том, как Ващенко, оказавшись в Германии, отказался подписать вызов родственнику, пока тот не покается в иных доктринальных взглядах, о Всемирном съезде пятидесятников в Ванкувере, лидеры которого не захотели обсуждать гонения из-за дружбы с официальным московским союзом. В тринадцатой главе он подводит «выводы»: рядовые члены церквей в большинстве были за эмиграцию, а служители от диаконов до епископов против, причём главным инструментом власти было именно давление на руководство церквей. Здесь появляется понятие «двойных агентов» и предлагается своеобразная иерархия участников движения, от десятка пионеров до десятков тысяч желающих. Здесь же звучит, вероятно, самый жёсткий тезис книги: «Поскольку теперь (оглядываясь назад) мы знаем, что Бог совершил этот вывод, то те, кто противились Ему в этом, являлись, а может и продолжают являться богопротивниками». Из этого следует, что противники эмиграции должны каяться и что покаяние не даёт им автоматического права оставаться в служении.
Четырнадцатая глава, посвящённая периоду разочарования начала 1980-х годов, когда ни Европа, ни Канада, ни Австралия, ни Израиль христиан не принимали, а активисты получили большие сроки, превращается в развёрнутый геополитический очерк о Стратегической оборонной инициативе Рейгана, которая, по мысли автора, стала той «силой», какую ощутил фараон, после чего советские руководители пошли на уступки. Автор рассказывает и о собственном участии в подготовке визита госсекретаря Шульца в Москву весной 1987 года. Пятнадцатая и шестнадцатая главы описывают начало большого потока, транзит через Австрию и Италию, механику спонсорства, переход на прямой маршрут Москва – Нью-Йорк и то, что в заглавии пятнадцатой главы названо опасностью свободы. Трогательный эпизод с молитвой девятилетнего сына, уставшего от бесконечных гостей, после которой звонки прекращаются, служит автору уроком о справедливости к собственным детям. Шестнадцатая глава содержит центральную проповедь книги на пятый стих Послания Иуды о том, что Господь, избавив народ из Египта, потом погубил неверовавших. Духовный упадок эмигрантской молодёжи, наркомания, бесконтрольные церковные финансы, переходы из церкви в церковь вместе с «долларом» осмысляются как то самое испытание пустыни, о котором предупреждает апостол в Первом послании к Коринфянам. Сюда же примыкает пространное рассуждение против ограничения деторождения, где автор доходит до утверждения, что не умножающиеся супруги «теряют спасение», ссылаясь на Первое послание к Тимофею.
Семнадцатая глава представляет собой реестр благодарностей тем, через кого действовал Бог, причём, как подчёркивает автор, не только через верующих в Него, но и через Его противников: Ващенко, находкинским активистам, Сахаровской группе, комитету Глеба Якунина, Кестон-колледжу, Amnesty International, итальянским католикам и Иоанну Павлу II, Хельсинкской комиссии, Рейгану. Подробно рассказана история картин, переданных в 2004 году Ватикану и итальянскому парламенту, и мимоходом упомянуто, что некоторые члены общины молились с постом, чтобы пастор не поехал поклониться папе. Заключительная, восемнадцатая глава «Лжепророчества в среде эмигрантов» разбирает три распространённых в славянских общинах пророчества: о том, что Калифорния уйдёт под воду, о Канаде как убежище и об агитации за переселение в Аравию в начале 1990-х годов. Автор отвергает их, опираясь на критерий времени и устава из Екклесиаста, и излагает собственную премиллениальную эсхатологическую схему, в которой особая роль отведена Израилю, после чего призывает соотечественников жить в Америке примерными гражданами до того дня. Книгу завершает обширное документальное приложение: обращения пятидесятников Находки и Черногорска в ООН, к Никсону и к христианам всего мира 1974 года, переписка с Хельсинкской комиссией, поручительства Совета Церквей ХВЕ с полным составом руководства и адресами в Ровно, Кишинёве, Вильнюсе и других городах, письмо Бресендена Иоанну Павлу II 1982 года, письма Рейгану, итальянского комитета Горбачёву, письма жён узников, переданные дипломатической почтой, и итоговое благодарственное письмо американскому народу 2005 года. Особенно пронзительно письмо жены узника Бориса Перчаткина, где о муже, проповедующем на этапах, сказано, что он духовно чувствует себя хорошо, получил много откровений и видел видения, и что ему, видно, надо было пройти по тюрьмам и засвидетельствовать.
Говоря об аудитории книги, следует прежде всего назвать тех, кому она адресована самим автором: славянские евангельские общины Северной Америки, прежде всего пятидесятнические, и выросших в эмиграции детей. Для них «Второй Исход» может стать книгой исторической памяти, которая возвращает лица и имена тем, кого в семейных рассказах помнят смутно, и объясняет, почему их церкви устроены так, как устроены, почему в них живут подозрительность к служителям, уступавшим власти, строгость дисциплины, напряжённое ожидание последних времён. Пасторам этих общин книга полезна по иной причине: шестнадцатая глава с её проповедью об опасности свободы, о финансовой безотчётности церквей, о переходах верующих из общины в общину и о духовном упадке молодёжи ставит вопросы, которые и сегодня остаются насущными для русскоязычных церквей Америки. Историкам евангельского движения в СССР, особенно незарегистрированного пятидесятничества 1950–1980-х годов, книга предлагает редкий первичный материал: имена, даты, механизмы давления, описания следствия, лагерного быта, детских домов, карательной психиатрии, а также документальное приложение, которое при всей плохой сохранности части факсимиле содержит поручительства, обращения и переписку, едва ли доступные в другом месте. Исследователям советского правозащитного движения будут интересны свидетельства о связях провинциальных пятидесятников с московскими диссидентами, малоизвестные страницы о Комитете защиты прав верующих, о роли Толстовского фонда, Кестон-колледжа и итальянских комитетов. Наконец, студентам богословия и участникам богословского клуба книга даёт возможность увидеть живую народную герменевтику изнутри: как Писание прочитывается в ситуации гонения, как пророческое слово сочетается и сталкивается с пресвитерской властью, как вопрос, остаться или уйти, решается не в аудитории, а в кабинете следователя. Читателю, ищущему систематического богословия эмиграции или выверенной исторической хроники, книга, напротив, может показаться неровной и пристрастной.
Сильные стороны труда очевидны и значительны. Первая и главная из них есть ценность свидетельства из первых рук. Бресенден не пересказывает чужих рассказов, когда говорит о ночном обыске, детском доме, следствии, лагерных комиссиях и коридорах ОВИРа; он сам там был, и это придаёт страницам книги ту достоверность, которую не может заменить никакое позднейшее исследование. Вторая сильная сторона заключается в честности автора по отношению к собственной среде. Он не рисует благостной картины гонимой церкви: мы видим и малодушие пресвитеров, и расколы, и церковные взыскания против тех, кого автор называет подвижниками эмиграции, и верующую семью, не пустившую гонимого брата на порог, и корыстных активистов, и моральные падения эмигрантов в Италии и Америке. Он признаёт и собственные ошибки, от необдуманного обещания москвичам до несправедливости к собственным детям и многолетнего молчания о духовных опасностях американской свободы. Третья сильная сторона связана с богословской проницательностью отдельных мыслей. Прочтение Исхода как вопроса о детях глубоко укоренено в библейской логике завета; различение страдания как добродетели и страдания как школы добродетели предохраняет от болезненного культа мученичества; этика правды на допросе, требующая подписывать правду о себе и никого не оговаривать, может служить образцом христианского поведения перед враждебной властью. Четвёртой сильной стороной можно назвать редкую для пятидесятнической литературы широту взгляда: автор с благодарностью пишет о неверующих правозащитниках, о православных священниках Сергее Желудкове и Глебе Якунине, об итальянских католиках и папе, и тема праведных неверующих, живших по Евангелию, не зная его, ставит перед читателем серьёзный вопрос о том, почему порой посторонние оказываются милосерднее своих. Наконец, книга написана живо, с юмором, диалогами и почти детективным напряжением, и это делает её доступной для широкого круга читателей.
Вместе с тем книга вызывает ряд серьёзных возражений, и прежде всего богословских. Самое существенное из них касается места пророчества в аргументации автора. Пророческие слова, прозвучавшие через отдельных сестёр в молитвенных собраниях, фактически поставлены на уровень Писания: повеление составить списки, произнесённое без всяких разъяснений, объявлено словом Божьим, а попытка пресвитерского совета осмыслить его и приспособить к обстоятельствам квалифицирована как тяжкий грех. Между тем Новый Завет не только допускает, но и требует рассуждения о пророчествах (1 Кор 14:29; 1 Ин 4:1; 1 Фес 5:20–21), и вопрос о том, как община должна различать подлинное слово и человеческое, в книге даже не ставится. Показательно, что сам автор в последней главе разоблачает лжепророчества о Калифорнии, Канаде и Аравии, но не применяет тех же критериев к пророчествам, на которых построена его собственная история. Исполнение пророчеств толкуется весьма свободно: переход через Дунай исполняется через двадцать два года перелётом по воздуху, а срок освобождения, совпавший с политической реабилитацией, трактуется как сверхъестественное подтверждение. Для евангельского читателя, исповедующего достаточность Писания, такая герменевтика требует по меньшей мере осторожности.
С этим тесно связана вторая проблема, которую можно назвать аргументом от результата. Логика, ярко выраженная в цитированном рассуждении о богопротивниках, состоит в том, что раз эмиграция совершилась, значит, она была волей Божьей, а значит, те, кто ей противился, противились Богу. Такая ретроспективная теодицея позволяет читать судьбы оппонентов как Божий суд, ставить их в один ряд с Саулом и Иудой и требовать их ухода из служения, но она опасна именно тем, что превращает успех в критерий истины. Библия знает немало событий, которые совершились и были при этом попущены, а не одобрены Богом, и немало верных, чьё дело при жизни потерпело поражение. Пресвитер, который в 1960-е годы, в обстановке арестов, считал, что долг пастыря оставаться с паствой, мог ошибаться в оценке времени, но называть его противником Божьим значит смешивать тактическое разногласие с отступлением от веры. Подобное смешение встречается в книге и в других местах: когда автор приравнивает решение оставить вопрос о присяге на совести призывника к попустительству блуду, он ставит в один ряд спорный этический вопрос и очевидный грех. Сам же он, к чести своей, сформулировал различие между разделением «по учению» и «вопреки учению», однако применяет его преимущественно к другим.
Третья проблема заключается в том, что главный богословский вопрос, поставленный в книге, остаётся без ответа по существу. Возражение отца Сергея Желудкова и итальянских католиков о бегстве с Голгофы есть вопрос не о политике, а о природе христианского свидетельства: если кровь мучеников есть семя Церкви, то что происходит с Церковью, когда её самые стойкие члены уходят? Доводы, которые автор предложил католикам, о невинно пролитой крови, оскверняющей землю, и о еврейской эмиграции как знамении, не отвечают на этот вопрос. Из учения о крови не следует, почему ответственность за неё должна побуждать к отъезду именно верующих, а не к пророческому обличению на месте, а аналогия с еврейской эмиграцией предполагает перенос обетований Израиля на христиан, который сам требует серьёзного богословского обоснования. Слово Христа о бегстве из одного города в другой (Мф 10:23), приводимое в документах приложения, действительно даёт основание для эмиграции, но рядом с ним стоят слова о том, чтобы не бояться убивающих тело (Мф 10:28), и это напряжение в книге не проработано. Остаётся непродуманной и судьба тех, кто остался: если эмиграция есть воля Божья, а противящиеся ей богопротивники, то какое место в этой схеме занимают миллионы верующих, продолжавших служить в постсоветских странах и после 1990 года?
Ряд отдельных утверждений книги вызывает тревогу с точки зрения евангельской сотериологии и экзегезы. Тезис о том, что не умножающиеся супруги теряют спасение, основан на одном трудном стихе Первого послания к Тимофею, который в евангельской традиции никогда не понимался как установление условия спасения помимо веры во Христа, и подобное прочтение вступает в прямое противоречие с учением о спасении по благодати через веру (Еф 2:8–9). Не менее спорны утверждения о том, что Царство Христа не наступит, пока не наберётся полное число людей, и что слава Христа зависит от многолюдства, а также мимоходом высказанная мысль, будто Иуда покаялся, но не получил прощения. Эсхатологические построения последней главы, с днём гнева, ядерным оружием, истреблением Израилем окрестных народов и последующим заселением опустевшей Аравии христианами, представляют собой частную спекуляцию, которую автор излагает с той же уверенностью, с какой опровергает чужие лжепророчества. Наконец, политическая часть книги, особенно очерк о Стратегической оборонной инициативе и прямая речь Шульца, переданная без указания источника, выходит далеко за пределы личного свидетельства и подаётся почти без богословского опосредования, а отождествление Рейгана с Киром и итоговое благословение Соединённых Штатов в документах приложения сближают свидетельство о гонениях с американской гражданской религией. Евангельский читатель, благодарный Америке за приют, всё же вправе ожидать от христианского автора большей сдержанности в отождествлении действий конкретных правительств с Божьим промыслом.
Существуют и претензии исторического и редакторского характера, которые, при всей их меньшей значимости, ослабляют доверие к тексту как к документу. Хронология местами противоречива: дата освобождения матери указана как конец 1954 года в одной главе и как последний день 1959 года в другой, дата первых заявлений у автора и в предисловии издателя не совпадает, прорыв в американское посольство отнесён то к 1962, то к 1963 году. Встречаются явные ошибки, вроде упоминания Гольфстрима у берегов Сахалина и Находки, Кира, будто бы действовавшего во времена Неемии, или ссылки на несуществующий восемнадцатый стих шестой главы книги Михея. Ключевой эпизод обращения автора, рассказ о советской экспедиции к Ноеву ковчегу, передан со слов проповедника без каких-либо источников. Документальное приложение, которое могло бы стать главным научным достоинством издания, лишено комментария и атрибуции, ряд документов размещён не под своими годами, а часть факсимиле практически нечитаема. Повествование строится на противопоставлении послушных пророчеству и малодушных руководителей, голоса оппонентов почти не звучат, а подборка документов, включающая похвалы самому автору и фотографии с политиками, порой превращает свидетельство в апологию собственной роли. Всё это могла бы исправить внимательная научная редактура, и хочется надеяться, что при переиздании книга получит комментарий, сверку дат и указатель имён.
При всех высказанных возражениях «Второй Исход» остаётся книгой, которую стоит прочитать и обсудить. Это голос поколения, которое заплатило за свою веру детством, свободой и здоровьем, и голос этот звучит не отшлифованно, а так, как говорят люди, пережившие то, о чём рассказывают. Бресенден не богослов и сам это признаёт, но он ставит перед читателем вопросы, от которых богословие не вправе уклоняться: где пролегает граница между терпением и бегством, между осторожностью пастыря и его малодушием, между пророческим словом и человеческим желанием, между Божьим промыслом и политической удачей. Для участников богословского клуба ценность книги, может быть, состоит именно в том, что она даёт материал для такого различения, показывая и подлинную веру гонимых, и опасности, которые подстерегают эту веру, когда успех начинают принимать за оправдание, а пророчество за Писание. Читать её следует с благодарностью к свидетелю и с трезвым рассуждением, которому учит апостол, призывающий всё испытывать и хорошего держаться.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!