Есть книги, которые читаются как памятник собственной эпохе и одновременно как ключ к её пониманию, и «Грамматика цивилизаций» Фернана Броделя принадлежит именно к этому редкому роду. Её автор, один из самых влиятельных историков XX столетия, вырос в лотарингской деревне, молодым учителем более десяти лет преподавал в лицеях французского Алжира, затем читал лекции в только что основанном университете Сан-Паулу, а годы Второй мировой войны провёл в немецком плену, где почти по памяти писал диссертацию о Средиземноморье эпохи Филиппа II, вышедшую в 1949 году и сразу изменившую представления о том, как можно писать историю. Ученик и наследник Люсьена Февра, Бродель возглавил журнал «Анналы» и VI секцию Практической школы высших исследований, преподавал в Коллеж де Франс, создал Дом наук о человеке и незадолго до смерти в 1985 году был избран во Французскую академию. Его имя навсегда связано с понятием большой длительности, longue durée, то есть с убеждением, что под пеной событий скрываются медленные, почти неподвижные структуры географии, хозяйства и коллективного сознания, которые и составляют подлинную ткань истории. Русский читатель получил «Грамматику» в 2008 году в издательстве «Весь мир», в переводе по позднему французскому изданию, с предисловием Мориса Эмара и с короткой издательской заметкой, которая не без гордости указывает, что последние главы книги посвящены России и СССР и потому имеют прямое отношение к отечественным спорам о цивилизационном подходе.
Чтобы правильно читать эту книгу, необходимо помнить о её происхождении, и Эмар в своём предисловии рассказывает эту историю обстоятельно. В конце 1950-х годов во французских лицеях была введена новая программа для выпускных классов, предлагавшая вместо привычной событийной истории курс об основных цивилизациях современного мира. Бродель взялся написать для неё учебник и выпустил его в 1963 году; однако текст оказался слишком сложным для школы, учителя, привыкшие к «фактам», встретили его настороженно, программу вскоре свернули, и книга надолго исчезла из обращения, пока в конце 1980-х её не переиздали уже как самостоятельный труд под нынешним названием. Отсюда двойственность, которая сопровождает читателя на каждой странице: перед нами одновременно сжатое изложение зрелой методологии крупнейшего историка, написанное между двумя изданиями «Средиземноморья» и первым томом «Материальной цивилизации», и школьное пособие с тезисами, выделенными курсивом, риторическими вопросами, учебными повторениями, а также с газетной злободневностью 1961–1962 годов и постскриптумами 1966 года. Сам Бродель, как показывает помещённая перед введением газетная статья 1983 года, был убеждённым педагогом, для которого история должна не питать национальную гордость, а помогать понять мир. Главная задача книги поэтому вполне определённа. Бродель хочет объяснить современность не через вчерашние события, а через долгое прошлое, показать, что за политическими картами 1960-х годов стоят цивилизации, которые старше государств, идеологий и режимов, и что понять ислам, Китай, Индию, Африку, Америку или Россию невозможно, не понимая той «грамматики», по которой каждая из этих великих общностей строит свою жизнь.
Метод аргументации задан во введении, озаглавленном «История и настоящее». Бродель предлагает объяснять мир трижды: сначала через ближайшую историю, начавшуюся в 1914 году, затем через медленную историю цивилизаций и, наконец, через выделение главных проблем текущего момента, то есть через осторожный прогноз. В основе лежит знаменитая для его школы мысль о множественности исторического времени: есть стремительное время событий, есть удлинённое время эпизодов и конъюнктур и есть медленное, ленивое время цивилизаций, и подлинное понимание возникает лишь тогда, когда историк совмещает эти разные ритмы, подобно тому как из спектральных цветов складывается белый свет. Уже здесь видна сильная сторона замысла: вместо одной линии прогресса читателю предлагается многоуровневая картина, в которой прошлое не исчезает, а продолжает действовать в настоящем, только с разной скоростью.
Первый раздел, давший имя всей книге, представляет собой теоретическое ядро и, пожалуй, наиболее долговечную её часть. Бродель начинает с истории слова: «цивилизация» оказывается неологизмом XVIII века, рождённым в кругу Тюрго и Мирабо-старшего, первоначально противопоставленным варварству и мыслившимся в единственном числе, как общий путь человечества к просвещению. Затем слово начинает соперничать с «культурой», особенно в немецкой традиции, где культура понималась как духовное, а цивилизация как техническое и внешнее, а примерно с начала XIX века появляется и множественное число. Бродель приветствует этот переход: множественность цивилизаций означает отказ от высокомерной идеи единственной правильной цивилизации, и современная мысль, по его словам, уже не берётся указывать лучшую из них. Он полемизирует с Раймоном Ароном, полагавшим, что эпоха цивилизаций подходит к концу: Запад распространяет по миру не всю свою цивилизацию, а лишь индустриальную технику, а техника ещё не создаёт общей души. Для себя Бродель принимает различение, заимствованное у антропологов: культура есть цивилизация, ещё не достигшая зрелости, лишённая городов и сложной иерархии.
Вторая глава даёт четыре последовательных определения цивилизации через смежные науки о человеке. Как пространство цивилизация есть пейзаж, в который труд поколений вложен как капитал, причём Бродель отвергает грубый географический детерминизм, остроумно возражает Тойнби, что в полярных льдах и пустынях есть и вызов, и ответ, но нет цивилизации, и подчёркивает, что всякий ответ, освобождая от одной зависимости, подчиняет другой: западная цивилизация, например, есть цивилизация пшеницы. Как общество цивилизация опирается на иерархию и города и переживает те общественные формы, которые её несут. Как экономика она подчинена ритмам демографии и хозяйственных циклов и живёт тратой излишков. Наконец, как коллективное мышление она есть унаследованный от предков мир верований, страхов и неосознанных установок, и именно здесь Бродель произносит фразу, которая для богословского читателя является ключом ко всей книге: «Религия в этом смысле представляется наиболее сильной характерной чертой цивилизаций, она одновременно их прошлое и настоящее». В той же главе он признаёт, что христианство утверждается как основная реальность западной жизни, накладывающая отпечаток даже на атеистов, и тут же формулирует противоположный тезис: развитие западной цивилизации со времён греческой мысли шло в направлении рационализма, то есть «освобождения от религиозности». К этому напряжению нам ещё предстоит вернуться.
Третья глава теоретического раздела посвящена преемственности. Её центральная формула звучит предельно просто: «Цивилизация — это всегда прошлое, определенное живое прошлое». На поверхности сменяют друг друга культурные конъюнктуры, Возрождение, барокко, романтизм, подобно сменяющимся театральным программам; глубже действуют структуры, то есть религиозное чувство, отношение к смерти, к труду, к семье, к женщине, к удовольствию. Выше великих мыслителей и учёных Бродель ставит основателей мировых религий, называя Будду, Христа и Мухаммада «звездам первой величины», и уже это соседство многое говорит о его оптике. Самым плодотворным понятием главы оказывается заимствованная у Марселя Мосса идея отказа: цивилизация определяется не только тем, что она принимает, но прежде всего тем, что она упорно отвергает. Примерами служат отказ Италии, Испании и Франции от Реформации, отказ развитых стран от марксизма и, в особенно спорном изложении по Ф. Гренару, падение Константинополя в 1453 году, которое представлено как сознательный выбор греков, предпочевших турок латинянам. Внутренние «разделения» Бродель прослеживает по Мишелю Фуко и Альберто Тененти: Средневековье видело в безумце таинственного посланца Бога, а XVII век стал его изолировать; XV и XVI столетия постепенно отделили Запад от средневекового христианского понимания смерти как перехода в подлинную жизнь. Насильственные же столкновения цивилизаций, по Броделю, обычно оказываются тщетными: побеждённый сохраняет самобытность, как показывает африканский синкретизм в Бразилии. Раздел завершается предостережением против лёгких обобщений философии истории в духе Шпенглера и Тойнби и призывом проверять всё картами, цифрами и хронологией.
Второй раздел, «Цивилизации за пределами Европы», композиционно важен: Бродель сознательно начинает не с Европы, чтобы, как он сам поясняет позднее, отстраниться от неё и показать, что она не является центром мироздания. Первая часть посвящена исламу. Это, вслед за Альфредом Вебером, «вторичная» цивилизация, наследница древнего Ближнего Востока, подобно тому как христианство наследует Риму; ислам, по Броделю, вдохнул новую жизнь в тысячелетнюю восточную культуру, для которой эллинизм был лишь затянувшимся колониальным эпизодом, и именно поэтому арабские завоевания оказались столь быстрыми. Жизнь Мухаммада изложена с подчёркнутым сочувствием, Коран описан через красоту и музыку текста, а на вопрос о том, не было ли возведение Каабы к Аврааму политическим расчётом, Бродель отвечает встречным вопросом, не обладают ли религии собственной логикой и собственной истиной. Ислам предстаёт религией города, дороги и каравана, «промежуточный континент» между тремя людскими массивами, страдающим хронической нехваткой людей, из которой автор выводит и его терпимость, и его рабовладельческий характер. Глава о величии и закате различает конец могущества и конец динамизма, называет золотой век с IX по XII столетие исламским Ренессансом, кратко и ясно излагает философию от аль-Кинди до Аверроэса, зажатую между Аристотелем и Кораном, и объясняет остановку не победой аль-Газали над философами, а утратой Средиземного моря. Последняя глава об исламе переходит к деколонизации, панарабизму, нефти и демографическому взрыву и заключает, что ислам способен к обновлению: христианство, напоминает Бродель, тоже с трудом принимало перемены.
Вторая часть посвящена Чёрной Африке. Затем, после Эфиопии с её древним христианством, следуют зоны леса и саванны, «пустоты» материальной культуры, ранняя металлургия и искусство Бенина, средневековые империи на границе с исламом, работорговля, первенство в которой Бродель честно признаёт за исламским миром, не снимая при этом вины с Европы, и колониальный раздел. Вторая глава о современной Африке рассматривает «негритюд», роль анимизма и культа предков, вытесняемых в городах христианством и исламом, экономическую зависимость от сырья, нехватку кадров и молодую литературу на европейских языках, которую автор сравнивает с первыми латинскими писателями римской Галлии. Через «Чернокожего ребёнка» Камары Лайе Бродель показывает, что Африка меняется, но остаётся собой, и замечает, что в необъяснимых вещах, может быть, и состоит особый секрет каждой цивилизации.
Третья часть, о Дальнем Востоке, открывается одной из самых ярких глав книги. Единство региона создаёт не природа, а материальная цивилизация растительного мира, прежде всего рис, который не требует пастбищ и севооборота, поглощает ручной труд и рождает огромную плотность населения. Теорию Виттфогеля об ирригационном деспотизме Бродель считает упрощённой, а кочевников, при всех катастрофах, постигших Пекин и Дели, не признаёт главной причиной консерватизма. Главная причина в том, что раны здесь «слишком хорошо зарубцовываются»: завоевания не меняют ни форм мышления, ни социальных структур. И здесь звучит формула, на которой держится вся азиатская часть: «В противовес Западу, который четко разделяет человеческое и божественное, Дальний Восток не знает этого различия». Государство, мораль, философия и социальные отношения пронизаны священным, и потому, спрашивает автор, как реформировать общество, если его устройство утверждается божественной сущностью? Глава о классическом Китае с большой тонкостью описывает религиозный синкретизм, в котором суеверие уживается с позитивизмом, культ предков, рациональную мораль порядка конфуцианства, мистический поиск бессмертия даосизма и замечательную историю буддизма, сначала понятого через даосский словарь, так что нирвана переводилась как пребывание бессмертных, и лишь позднее распознанного в своём подлинном отличии. Далее следуют небесный мандат, мандарины как технократы, экспедиции Чжэн Хэ и парадокс Нидэма: наука развивалась, а техника отставала, ибо, как сказано в первом разделе, человек ничего не стоил при таком изобилии рабочих рук. Глава о Китае XIX–XX веков проводит читателя через столетие унижений к Новому Китаю, и здесь, как мы увидим, учебник оказывается наиболее уязвимым. Глава об Индии описывает её как наслоение несводимых друг к другу прошлых эпох, от ведийской к индуистской и исламо-индуистской Индии, затем к английскому владычеству, Ганди, разделу 1947 года и Индии Неру, причём индуизм прямо назван главным препятствием для любого развития. Обзор Индокитая, Индонезии, Филиппин и Кореи сопоставляет внутренние моря Азии со Средиземноморьем, а глава о Японии рисует страну, которая всегда переделывала себя по чужому образцу и при этом оставалась сугубо японской, от китайского влияния эпохи Нара до сёгуната, закрытия страны, отчасти вызванного страхом перед христианством, и революции Мэйдзи, проведённой самой традиционной сакральной властью.
Третий раздел, «Европейские цивилизации», распадается на три части: собственно Европу, Америку и «другую Европу», то есть Россию. Европейская часть начинается с главы «Пространство и свободы». Европа, этот небольшой азиатский мыс, сначала должна была создать защищённое пространство, отбиваясь в V–XIII веках от варваров, мадьяр, норманнов и ислама; именно в этой обороне, по Броделю, христианству пришлось выработать идею священной войны, выразившуюся в крестовых походах. Феодализм понят как защитная, местная реакция на распад каролингской первой Европы, а при политической раздробленности сохранялось культурное единство христианского мира. Затем Бродель вводит различение, которое сам считает ключом к европейской истории: свободы во множественном числе, то есть привилегии крестьянских общин, городов и сословий, и свобода как принцип, применимый ко всякому человеку. Территориальное государство подавляет городские вольности, XVII век проводит массовое заточение бедных, в противоположность средневековому взгляду на нищего как на возможного посланца Христа, а либерализм, разоблачённый как групповая борьба за привилегии, всё же остаётся идеалом западной цивилизации.
Вторая глава европейской части, «Христианство, гуманизм, научная мысль», для богословского клуба является центральной. Её отправная точка выражена в признании: «Христианство Запада было и остается важнейшей составной частью европейской мысли и даже рационализма, который возник из христианства и одновременно против него». Европеец, даже неверующий, остаётся, по слову Монтерлана, «христианской крови», и Бродель подчёркивает, что нынешний европеец, в массе своей атеист, по-прежнему живёт христианской этикой. Следует исторический очерк: укоренение веры в средиземноморском римском пространстве, соборы и Отцы, Августин как своего рода предтеча Декарта, Церковь, которая к V веку спасает античный мир, спасая самоё себя, обращение варваров, борьба за инвеституру, монашеская колонизация деревни, нищенствующие ордена в городах, катары, соборное движение, Тридент, янсенизм и неверие XVIII века. Особенно значим тезис о постоянной дехристианизации масс и живучести языческих верований, которые Церковь лишь прикрывала лёгкими одеяниями, так что евангелизацию даже в христианской стране приходилось начинать заново. Далее разобраны три гуманизма. Гуманизм Возрождения есть диалог языческого Рима с Римом Христа; опираясь на Февра, Бродель отвергает представление об атеистическом Ренессансе, ибо философский атеизм в XVI веке был почти немыслим, и называет Возрождение культурным, а не философским предательством. Гуманизм, по его определению, возвеличивает человека, освобождает его, «но при этом уменьшает долю божественного, хотя и не забывает Бога полностью», и потому он есть плод человеческой гордыни. Протестантский гуманизм представлен контрастными портретами Лютера и Кальвина, гипотезой о совпадении конфессиональной границы со старым римским лимесом, суровым рассказом о протестантской нетерпимости к анабаптистам и Сервету и картиной эволюции победившего протестантизма к свободе совести, исторической критике и пиетизму, с выводом, что протестант всегда остаётся наедине с Богом. Третий гуманизм вдохновлён Французской революцией, описанной как многоступенчатая ракета и как своего рода Евангелие XIX века со своими святыми и мучениками. Завершает главу вопрос о том, почему мировая наука родилась только на Западе; ответ дан через смену трёх систем мира, от Аристотеля к Декарту и Ньютону и далее к Эйнштейну, и через экономический подъём, без которого научная мысль Китая так и не перешла порог.
Глава об индустриализации показывает, что изобретения сами по себе ничего не решают, объясняет английский взлёт совокупностью экономических и социальных условий и не скрывает, что хлопковая промышленность питалась работорговлей и разрушением индийского ткачества. Социальный вопрос разобран в трёх фазах, от пророков вроде Сен-Симона, Маркса и Прудона к рабочим организациям и государственному регулированию, а главной ошибкой европейского социализма названа его неспособность остановить войну 1914 года. Глава о «составляющих Европы» говорит о блестящем единстве искусства и мысли, о надёжном единстве экономики и о проблематичном, алеаторном единстве политики и заканчивается призывом не строить Европу без мистики, идеологий и религиозных верований, которые ещё бурлят в её недрах.
Американская часть смотрит на Латинскую Америку глазами её литературы, от «Мартина Фьерро» до дневника Каролины Марии де Жезус, говорит о пьянящем пространстве, о расовом почти братстве, о монокультурных хозяйственных циклах и о католицизме, примитивном, полном чудес и смешанном с индейскими и африканскими обрядами; здесь же приведено наблюдение Эмиля Леонара, что духовная ситуация континента напоминает Европу накануне Реформации. Соединённые Штаты описаны как путешественник без багажа, как история последовательных «шансов» — побережья, моря, Дальнего Запада, — а затем индустриализации и урбанизации. Именно здесь Бродель пишет одну из самых тёплых страниц о протестантизме: Американский Запад завоёвывали в основном протестанты, их вера оказалась единственной, способной выдержать стихийное движение масс в новые пространства, и это, по его словам, одна из самых прекрасных страниц в истории протестантства. Далее разобраны расовый вопрос как внутренняя колония, путь от трестов к «компенсирующей власти», изоляционизм и американский роман, а отдельная глава об «английском миропорядке» обозревает Канаду с её неассимилируемой французской общиной, сохранённой духовенством, Южную Африку с фронтиром и апартеидом и самые английские из доминионов, Австралию и Новую Зеландию, однородность которых куплена исчезновением коренного населения.
Заключительная часть посвящена России как «другой Европе». Бродель описывает лес и степь, Киевскую Русь как торговое государство пути «из варяг в греки», её упадок после 1204 года и рождение великороссов на северо-востоке. Подраздел о православии открывается формулой, исполненной уважения к значению веры: «Приняв православие, Киевская Русь на века определила будущее страны». Однако различия между католичеством и православием автор предлагает не разрешать, а объяснять, и уверен, что эти различия объясняются историей: западная Церковь унаследовала от Рима всемирные структуры, латынь, централизацию и ответственность за общество, а византийская жила под властью сильной империи и была ограничена духовной сферой. Затем следуют рассуждения о языке, о словах «правда» и «истина», о литургии, о Хомякове и о расколе XVII века. История Московского государства рассказана через симбиоз с Ордой, «собирание» земель, вторичное закрепощение, крестьянские войны и двойственность страны, современной перед лицом Европы и средневековой внутри. Последняя глава учебно излагает марксизм и ленинизм, объясняет сталинизм прежде всего как драму слаборазвитости, говорит о гуманизации после 1953 года, о массовом образовании, науке, соцреализме и о том, что режим избрал не прямое отрицание Бога, а громогласное утверждение человека, и делает вывод, что СССР 1962 года принадлежит к той же цивилизации, что и Россия 1917 года, а значит, к цивилизации европейской. Книга заканчивается не обобщающим заключением, а хроникой 1966 года, и это отсутствие итогового синтеза характерно для её учебной природы.
Кому может быть полезен этот труд? Прежде всего студентам истории, богословия и религиоведения, которым нужен компактный и ясный вход в методологию школы «Анналов»: первый раздел книги, особенно понятия большой длительности, структуры, конъюнктуры и отказа от заимствования, можно рекомендовать как образцовое введение, написанное самим создателем этих понятий и потому лишённое пересказа из вторых рук. Преподавателям семинарий и библейских институтов книга даст широкий фон для курсов церковной истории и миссиологии: она помогает увидеть, что Евангелие всегда входит в мир, уже организованный пространством, хозяйством и древними верованиями, и что история миссии в Китае, Индии, Японии, Африке или Латинской Америке не может быть понята без этой глубинной грамматики. Пасторам и проповедникам, служащим в секулярном обществе, полезны страницы о христианской основе европейского атеизма, о постоянной необходимости заново евангелизировать номинально христианские массы и о двух уровнях религиозной жизни, элитарном и народном. Миссионерам и служителям, работающим в исламском или азиатском контексте, будут интересны главы об исламе как религии города и дороги и о китайском синкретизме, где история перевода буддийских понятий на даосский язык служит прекрасным предостережением для всякого переводчика Писания. Для участников клуба, живущих в русскоязычной и одновременно американской среде, особую ценность имеют параллельные главы о России и о Соединённых Штатах: в первой православие показано как главный маркер «другой Европы», во второй фронтирные баптисты и методисты предстают творцами американского образа жизни. Наконец, мирянам, ищущим интеллектуальных ответов, книга даст важное свидетельство светского учёного о месте христианства в истории, если помнить, что многие «современные» главы описывают мир 1962 года.
Достоинства книги значительны и бесспорны. Первое и главное состоит в её интеллектуальной архитектуре. Бродель предлагает не перечень народов и дат, а единую сравнительную схему, по которой разобрана каждая цивилизация: пространство и материальная жизнь, история, религия, политика, общество, современность, и постоянные параллели, вроде сопоставления эпохи Борющихся царств с Грецией, мандаринов с технократами или внутренних морей Азии со Средиземноморьем, делают картину мира по-настоящему связной. Второе достоинство — понятие отказа от заимствования, которое позволяет объяснить, почему техника распространяется легко, а цивилизации так упорно сохраняют свою идентичность; этот тезис, высказанный в разгар веры в неизбежную вестернизацию, в главном подтвердился, и прогноз, что цивилизации цепко держатся за свою самобытность, выглядит после 1991 года почти провидческим, как и вывод о том, что технический Запад не сможет стать единственной цивилизацией мира. Третье достоинство — серьёзность в отношении религии. Для историка, далёкого от церковной веры, Бродель удивительно настойчиво утверждает, что религия есть самое глубокое и устойчивое в жизни цивилизаций, что христианство создало этику и даже атеизм Европы, что Реформация в основе имела «подъём духовных вод», что протестантская проповедь на фронтире сохраняла негасимым пыл людей, а гуманизм, отодвигающий Бога, есть плод гордыни. Это ценное свидетельство со стороны: апологет, говорящий о христианских корнях Запада, может опереться здесь на авторитет, которого никто не заподозрит в конфессиональной ангажированности. Четвёртое достоинство — множество тонких частных наблюдений: различение свобод и свободы, анализ проблемы атеизма Ренессанса как урок против анахронизма, объяснение революции Мэйдзи через традицию, а не вопреки ей, парадокс науки без техники в Китае, сравнительная социология католических и протестантских обществ, где в первых открыто противостоят верующие и неверующие, а во вторых граница размыта, и, наконец, предупреждение об обуржуазивании американских протестантских церквей, утрачивающих связь с городскими бедняками. Пятое достоинство — стилистическое: свидетельства путешественников XVII века, записки Бабура, латиноамериканские романы и личные воспоминания о Бразилии придают даже учебному тексту обаяние большого рассказа. Наконец, заслуживает уважения и его честность в неудобных темах: он признаёт исламское первенство в работорговле, не скрывая европейской вины, называет апартеид драмой без видимого решения и прямо пишет о диктатуре и преследовании художников в СССР.
Вместе с тем книга требует и серьёзного критического разговора, причём начать его следует с главного, с места религии в концепции. Бродель называет религию сильнейшей чертой цивилизаций, но помещает её в рубрику коллективного мышления, рядом со страхами, предрассудками и неосознанными установками; она для него есть структура долгого времени, социальный цемент и мыслительный инструментарий, но никогда не отношение человека к живому Богу, говорящему в истории. Вопрос об истине откровения последовательно вынесен за скобки, и это можно было бы принять как законное методологическое самоограничение историка, если бы за ним не стояли вполне определённые ценностные предпочтения. Когда Христос оказывается одной из звёзд первой величины в одном ряду с Буддой и Мухаммадом, лишь немного выше Сократа, Конфуция и Маркса, а различия между католичеством и православием объявляются вопросом не истины, а истории, перед нами уже не нейтральный метод, а скрытая философия религии, для которой вера есть функция цивилизации. С евангельской позиции именно здесь проходит главная граница: христианство не может быть понято как одна из душ, которыми облекаются уже существующие цивилизации, ибо его центр составляет не культурная преемственность, а воплощение, Крест и Воскресение Иисуса Христа, событие, которое по самой своей природе не сводится к большой длительности. Показательно, что Бродель возводит христианство к Римской империи и почти не упоминает его ветхозаветный корень, то есть Израиль, без которого Церковь непостижима; показательно и то, что противопоставление христианина, который хочет избежать смерти, буддисту, который хочет уйти от жизни, обходит молчанием христианскую надежду на воскресение и вечную жизнь.
Отсюда вытекает и внутреннее противоречие концепции. Христианство объявлено основной реальностью западной жизни, но телос этой жизни описан как рационализация и освобождение от религиозности, так что вера оказывается одновременно фундаментом и тем, от чего здание постепенно освобождается. Секуляризация выступает у Броделя как сущностная черта и достижение Запада, отделение Церкви от государства служит признаком подлинной демократии, индуизм назван главным препятствием для любого развития, а эволюция протестантизма от догматической строгости к исторической критике и деизму, к религиозному чувству без теологии, подаётся как естественная зрелость. Для евангельского читателя это прямая оценка либерального протестантизма как нормы, с которой трудно согласиться: то, что автор считает зрелостью, многие поколения верующих назвали бы размыванием. При этом сам Бродель даёт материал для возражения, когда спрашивает, не ответственно ли западное христианство частично за европейский рационализм, и когда признаёт, что Запад, в отличие от Дальнего Востока, различает человеческое и божественное. Если это различение, восходящее к библейскому учению о Творце, отличном от творения, и к евангельскому «Богу Божие, а кесарю кесарево», действительно является условием западной динамики, то естественно было бы поставить вопрос о христианских, а не только экономических корнях западной науки, вопрос, который давно обсуждается в историографии от Уайтхеда до Яки. Бродель же, спрашивая, почему мировая наука возникла только на Западе, отвечает почти исключительно через экономический подъём и капиталистическую среду, а тезис Вебера о связи протестантизма с капитализмом и наукой отводит одной фразой как источник сектантской гордости, не утруждая себя аргументами.
Не меньше вопросов вызывает изложение конкретных страниц церковной истории. Падение Константинополя, пересказанное по Гренару как сознательная сдача города, в которой Византийская церковь будто бы сама призвала врага, представляет собой одностороннюю и полемически заострённую версию, не учитывающую ни разграбления города латинянами в 1204 году, ни вынужденного характера унионных переговоров, ни реальной слабости западной помощи. В главе о Реформации богословские мотивы — оправдание верой и авторитет Писания — едва затронуты, Лютер психологизирован как «крестьянин» по духу, протестантские казни описаны с моральным негодованием, а католические — как имеющие свою логику, если не милосердие. Для баптистского читателя отдельно бросается в глаза смешение анабаптистов-меннонитов с английскими баптистами: последователи радикальной Реформации будто бы под именем меннонитов перебрались в Америку, основали колонию в бухте Провидения и стали одной из главных конфессий США, хотя Провиденс связан с Роджером Уильямсом и баптистами, а не с меннонитами. Высокая оценка фронтирного евангелизма соседствует со сниженным образом его богословия как эмоционального, индивидуалистического и обращённого к поступкам, а не к вере. В разделе о православии рядом с верными наблюдениями о византийской иконографии Распятия стоят явные ошибки: Страстная седмица на Востоке будто бы проходит под знаком радости, хотя это время строжайшего поста и скорбных служб, Хомяков привлечён в поддержку тезиса об индивидуальности православия, тогда как его учение о соборности утверждает прямо противоположное, сторонники реформы XVII века названы отлучёнными от Церкви, хотя отлучены были как раз противники никоновских исправлений, а Сталину приписано восстановление патриаршества, восстановленного ещё Собором 1917–1918 годов. Часть подобных неточностей, вероятно, лежит на совести перевода и редактуры русского издания, где встречаются и искажённые даты, и перепутанные имена, но для читателя, не владеющего предметом, это различие неразличимо, и потому книга нуждается в осторожном обращении.
Третья линия критики касается моральной оптики. Модернизационная норма, которой Бродель меряет все цивилизации, делает его временами слепым к цене модернизации. Самым тяжёлым примером служат страницы о Новом Китае: официальная статистика «большого скачка» приводится как свидетельство почти великолепного роста, неурожаи конца 1950-х годов объясняются прежде всего природой, а сам удар по оптимизму назван во многом несправедливым, тогда как сегодня известно, что голод тех лет был рукотворным и унёс десятки миллионов жизней. Сталинизм, объяснённый как драма слаборазвитости, получает аналитическое понимание, почти не сопровождаемое нравственной оценкой, о коллективизации, голоде и лагерях сказано очень мало, а исчезновение аборигенов Тасмании и Австралии описано через хрупкость их обществ, а не через насилие колонизации. Сама схема, в которой «культуры» стоят ступенью ниже «цивилизаций», ведёт к суждениям об Африке, неприемлемым для сегодняшнего читателя, включая итоговую оценку колонизации как в конечном счёте благотворной; и это противоречит декларированному в первом разделе отказу определять лучшую из цивилизаций. С евангельской точки зрения вопрос здесь не в политической корректности, а в том, что человек, сотворённый по образу Божию, не может быть растворён в «структурах» и демографических кривых, и историк, сказавший о Китае, что человек там ничего не стоил, слишком часто сам смотрит на людей глазами статистики.
Наконец, следует сказать о жанровых ограничениях. Бродель провозглашает недоверие к философии истории Шпенглера и Тойнби, но сам совершает обобщения того же масштаба, лишь подкрепляя их иным материалом; он настойчиво оговаривается против детерминизма, но фактически отдаёт первенство пространству, демографии, деньгам и морю, а идеи и верования объясняет через них. Учебный жанр заставляет его сжимать, утверждать без доказательств и опираться на вторичную литературу. Значительная часть текста, от пятилетних планов Неру до прогнозов о необратимой демократизации СССР, представляет сегодня скорее документ мышления 1960-х годов, чем анализ, и рецензент обязан это отметить, хотя и не ставить в вину методу, ибо сам Бродель честно предупреждал, что прогноз есть самая рискованная из трёх операций историка. Ценнее всего в книге её теоретическое ядро и «структурные» исторические главы, которые и через шестьдесят лет сохраняют силу.
В итоге «Грамматика цивилизаций» оказывается книгой, с которой богословскому клубу полезно спорить именно потому, что в ней многое верно. Бродель с редкой для светского учёного убедительностью показывает, что религия образует самый глубокий пласт человеческих обществ, что христианство сформировало Европу вплоть до её неверия и что цивилизации переживают режимы и идеологии. Но его история остаётся историей, в которой у Бога нет голоса, а вера описана как структура, а не как ответ на откровение. Евангельский читатель может принять его свидетельство о силе христианства в истории и одновременно напомнить, что эта сила, по слову апостола, есть не мудрость века сего, а сила Божия ко спасению всякому верующему; именно это измерение отсутствует в великолепной и односторонней грамматике Броделя, и именно его следует восполнять при чтении.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!