Поиск
Настройки
Тема

Британская школа психоанализа - В двух книгах

Британская школа психоанализа - Кн. 1
Это обзор книги «Британская школа психоанализа - В двух книгах» Перейти к книге

Двухтомная антология «Британская школа психоанализа», выпущенная под общей редакцией и в переводе Владимира Старовойтова (М.: Канон-плюс, 2025; часть текстов второй книги перевёл К. В. Ягнюк), принадлежит к тем изданиям, которые русскоязычный читатель долго ждал, хотя едва ли о них знал. Книга подготовлена в Институте философии РАН и задумана как второй том «Антологии современного западного психоанализа»: первый, посвящённый французской психоаналитической школе, вышел ещё в 2005 году. Аннотация обещает читателю статьи, которые входят в число «тридцати лучших психоаналитических работ», созданных за столетие британского психоанализа, причём отбор, по словам составителя, сделан самими британскими аналитиками, членами Международной психоаналитической ассоциации. В каждой из двух книг по пятнадцать текстов. Хронологически они охватывают более шестидесяти лет, от Фэйрберна (1941) до Бриттона (2004). Издание адресовано прежде всего психоаналитически ориентированным психологам и психиатрам, но также, как сказано в аннотации, всем, кого интересуют современная философская антропология и психология. Богословской эта книга не является, но касается тех же вопросов, которыми живёт христианская антропология: что такое человек, откуда в нём разделённость, как он становится личностью в отношениях и что делать с виной, которую он носит. Поэтому ниже дан общий обзор научного сборника, а евангельская оценка появится там, где её требует сам материал.

Чтобы понять, что именно собрано под этой обложкой, нужно вспомнить историю, которую Старовойтов кратко излагает во введениях к обеим книгам. Британское психоаналитическое общество основал Эрнест Джонс в 1919 году. В 1927 году по его приглашению в Лондон переехала Мелани Кляйн, и с этого времени общество стало местом острого спора между её последователями и сторонниками Анны Фрейд, переселившейся в Англию вместе с отцом в 1938 году. Спор касался детского анализа, раннего Сверх-Я и самой природы младенческой психики. В годы войны он вылился в так называемые «Дискуссии о противоречиях» и закончился «джентльменским соглашением», которое закрепило три группы: кляйнианскую, анна-фрейдистскую и «независимую», к которой принадлежали Винникотт, Фэйрберн, Балинт и другие. Составитель видит в этом событие, когда в психоанализе впервые «узаконивался плюрализм». Именно эта плюральность и составляет главный интеллектуальный интерес антологии. Британская школа не единая доктрина, а поле напряжённого спора внутри общего движения от фрейдовской теории влечений к теории объектных отношений. Центр тяжести постепенно переместился с инстинкта, ищущего разрядки, на отношения младенца с матерью, на то, как внутренний мир человека складывается из пережитых и воображаемых встреч с другим, и на то, что происходит между пациентом и аналитиком «здесь и сейчас». Основной метод всех авторов сборника клинико-герменевтический. Теория выводится из подробно описанных сессий, клиническая виньетка служит доказательством, а обобщение строится на интерпретации, которую предлагает сам аналитик. Это придаёт текстам живость, но ставит вопрос об их доказательной силе.

Ожидающего найти здесь хрестоматию основателей ждёт поправка. Первая книга почти целиком состоит из поздних, клинически ориентированных статей 1955–1999 годов, и в ней нет ни Джонса, ни Кляйн, ни Фэйрберна, ни Балинта: они присутствуют лишь во введении как исторический фон. Кляйн и Фэйрберн появляются собственными текстами только во второй книге, а Джонс и Балинт так и остаются цитируемыми авторитетами. Открывает первую книгу раздел о развитии кляйнианской мысли, и это сразу задаёт её тон. Обзорная статья Элизабет Спиллиус 1994 года служит своего рода картой всей кляйнианской традиции и, пожалуй, лучшим входом в антологию. Спиллиус, антрополог по первому образованию, делит творчество Кляйн на два периода. В первом Кляйн ещё работает в рамках Фрейда и Абрахама, но незаметно их сдвигает: влечения у неё изначально направлены на объекты, бессознательная фантазия становится материалом всех психических процессов, а внутренние образы родителей оказываются намного свирепее реальных. Во втором периоде, начиная с 1935 года, появляются параноидно-шизоидная и депрессивная позиции, понятые не как фазы, а как состояния психики, между которыми человек колеблется всю жизнь, а также учение о первичной зависти. Ценнее всего, однако, самокритичная заключительная часть статьи. Спиллиус признаёт, что все школы, от Фрейда до Винникотта, строят теории младенчества по материалам анализа взрослых и детей постарше, а потом излагают их так, будто имеют дело с прямыми наблюдениями. Она вспоминает, как в «Дискуссиях о противоречиях» обе стороны превращали гипотезы в факты и цитировали Фрейда как непререкаемый авторитет, и как вера в инстинкт смерти служила кляйнианцам опознавательным знаком группы. Там же она предупреждает аналитика от обвинительного настроя по отношению к пациенту, его наклонностям и его родителям, потому что обвинение разрушает беспристрастное любопытство, без которого нет понимания.

Две следующие статьи раздела принадлежат к классике. Ханна Сигал в «Замечаниях о формировании символа» (1957) начинает с ставшего хрестоматийным сопоставления двух пациентов, для которых скрипка связана с мастурбацией. Шизофреник перестаёт на ней играть, потому что для него символ и есть вещь. Невротик видит во сне ту же символику, но наяву игра остаётся сублимацией, потому что для него символ лишь представляет вещь. Это различие Сигал связывает с позициями Кляйн. В параноидно-шизоидной позиции проективная идентификация смешивает Я и объект, и символ сливается с символизируемым. В депрессивной позиции объект переживается как целостный и отдельный, его утрата становится возможной и оплакиваемой, а символ становится творением Я и средством преодолеть утрату. Уилфред Бион в «Теории мышления» (1962) совершает смелую инверсию: мышление, по его словам, есть образование, вызванное в психике давлением мыслей, а не наоборот. Мысль рождается там, где врождённое ожидание встречает фрустрацию, то есть отсутствие груди. Если младенец способен вынести это отсутствие, оно становится мыслью, и развивается аппарат мышления. Если нет, отсутствие превращается в «плохой объект», от которого можно лишь избавиться. Здесь же Бион вводит образ матери, которая в состоянии задумчивой восприимчивости принимает в себя страх младенца и возвращает его переносимым. Если она этого не делает, младенец получает обратно «безымянный ужас». Наиболее примечателен для богословского читателя тринадцатый тезис статьи, где Бион описывает, что происходит при частичной непереносимости фрустрации: «Всезнание заменяет различение между истиной и ложью диктаторским утверждением о том, что одна вещь является морально правильной, а другая - нет». Такую мораль, порождённую всемогуществом и отрицанием реальности, он называет «функцией психоза» и говорит о возможном конфликте между утверждением истины и утверждением морального превосходства.

Раздел «Перенос и сепарация» переводит теорию в плоскость техники. Бетти Джозеф в статье «Перенос: общая ситуация» (1985) предлагает понимать перенос как рамку, внутри которой всегда что-то происходит. Главное, по её мнению, не содержание ассоциаций, а то, как пациент использует аналитика, как втягивает его в свои защиты и бессознательно передаёт ему свой внутренний мир. Это улавливается прежде всего через собственные чувства аналитика. Эрик Бренман в статье «Сепарация: клиническая проблема» (1982) пишет о меланхолии и о жестоком Сверх-Я, которое отрезает пациента от доброты. Описывая это Сверх-Я, он прибегает почти к богословским категориям: «Оно владеет пациентом подобно всемогущему Богу, требующему тотального подчинения, покорности и обожествления». Отказ от такого внутреннего тирана грозит пациенту пустотой, населённой мучителями, которую Бренман прямо называет адом. Терапевтический вывод статьи звучит неожиданно тепло. Интерпретация садомазохизма, лишённая заботы, воспринимается как столкновение одного всемогущества с другим. Аналитик должен говорить, по выражению Биона, «на языке достижения», а не обвинения, и помочь пациенту обрести внутри себя образ матери, которая способна любить несмотря на утрату совершенства и «прощать деструктивное поведение».

Раздел о контейнировании и проективной идентификации завершает кляйнианскую часть первой книги. Майкл Фельдман (1994) различает проективную идентификацию как всемогущую фантазию, не зависящую от объекта, и как реальную попытку вызвать в аналитике чувства и вовлечь его в разыгрывание. Он показывает, что полностью избежать разыгрывания нельзя, а контейнирование состоит в том, чтобы выдерживать его и восстанавливать равновесие. Джон Штайнер в статье о центрированных на пациенте и на аналитике интерпретациях (1994) замечает, что тяжёлые пациенты не хотят понимать себя, но остро нуждаются в том, чтобы их понимали. Интерпретацию «о вас» они слышат как обвинение, сказанное тоном праведника, и потому иногда правильнее говорить о том, каким пациент видит аналитика. При этом Штайнер настаивает, что контейнирование необходимо, но недостаточно: подлинный рост начинается тогда, когда у пациента появляется собственный интерес к пониманию, а это связано с переживанием отделённости и утраты.

Следующие разделы первой книги вводят в разговор другие голоса. «Независимых» представляют Винникотт и Масуд Хан. Посмертная статья Винникотта «Страх психического расстройства» (1974; точнее было бы перевести «страх срыва») выдвигает простой и ошеломляющий тезис: клинический страх срыва есть страх того срыва, который уже произошёл в раннем младенчестве, но не был пережит, потому что «там не было пациента», ещё не было сложившегося Я. Винникотт описывает «примитивные агонии», против которых психоз выстраивается как защитная организация, и говорит о бесплодности анализа, который держит по сути психотического пациента на «длинном психоневротическом поводке». Религиозные темы появляются у него только как защиты: учения о загробной жизни, по его словам, поглощают страх смерти, единение с Богом поставлено в один ряд с поиском небытия. Вместе с тем он трезво замечает, что там, где страх смерти стал симптомом, «обещание загробной жизни» облегчения не приносит, а самоубийство называет не ответом, а жестом отчаяния. Хан в «Концепции кумулятивной травмы» (1963) сначала даёт полезный исторический обзор понятия травмы у Фрейда и его наследников, а затем вводит своё понятие: это результат малых, по отдельности не травматичных брешей в функции матери как защитного щита ребёнка. Они накапливаются незаметно и обнаруживаются лишь задним числом, в преждевременном развитии Я, в ложной идентичности, в тайном сговоре ребёнка с матерью. Хан при этом предостерегает от обвиняющих реконструкций в духе плохой матери.

Раздел о нарциссизме и идентичности открывается статьёй Мервина Глассера (1992) о пациенте, которого мать нарциссически использовала как свою «драгоценную вазу». Глассер описывает свой «ядерный комплекс»: стремление слиться с идеализированной матерью и страх быть ею поглощённым или отвергнутым. Он полемизирует с Винникоттом, у которого младенец выглядит безвинной жертвой недостаточно хорошей матери, и показывает, что ложная самость защищает не только ребёнка от матери, но и мать от деструктивности ребёнка. Примечательно, что в кульминации анализа Глассер настаивает: чувство вины пациента обоснованно, хотя предмет её иной, чем тот, о котором он говорил. Стыд, который считается главным признаком нарциссических расстройств, оказывается у него защитой от крайнего насилия и непереносимой вины. Розин Перельберг (1999) рассматривает молодого человека, склонного к насилию (в русском заглавии он назван «вспыльчивым», что заметно смягчает смысл). Она различает текучие бессознательные идентификации и идентичность как попытку их организовать и, опираясь на французскую мысль и на «Тотем и табу» Фрейда, приходит к выводу, что идентичность является иллюзией. Раздел о психоаналитическом процессе включает эссе Денниса Дункана (1989) о «побочной интерпретации», которая непрерывно складывается в уме аналитика, и развёрнутый разбор двухтомника Мертона Гилла, написанный Джозефом и Энн-Мари Сандлер (1984). Сандлеры излагают свою модель «прошлого» и «настоящего» бессознательного и описывают «вторую цензуру», которая охраняет человека от стыда, смущения и страха показаться глупым. Цель анализа они формулируют как стремление «подружить пациента» с ранее неприемлемыми частями себя. Завершает первую книгу раздел о сексуальности: статья Мозеса Лауфера (1976) о «центральной мастурбаторной фантазии» и окончательной сексуальной организации, которая складывается в юности, и статья Эгле Лауфер (1986) о женском эдиповом комплексе и отношении к телу, где послеродовая депрессия истолкована как траур по связи с собственной матерью, а самоповреждения и расстройства пищевого поведения у девушек объяснены как атака на сексуальное тело. В случае Нормана у Мозеса Лауфера есть эпизод, который не может не остановить богословского читателя: мальчик в латентном возрасте ходил по пустой церкви с кипой книг на спине до изнеможения, и аналитик связывает это с «темой Спасителя», мазохизмом и потребностью в унижении.

Вторая книга построена иначе и, на мой взгляд, удачнее. Она открывается разделом о «дальнейшем развитии классического психоанализа». Марк Солмс в докладе 1998 года прослеживает путь Фрейда-невролога, который отказался от локализации сложных функций в мозговых «центрах», и предлагает в качестве недостающего Фрейду метода «динамическую локализацию» Александра Лурии. Опираясь на собственное исследование сновидений у неврологических пациентов, он находит их совместимыми с теорией Фрейда. Анна Фрейд в поздней статье об инсайте (1981) задаётся вопросом, почему человек может мужественно смотреть в лицо внешней опасности и одновременно оставаться слепым к неудовольствию, идущему изнутри. Ответ она находит в развитии: ранние защиты против влечений одновременно повреждают созревающие функции Я, и отрицание подрывает чувство реальности, рационализация подрывает познание, а вытеснение разрушает целостность памяти. Майкл Парсонс в статье «Сексуальность и перверсия — сто лет спустя» (2000) строит рассуждение на аналогии с живописью и скульптурой и на конструктивистской эпистемологии. Он прослеживает эволюцию понятия перверсии и предлагает афористическое определение перверсии как «сексуализации избегания взаимности».

Сердцевину второй книги составляет раздел «Шизоидные и депрессивные состояния», где наконец звучат голоса двух основателей. Статья Фэйрберна «Пересмотр психопатологии психозов и неврозов» (1941) представляет собой, пожалуй, самый радикальный и самый богатый для богословского диалога текст всего издания. Фэйрберн, изучавший в юности богословие и древнегреческий язык, отвергает схему либидинальных фаз Абрахама. Эрогенные зоны для него лишь каналы, ведущие к объекту, а теория, которая ставит их во главу угла, по его выражению, ставит «телегу впереди лошади». Его главная формула гласит: «Первичная цель либидо» есть объект. Ребёнок сосёт палец не потому, что рот эрогенен, а потому, что нет груди. Развитие Фэйрберн описывает как путь от инфантильной, «вбирающей» зависимости через переходную стадию к зрелой, «дающей» зависимости. Зрелость для него, таким образом, не независимость, а способность к взаимной зависимости. Главную травму ребёнка он видит в недостатке любви: «Из анализа этих пациентов стала очевидной насущная потребность ребенка в окончательном заверении, (а) что родители искренне любят его как личность и (б) что родители действительно принимают его любовь». Шизоид, по Фэйрберну, не может любить, не разрушая своей любовью, и в этом его огромная трагедия, а депрессивный не может любить, не разрушая своей ненавистью. Кляйн в «Заметках о некоторых шизоидных механизмах» (1946) отвечает ему прямо. Она принимает многие его клинические наблюдения и вводит термин «параноидно-шизоидная позиция», но фундаментально расходится с ним в оценке агрессии, которую видит действующей с самого начала жизни как проявление инстинкта смерти. Именно в этой статье впервые предложен термин «проективная идентификация»: младенец в фантазии выталкивает отщеплённые части себя в мать. Для нашей темы важно, что Кляйн описывает и судьбу вины при таком процессе: «Однако чувство вины не исчезает; будучи спроецированным, оно переживается как бессознательная ответственность за тех людей, которые стали представителями его собственной агрессивной части». В приложении о Шребере она истолковывает бред о нападении Бога на души как расщепление самого Я и приходит к выводу, что «Бог и Флечиг» представляют собой части Я пациента. Раздел завершает статья Герберта Розенфельда (1964) об отыгрывании, где различаются неизбежное частичное и разрушительное тотальное отыгрывание, а также два вида вины: депрессивная, ведущая к возмещению, и параноидная, карающая, которая парализует пациента до убеждения, что всё, что он делает, неправильно.

Дальнейшие разделы второй книги расширяют технику и теорию. Перл Кинг (1978) отличает контрперенос как патологию от «аффективного отклика» аналитика, а Джозеф Сандлер (1976) вводит понятие «ролевой откликаемости»: пациент бессознательно навязывает аналитику дополнительную роль в своей внутренней драме, и аналитик должен уметь заметить, когда он её принял. Раздел о «трёхстороннем пространстве» объединяет статью Даны Биркстед-Брин (1996), противопоставляющую фаллос как фантазию всемогущества и «пенис-как-связь» как символ соединения родителей и основу мышления, и статью Рональда Бриттона (2004). Бриттон развивает свою знаменитую идею: признание связи между родителями даёт ребёнку третью позицию, откуда можно наблюдать отношения и видеть себя. Пограничного пациента он описывает как «гиперсубъективного», для которого любой взгляд аналитика со стороны оказывается угрожающим вторжением. Среди его клинических примеров есть пациент, о котором сказано: «Когда мистер Б. был молодым и все еще верующим человеком, он считал, что был проклят и что ему нет прощения, поэтому обычные религиозные лечебные средства, такие как исповедь, искреннее раскаяние и так далее, ему не помогут». Раздел о гомосексуальности представлен текстом Адама Лиментани 1970-х годов, где она понята как защитное «решение», устранять которое неосторожно опасно. Раздел «Игра с реальностью» соединяет статью Мэрион Милнер (1952) о символизме, иллюзии и «рамке», которая делает возможным творческое слияние с миром прежде признания его отдельности, и большую работу Питера Фонаги и Мэри Таргет (2000) о пограничных пациентах. Фонаги и Таргет описывают два примитивных режима психической реальности, «психическую эквивалентность», когда мысль равна действительности, и режим притворства, когда она от действительности оторвана. В норме оба интегрируются в способность к ментализации, то есть к пониманию собственных и чужих мыслей и чувств. Если мать не отражает аффекты ребёнка, он интернализует вместо собственного образа её состояние, и внутри него образуется «чуждая самость». Центральный случай статьи, пациентка, убившая своего партнёра, описан с редкой откровенностью.

Книгу завершает раздел о матери как «удерживающем» и трансформирующем объекте. Кристофер Боллас в «Трансформирующем объекте» (1979) утверждает, что мать сначала переживается младенцем не как объект, а как процесс преображения самости. Взрослый всю жизнь ищет такой объект в новом партнёре, месте, идеологии, искусстве или вере, и Боллас называет планирование будущего разновидностью «психической молитвы». Религиозная вера для него оказывается первым примером продолжения ранней симбиотической связи, а Христос упомянут как пример её вторичной сакрализации: «Конечно, это может приводить к вторичной идеализации такого объекта - как в житии Христа, - однако делание объекта священным происходит лишь после того, как был показан его трансформирующий потенциал». Последнее слово антологии принадлежит Винникотту и его «Теории родительско-младенческих отношений» (1960). Отправляясь от одной сноски Фрейда, Винникотт развивает мысль своей известной фразы «Нет такого создания, как младенец»: младенец и материнская забота неразделимы. Он описывает фазу «удерживания», когда психика обживает тело, складывается граница между «я» и «не-я» и рождается доверие, и называет физическое держание младенца формой любви. Мать, которая заранее знает все потребности ребёнка и не оставляет ему возможности подать знак, по его словам, «становится ведьмой». То же относится к аналитику, чья интерпретация исходит из готового знания, а не из материала пациента.

Кому и чем может быть полезен этот труд? Прежде всего психологам и психотерапевтам, получающим на русском языке корпус первоисточников, до сих пор доступных лишь фрагментарно, а также студентам и историкам психоанализа, которым антология даёт редкую возможность увидеть внутреннюю полемику британской традиции в разрезе: Кляйн против Фэйрберна, Глассер против Винникотта, Сандлеры против Гилла и отчасти против кляйнианцев, Перельберг с французскими опорами против британской веры в устойчивую идентичность. Однако не меньшую пользу, при условии вдумчивого чтения, книга может принести пасторам, капелланам и христианским консультантам, особенно тем, кто работает с тяжёлыми случаями: с зависимостью, насилием в семье, юношескими кризисами, суицидальностью, жертвами сексуального насилия. Описание того, как человек использует помогающего, как втягивает его в свою внутреннюю драму и навязывает ему роль, предостережение Сандлера и Кинг о бессознательно принятой роли, различение депрессивной и карающей вины у Розенфельда, мысль Штайнера о том, что правильная истина может быть непереносимой, если её никто не смог вместить, правило Бриттона о том, что потребность человека в согласии тем сильнее, чем меньше он надеется быть понятым, — всё это прямо применимо к душепопечению и даже к пониманию церковных конфликтов. Мирянину без подготовки антология дастся трудно. Статьи Сандлеров, Хана, Солмса и особенно Фонаги и Таргет требуют знакомства с терминологией, а тяжеловесный перевод усложняет дело. Легче читаются Винникотт, Фэйрберн, Спиллиус и клинические части Глассера и Бренмана, и с них разумно начинать.

Сильные стороны издания очевидны. Прежде всего, это сам корпус текстов. Статьи Фэйрберна и Кляйн, Биона, Сигал, Винникотта, Болласа, Бриттона, Фонаги и Таргет принадлежат к основным текстам психоанализа XX века, и их собрание под одной обложкой ценно само по себе. Во-вторых, антология не скрывает внутренних разногласий школы. Читатель видит не застывшую догму, а живую мысль, которая спорит сама с собой, пересматривает основания и иногда, как в статье Спиллиус, честно признаёт собственную гипотетичность. В-третьих, многие авторы проявляют удивительную профессиональную честность. Аналитики признают свои ошибки, раздражение, зависть, сомнения в технике, неудачи лечения и даже трагические исходы. Фонаги и Таргет прямо пишут, что ужас и отчаяние их пациентки не исчезли до конца. Такая скромность вызывает доверие. Наконец, и это главное для нашей оценки, британская школа даёт глубокую феноменологию человеческих отношений. Центральная интуиция Фэйрберна о том, что человек ищет прежде всего не удовольствия, а другого, и что главная рана человека — быть нелюбимым как личность и не иметь возможности отдать свою любовь, находится в глубоком созвучии с библейской антропологией, согласно которой человек сотворён для общения, а нехорошо быть ему одному. Его мысль о зрелости как о «дающей» зависимости, а не о независимости, напоминает о том, что блаженнее давать, нежели принимать, и что христианская зрелость есть не автономия, а жизнь в любви. Винникоттовское «удерживание» как форма любви, мысль Фонаги о том, что ребёнок находит себя в уме другого, триангуляция Бриттона, позволяющая видеть себя со стороны, — всё это ощупью описывает то, что Писание называет бытием познанным, когда человек обретает себя под взглядом Другого. Не менее важен трезвый реализм школы в отношении человеческой разделённости. Кляйнианская картина человека, с самого начала раздираемого любовью и ненавистью к одному и тому же объекту, завистливого к благу, которым обладает другой, проецирующего на ближнего собственную вину, перекликается с апостольским описанием внутреннего раздвоения и с библейскими сюжетами о зависти от Каина до тех, кто по зависти предал Христа. Описание того, как человек отклоняет вину на другого, читается как психологический комментарий к оправданиям Адама и Евы. Тезис Биона о морали, порождённой всезнанием и подменяющей различение истины и лжи диктаторским делением на правильное и неправильное, представляет собой сильную диагностику законничества и фарисейства, а описание жестокого Сверх-Я у Бренмана есть точный портрет бога-обвинителя, которого Евангелие называет не Богом, а клеветником братьев.

При всём этом антология вызывает серьёзные вопросы, и начать стоит с методологических. Почти все выводы авторов покоятся на единичных клинических случаях, истолкованных тем же аналитиком, который их ведёт. Альтернативные интерпретации редко проверяются, а сам материал, будь то скрипка, стул, вертолёт во сне или клизма в детстве, слишком часто сводится к заранее известному набору частичных объектов, гениталий и фекалий. Спиллиус сама предостерегает от «ригидно символической» интерпретации, но многие тексты сборника этому предостережению не следуют. Глассер описывает пациента, который симулировал нужные аналитику инсайты, и невольно наводит на вопрос, не симулирует ли иногда и сама теория. Реконструкции младенческой психики, от садистических фантазий о вторжении в тело матери у Кляйн до «примитивных агоний» Винникотта, остаются гипотезами, выведенными из взрослого материала. Только Солмс, Фонаги и Таргет пытаются опереться на эмпирические исследования, и то Солмс явно опережает данные, когда говорит о поразительной совместимости нейронауки с теорией сновидений Фрейда. Эпистемологически антология и вовсе тянет в противоположные стороны: Солмс стремится укоренить психоанализ в естественной науке, а Парсонс объявляет понятия детства, сексуальности и даже научные факты культурными конструктами. Составитель этого противоречия не замечает и не обсуждает.

Богословски самый глубокий вопрос касается антропологии и вины. Горизонт британской школы последовательно имманентен. Источник человеческой разделённости она помещает либо в биологию, как врождённые инстинкт смерти и зависть у Кляйн и Розенфельда, либо в провалы окружения, как недостаток материнской заботы у Винникотта, Хана и Фэйрберна. Характерно, что сама школа колеблется между этими двумя полюсами, и в антологии они прямо сталкиваются: Розенфельд говорит, что внешние факторы часто незначительны, а Фонаги и Таргет показывают разрушительную силу травмы от самой фигуры привязанности. Кляйнианский пессимизм ближе к августиновскому реализму, но натурализует зло как биологическую данность, а не повреждение доброго творения. Средовая линия, напротив, почти снимает вопрос о моральной ответственности и рискует переложить вину на матерей, что отмечает уже Хан. Ни в одном тексте нет мысли о том, что корень разделённости лежит в отвернувшейся от Бога воле. Соответственно, вина почти везде понимается как интрапсихический факт: как депрессивная тревога о повреждённом объекте, как ощущение «плохости» собственной любви, как защита или как карающее Сверх-Я. Психоанализ здесь проводит ценные различения между здоровой и патологической виной, и они близки к апостольскому различению печали ради Бога и мирской печали, производящей смерть. Но разрешение вины мыслится как «возмещение», которое совершает сам субъект, как интеграция отщеплённых частей или как стремление «подружить» пациента с неприемлемым в себе. Последнее может быть благом там, где речь идёт о детских страхах и стыде, но становится проблемой, когда на место прощения и преображения встаёт простая терпимость к желаниям. Знаменательно, что одним из немногих голосов, признающих реальность вины, оказывается Глассер, настаивающий, что вина его пациента обоснованна. В случае Генриэтты у Фонаги и Таргет убийство почти полностью переведено на язык ментальных состояний, и признание в нём на четвёртом году анализа звучит как исповедь без отпущения. Случай мистера Б. у Бриттона позволяет сформулировать эту границу острее всего: психоанализ способен распознать, что убеждённость человека в собственной проклятости есть симптом, и это пастырски очень ценно, но он не может возвестить ему прощение. Бренман, описывая, в чём нуждается меланхолик, сам того не замечая, описывает нужду в благодати: в Том, Кто любит, несмотря на утрату совершенства, и говорит на языке достижения, а не обвинения. Евангелие соглашается с этим диагнозом, но предлагает не лучший внутренний объект, а реальное примирение с Богом, Который оправдывает нечестивого.

С этим связан и способ, которым антология обращается с религией. Прямого разговора о Боге и Церкви в ней нет, но религиозные темы появляются постоянно, почти всегда как объект психологического истолкования. Бог выступает у Бренмана образом жестокого Сверх-Я, у Кляйн частью расщеплённого Я психотика, у Винникотта единение с Богом стоит рядом с поиском небытия, у Перельберг через «Тотем и табу» проступает фрейдовская генеалогия жертвенной трапезы, у Болласа вера оказывается продолжением ранней симбиотической связи. Многие из этих прочтений законны там, где речь идёт о бреде или патологической религиозности: пастырь знает, как болезнь присваивает себе язык веры. Однако из происхождения потребности нельзя делать вывод о природе её предмета, и генетическое объяснение веры, которое авторы предлагают как само собой разумеющееся, остаётся философским допущением, а не клиническим открытием. Замечание Болласа о Христе особенно показательно: для евангельского читателя порядок здесь обратный, Христос не становится святым оттого, что в Нём признали трансформирующую силу, а преображает потому, что Он свят. Вместе с тем у того же Болласа есть ценнейший материал для богословия: его описание того, как человек всю жизнь ищет объект, который его пересоздаст, и сакрализует его, по существу есть феноменология идолотворчества, созвучная словам о беспокойном сердце, не находящем покоя, пока не успокоится в Боге. Психоанализ здесь, сам того не желая, свидетельствует о той жажде, которую не способен утолить.

Отдельного упрёка заслуживает редакторская работа. Введения Старовойтова представляют собой реферативный пересказ статей с обильными цитатами, но без историко-критического аппарата. Не объяснено, кто и по какому принципу составил список «тридцати лучших» работ, почему в британскую антологию вошли венская основательница «классического» лагеря Анна Фрейд и южноафриканец Солмс, почему в первой книге так явно преобладают кляйнианцы и почему нет ни одного текста Балинта. Тематический порядок, при котором Милнер 1952 года стоит после Бриттона 2004 года, затрудняет понимание исторического развития, а вводных статей к разделам нет. Особенно ощутимо отсутствие комментария к текстам, которые требуют исторической дистанции. Статья Лиментани с её рассуждениями о «подлинном гомосексуалисте» и упоминанием аверсивной терапии в библиографии нуждается во врезке, и вместе с тем противоречие между ним, Фэйрберном и Парсонсом, который допускает, что гомосексуальное отношение может и не быть перверсией, оставлено читателю без всякого ориентира. Конструктивистский релятивизм Парсонса, у которого пуританское учение о первородном грехе в детях упоминается лишь как сменившийся исторический взгляд на детство, тоже требовал бы хотя бы указания на его спорность. Уместно было бы упомянуть и о том, что Масуд Хан в 1988 году был исключён из Британского психоаналитического общества за профессиональные и этические нарушения. Наконец, перевод. Он выполнен тяжёлым, калькирующим языком («нежели чем», «откликаемость», «скрытые смыслы», «задумчивость» вместо принятого «ревери», «расстройство» вместо «срыва» в заглавии Винникотта), изобилует непоследовательной передачей имён (Сандлер, Сэндлер и Сендлер в колонтитулах, Фонаги и Фонажи, искажённое имя Масуда Хана) и следами неисправленного распознавания текста, опечатками в датах и библиографиях. Встречаются и смысловые неточности: о Перл Кинг во введении говорится в мужском роде, а Милнер приводит библейский пример о человеке, в которого после изгнания беса вошли «семеро бесов», смешивая притчу о возвращении нечистого духа с исцелением Марии Магдалины. Редакция этого не оговаривает.

Всё сказанное не отменяет главного. Антология «Британская школа психоанализа» — серьёзный и нужный труд, который вводит в русский научный оборот корпус основополагающих текстов одной из самых плодотворных традиций XX века. Для богословского клуба её ценность состоит не в том, что она отвечает на вопросы веры, а в том, что она с клинической точностью описывает ту человеческую реальность, к которой обращено Евангелие: внутреннюю разделённость, неспособность принять доброту, бегство от взаимности, обвиняющий голос внутри и отчаянную нужду быть любимым как личность. Читать её следует с открытыми глазами, принимая лучшее из её наблюдений как свидетельство общей благодати и материал для душепопечения, но ясно различая трансформацию, которую обещает возвращение к материнской связи, и преображение, которое Писание связывает с новым творением во Христе. Психоанализ может многое рассказать о том, как человек ищет и теряет любовь. Он не может сказать, что эта любовь уже явлена и что вина, о которой он так тонко пишет, может быть не переработана, а прощена.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!