Поиск
Настройки
Тема

Буайе - Объясняя религию

Паскаль Буайе - Объясняя религию. Природа религиозного мышления
Это обзор книги «Буайе - Объясняя религию» Перейти к книге

Книга Паскаля Буайе «Объясняя религию. Природа религиозного мышления» принадлежит к числу тех трудов, без которых сегодня невозможно серьезно говорить о том, как наука конца XX века пыталась понять феномен веры. Вышедшая в 2001 году почти одновременно по-французски, под выразительным названием «И человек создал богов», и по-английски, как «Religion Explained», она стала своего рода манифестом молодой дисциплины, получившей название когнитивного религиоведения. Русский перевод Марии Десятовой появился в издательстве «Альпина нон-фикшн» при поддержке фонда «Эволюция», который открыто ставит своей целью популяризацию научного мировоззрения, и уже этот издательский контекст подсказывает, что отечественному читателю книга предлагается не как нейтральное исследование, а как просветительский текст, призванный объяснить веру извне. Сам Буайе, французский антрополог, учившийся в Париже и Кембридже, начинал как полевой исследователь: он долго работал среди народа фанг в Камеруне и Габоне, изучая традицию сказителей эпоса мвет и местные представления о колдовстве. Позднее он перешел к когнитивной психологии, работал в Национальном центре научных исследований Франции и в Кембридже, а затем обосновался в Вашингтонском университете в Сент-Луисе, где занимается психологией памяти и эволюционными основаниями общественной жизни. До «Объясняя религию» он уже изложил свою теорию в более специальной монографии о «естественности религиозных идей», а позднее распространил тот же подход на объяснение социальных институтов вообще. Перед нами, таким образом, не случайное популярное сочинение, а сжатое и доступное изложение исследовательской программы, над которой автор и его коллеги, прежде всего Дэн Спербер, Скотт Атран, Джастин Барретт, Томас Лоусон и Роберт Макколи, работали полтора десятилетия.

Главная задача, которую ставит перед собой Буайе, сформулирована с почти вызывающей ясностью: перевести религию из разряда тайн в разряд проблем, то есть научных задач, допускающих решение. Он отказывается и от классических объяснений религии, восходящих к Тайлору, Фрэзеру, Фрейду и Дюркгейму, и от популярных представлений, согласно которым вера утешает, объясняет мир, скрепляет общество или представляет собой простое легковерие. Метод автора состоит в том, чтобы искать корни религиозных представлений не в особом религиозном опыте и не в исторических первоистоках, а в универсальных свойствах человеческой психики, общих для верующих и неверующих. Психика, по Буайе, не чистая доска, а совокупность специализированных систем логического вывода, сложившихся в ходе естественного отбора; именно эти системы делают одни идеи легко усваиваемыми и запоминающимися, а другие обрекают на забвение. Автор с самого начала предупреждает, что не ищет «религиозного гена» или «религиозного инстинкта»: «Наличие нормального человеческого мозга еще не означает наличия в психике религии. Оно означает лишь возможность к ней обратиться, а это совсем другое». Отсюда ключевой методологический поворот книги. Вместо вопроса, как из одного исторического истока возникло многообразие религий, Буайе ставит обратный вопрос: почему из бесконечного множества идей, которые способно породить человеческое воображение, в разных культурах снова и снова закрепляется весьма ограниченный набор религиозных понятий. Религия в такой перспективе не «возникла» однажды, а непрерывно возникает в каждом сознании, и задача ученого состоит в том, чтобы описать фильтры этого отбора. Инструментарий для этого автор заимствует из теории мемов Докинза, но с важной поправкой: культурная передача есть не копирование, а реконструкция, и потому решающую роль играет психология умозаключений, а не сами идеи. Этот подход, восходящий к «эпидемиологии представлений» Спербера, определяет всю архитектуру книги.

Первая глава, «В поисках истоков», представляет собой обстоятельную расчистку территории. Открывается она чередой этнографических зарисовок, в которых колдовские дротики, карго-культ и кровь жертвенной козы стоят рядом с молитвой вездесущему Богу и верой в рождение от Девы, и уже этот прием задает интонацию всего труда. Затем Буайе последовательно разбирает четыре интуитивные гипотезы о происхождении религии. Против интеллектуалистской гипотезы он выдвигает два довода: людей интересует не происхождение зла вообще, а конкретные беды, что хорошо видно из классического примера Эванс-Притчарда о занде, у которых термиты объясняют, как рухнула крыша, а колдовство объясняет, почему она рухнула именно на этого человека; кроме того, религиозные «объяснения» порождают больше загадок, чем снимают. Против эмоциональной гипотезы он указывает, что религиозная картина мира часто страшнее безрелигиозной и что ритуалы, по-видимому, сами порождают тревогу, которую затем врачуют. Социальная гипотеза оказывается у него наследницей устаревшего функционализма, неспособного объяснить, зачем отдельный человек участвует в общем деле. Наконец, гипотезу «сна разума» он отвергает на том основании, что неопровержимых нелепостей бесконечно много, а реальные религиозные темы немногочисленны и повторяются. Здесь Буайе предлагает одну из самых глубоких инверсий книги: не религия существует потому, что люди ослабляют критерии истины, а критерии ослабляются потому, что определенные идеи уже кажутся правдоподобными. Тут же он заявляет, что вопрос об истинности религии выводится за рамки исследования, и обещает объяснить, почему вера держится вопреки появлению, как он пишет, более эффективных способов осмысления мира.

Вторая глава, «Как выглядят представления о сверхъестественном», содержит теоретическое ядро всей концепции. Буайе предлагает читателю своего рода тест на интуицию, сравнивая заведомо «неработоспособные» религиозные идеи, вроде всемогущего бога, существующего только по средам, с знакомыми и с экзотическими, но интуитивно «правдоподобными» представлениями. Как носитель языка чувствует грамматику, так и мы чувствуем скрытые правила, по которым строятся жизнеспособные религиозные понятия. Эти правила автор выводит из учения об онтологических категориях: человек, животное, растение, артефакт, природный объект суть для нашего сознания своего рода мини-теории с набором умозаключений по умолчанию. Религиозное понятие строится по формуле «категория плюс маркер», где маркер нарушает одно ожидание категории, а все прочие выводы сохраняются: призрак проходит сквозь стены, но видит, слышит и помнит, как человек. Такие «противоестественные», или контринтуитивные, понятия, как показали эксперименты Буайе и Барретта у фанг, тибетских монахов и западных студентов, запоминаются лучше, чем просто странные или обыденные. Однако двойные нарушения запоминаются уже хуже, и потому народная религия держится минимальной контринтуитивности, оставляя сложные конструкции «олитературенной теологии». Особенно примечателен разбор того, что Барретт и Кил назвали теологической корректностью: испытуемые на прямой вопрос утверждают, что Бог может внимать всему одновременно, но при пересказе истории спонтанно представляют, как Он помогает сначала одному, а затем другому. Вывод автора точен: «Из этого следует, что теологическая концепция не вытеснила спонтанную и, более того, они по-разному хранятся в сознании». Глава завершается признанием, что серьезная религия и несерьезные образы, вроде Санта-Клауса, устроены одинаково, и вопросом о том, что же придает первой ее особую значимость.

Третья глава, «Какой разум для этого нужен», погружает читателя в когнитивную психологию. Сквозной метафорой служит поместье Пемберли из романа Джейн Остин, где гость наслаждается безупречным сервисом, не видя десятков слуг: так и мы не видим «кухни» собственного сознания. Буайе показывает, как в простой бытовой сцене параллельно работают интуитивная физика, распознавание целенаправленного движения, интуитивная психология и другие системы, и как онтологические категории оказываются, по сути, комбинациями включенных и выключенных систем вывода. Материал возрастной психологии, от исследований Кила и Гельман о детском эссенциализме до теста на ложное убеждение и данных об аутизме как «слепоте психики», призван показать, что эти системы во многом врожденны, хотя и нуждаются в нормальной среде для развития. Далее вводится программа эволюционной психологии, которую автор, к его чести, называет находящейся в зачаточном состоянии, и понятие «когнитивной ниши» человека, живущего информацией и сотрудничеством. Отсюда подробно описанные социальные системы: «досье» на знакомых, детектор мошенников, коалиционная психология с ее требованиями верности и наказания дезертиров. Особо важны «отвлеченные» представления, позволяющие мыслить контрфактуальное, играть «понарошку» и рассматривать изображения, ибо системы вывода работают с вымыслом так же, как с реальностью. Завершается глава понятием культурного «побочного продукта», который, подобно музыке как сверхстимулу для слуховой коры, использует системы, сложившиеся для иных задач. Итог главы: для религии не нужен особый склад ума, достаточно стандартной видовой конфигурации, а «серьезной» ее делает то, что она задевает эмоциональные, нравственные и социальные системы.

Четвертая глава, «Откуда взялись боги и духи», вводит рабочее определение: религиозные понятия суть представления о сверхъестественном, обладающие значимостью. Буайе подчеркивает практический характер живой религии, противопоставляя его «созерцательному» западному пониманию: на материале квайо Соломоновых островов он показывает, что люди почти не интересуются природой предков, но всегда знают, что с ними делать. Могущество само по себе не делает божество значимым, о чем свидетельствует типичный африканский «праздный бог» фанг, творец, которому не поклоняются. Значимы человекоподобные агенты, причем, как уточняет автор вслед за Стюартом Гатри и Джастином Барреттом, проецируется не облик, а разум, абстрактная «агентность», а склонность видеть действующую силу в шорохе травы есть эволюционно выгодная перестраховка перед хищником. Однако детектора мало, ибо ложные срабатывания быстро отбрасываются; закрепление представлений требует свидетельств других людей. Центральное понятие главы — «стратегическая информация», то есть сведения, задействующие системы социального интеллекта. Если обычные люди имеют лишь несовершенный доступ к чужим мыслям и поступкам, то боги мыслятся как стратегические агенты с полным доступом: естественнее представлять, что Бог знает, когда ты лжешь, чем что Он знает содержимое каждого холодильника. Опираясь на теорию релевантности Спербера и Уилсон, Буайе показывает, почему именно такие агенты выигрывают культурный отбор: они дешевы для обработки и богаты выводами. Любопытно его наблюдение, что фанг начинали поклоняться Нзаме лишь тогда, когда миссионеры представили его знающим тайные дела людей.

Пятая глава, «Почему боги и духи так важны», переворачивает две привычные схемы. Буайе различает три модели связи богов с моралью: законодателя, образца и заинтересованного наблюдателя, и утверждает, что на практике преобладает последняя. Привлекая данные Элиота Тюриеля о том, что уже трехлетние дети отличают моральные нарушения от конвенциональных, и эволюционные модели родственного отбора, взаимного альтруизма и «обязывающих эмоций» Роберта Франка, автор приходит к выводу о раннем и универсальном нравственном чутье. Его формула лаконична: «Это не религия поддерживает нравственность, а, наоборот, интуитивные нравственные установки придают религии достоверность». Поскольку моральная интуиция предполагает, что полностью информированный наблюдатель увидит правоту или неправоту поступка, а боги как раз мыслятся такими наблюдателями, собственная совесть легко прочитывается как суждение предков или Бога. Религиозные понятия, по выражению автора, паразитируют на нравственных интуициях. Вторая половина главы посвящена несчастью: на материале колдовства у фанг, порчи во французском Бокаже, сглаза в Гуджарате и гнева предков у квайо Буайе показывает, что людей интересует не механизм беды, а ее социальный смысл, то есть за что и от кого она пришла. Несчастье переживается как нарушение обмена, колдун предстает архиобманщиком, берущим, не отдавая, а боги в этой роли, как замечает автор, «актуальны, однако отнюдь не неотъемлемы».

Шестая глава, «Почему религия ведает вопросами смерти», направлена против объяснения религии утешением перед лицом смертности и его научной версии, теории управления ужасом. Буайе указывает, что многие религиозные картины смерти отнюдь не утешительны, что большинство религий не обещает спасения за праведность и что религия занимается не смертностью вообще, а конкретными умершими. Этнография погребальных обрядов, от двойных похорон у бераван до представлений о «заразности» трупа в разных культурах, приводит его к выводу, что религия, возможно, ведает не столько смертью, сколько мертвым телом. Объяснение строится на взаимодействии трех систем: системы защиты от заражения, для которой труп есть источник опасности; системы распознавания живого, которая, как показали опыты Кларка Барретта, уже у четырехлетних детей формирует понимание необратимости смерти; и «системы досье», которая продолжает вести учет умершего как личности. Рассогласование этих систем, а не философский дуализм тела и души, порождает самый распространенный тип сверхъестественного, души умерших и призраков. Учение о спасении души в христианстве, иудаизме и исламе автор объявляет специфической идеологией письменных теологий, а не универсалией.

Седьмая глава, «Почему возникли обряды», исходит из того, что ритуал строго регламентирован, но беден информацией и лишен видимой связи между действием и результатом. Ответ Буайе складывается из трех механизмов. Первый связан с ощущением императивности: вслед за Аланом Фиске автор отмечает сходство мотивов ритуала с клинической картиной обсессивно-компульсивного расстройства и видит в ритуале активацию систем предосторожности и защиты от заражения, оговариваясь, что не отождествляет обряд с болезнью. Второй механизм социальный: жертва описывается как обмен с пассивным партнером, при котором реальное значение имеет распределение мяса внутри общины, инициация служит «членским взносом» в коалицию, а обряды перехода решают задачу координации, когда все общество разом меняет отношение к новой семье. Опираясь на понятие «наивной социологии», Буайе говорит о «магии общества»: обряды не производят социальных последствий, но создают такую иллюзию. Третий механизм есть «лазейка для богов»: причинная связь ритуала с результатом ощущается как реальная, но непостижимая, и этот пробел удобно заполняется сверхъестественными агентами. С привлечением теории Лоусона и Макколи автор объясняет различие между однократными и эмоционально насыщенными обрядами и повторяющимися спокойными, тут же признавая, что это «лишь предположение». Глава завершается образом ритуалов как «капканы для мыслей» и откровенно ироничным описанием христианской литургии.

Восьмая глава, «Откуда берутся религиозные доктрины, отчуждение и насилие», представляет собой поворот от индивидуальной психологии к истории институтов. Популярный сценарий, по которому общие боги создают сплоченность, сплоченность — ксенофобию, а ксенофобия — фанатизм, Буайе объявляет ошибочным в самих связях. Сравнение филиппинских буид, у которых нет ни доктрины, ни понятия религии, с яванцами, избегающими формальной принадлежности при избытке доктрин, подводит его к тезису о роли специалистов. Местные целители легитимны благодаря особой внутренней сущности и имеют локальный авторитет, тогда как христианский или мусульманский клирик обучен и удостоверен крупной организацией. Отсюда модель «гильдии», построенная на примере бенаресских брахманов и ремесленных цехов: религиозные услуги легко заменимы, и потому гильдии превращают свое служение в узнаваемый и эксклюзивный «бренд», порождая явную доктрину, приоритет текста над пророчеством и абстрактное учение о спасении. Ключевая формула главы гласит: «Доктрины сложились именно так вследствие особенностей организации религиозных институтов, а не наоборот». Но поскольку живое сознание всегда достраивает и искажает официальное учение, возникает то, что автор называет трагедией богослова: «люди, обладающие живым сознанием, а не письменным хранилищем информации, всегда будут теологически некорректны, всегда будут дополнять и искажать идею». Вслед за Вебером и Харви Уайтхаусом Буайе описывает напряжение доктринальной рутины и харизматических вспышек. Вторая половина главы посвящена эссенциалистскому восприятию групп и коалиционной психологии, а завершается оригинальной теорией фундаментализма: это не крайняя религиозность и не замаскированная политика, а попытка поднять цену дезертирства в мире, где отступничество перестало быть опасным. Отсюда контроль внешнего поведения, показательность наказаний и направленность насилия прежде всего внутрь собственного сообщества.

Заключительная девятая глава, «Почему люди верят», собирает нити всей книги. Она открывается анекдотом о католическом богослове, который за ужином в кембриджском колледже посетовал, как трудно антропологам разбираться, почему люди верят в нелепости, на что автор мысленно ответил: «Чья бы корова мычала». Вопрос о вере, настаивает Буайе, применим к верованиям любого рода. Он отвергает объяснение веры когнитивными искажениями, поскольку оно молча предполагает «судебную» модель сознания, где идея предстает перед внутренним судьей, тогда как многие системы мозга сами себе и адвокат, и судья. Критика Уильяма Джеймса и поисков «религиозного центра» в мозге приводит к выводу, что исключительный опыт не является источником массовой веры. Вера, по Буайе, распределена по многим системам: молитва задействует систему коммуникации, обет «вести себя хорошо» — систему обмена, мысль, что Бог видит поступки, — интуитивную психологию. Ни одна из них не проверяет существования партнера, и потому, пишет автор, «наши знания о когнитивных функциях подсказывают, что принятое представление о религиозной вере диаметрально противоположно действительности»: не догмат объясняет ситуации, а уже сделанные интуитивные выводы задним числом получают обобщающую посылку. Затем следует противопоставление «естественной» религии и «неестественной» науки, тезис о том, что Церковь проигрывала битву за битвой, и замечание, что деистическая религия ученых имеет не больше шансов, чем автомобиль без двигателя. Книгу завершает «эпический сценарий» становления религии в эпоху символического взрыва верхнего палеолита и итоговое утверждение, что вера есть побочный продукт общих механизмов мышления, а у этой стройной картины, при всей ее видимой продуманности, «никакого разработчика, разумеется, нет». Последние слова возвращают читателя к шекспировскому образу разума, дающего обиталище и имя «воздушному ничто».

Говоря об аудитории книги, следует прежде всего отметить, что она обращена к образованному неспециалисту и написана живо, иронично, с обилием бытовых аналогий и регулярными промежуточными выводами, облегчающими восприятие сложного материала. Для участников богословского клуба она ценна, однако, не как популярное чтение, а как концентрированное изложение той парадигмы, с которой сегодня приходится иметь дело всякому, кто размышляет о вере в интеллектуальном пространстве. Наибольшую пользу из нее извлекут преподаватели и студенты апологетики и философии религии, которым необходимо понимать, на чем основаны натуралистические объяснения веры, широко распространенные в научно-популярной литературе и звучащие в аудиториях. Немалую пользу принесет она миссиологам и служителям, работающим в межкультурной среде: тонкий анализ двоеверия в формально христианских обществах Африки, живучести страха перед духами и колдунами при исповедании единого Бога, представлений о «праздном боге» дает богатый материал для понимания синкретизма. Пастырям книга полезна прежде всего понятием теологической корректности, которое описывает хорошо знакомый каждому проповеднику разрыв между исповедуемым учением прихожан и их практическим, антропоморфным и нередко «торговым» представлением о Боге. Исследователи истории церкви и сравнительного религиоведения найдут здесь стимулирующие, хотя и спорные гипотезы о соотношении доктрины, институтов и народной религиозности. Мирянам, ищущим интеллектуальных ответов, книгу можно рекомендовать с оговоркой: она требует уже сложившегося богословского и философского фундамента, иначе ее подача, в которой христианские догматы систематически поставлены в один ряд с зомби и одеколонными духами, способна произвести впечатление окончательного научного приговора вере, которым она в действительности не является.

Переходя к оценке, нужно прежде всего признать подлинные достоинства труда. Буайе проводит блестящую и во многом убедительную критику расхожих теорий религии, ставших общим местом популярного атеизма: религию как утешение, как первобытное объяснение грома, как опору власти, как плод простого легковерия. Христианский читатель может принять эту критику с благодарностью, поскольку она разрушает клише, которые столь же неверно описывают веру, сколь и ее происхождение. Не менее ценна полевая этнография автора, позволяющая увидеть живую религию в ее практическом измерении и избавляющая от проекции западных категорий на чужие культуры. Понятие теологической корректности обладает несомненной диагностической силой: оно эмпирически подтверждает то, что пастыри знают интуитивно, а именно что исповедание всеведущего и вездесущего Бога не отменяет в сердце человека антропоморфных и договорных образов, и что поэтому вера нуждается в постоянном обновлении ума через научение Писанию. Данные о раннем и универсальном нравственном чутье детей, о «моральном реализме» интуиций, при котором неправота поступка ощущается как его объективное свойство, хорошо согласуются с апостольским учением о законе, написанном в сердцах язычников. Критика Джеймса и культа элитарного мистического опыта созвучна евангельскому убеждению, что вера доступна «малым сим», а не только избранным созерцателям; верно и замечание о западном происхождении «опытного» буддизма. Тезис об обреченности бескровной деистической религии, не желающей касаться рождения, брака и смерти, невольно подтверждает библейский образ живого Бога, действующего в истории. Наконец, анализ фундаментализма как защиты коалиционной иерархии, проявляющейся в контроле внешнего поведения и в насилии, обращенном внутрь общины, может стать трезвым предостережением для любой церкви против легализма и показной дисциплины как средства удержания членов. Нельзя не оценить и интеллектуальную честность автора, который прямо признает, что эволюционная психология находится в зачаточном состоянии и что его теория не способна объяснить, почему верит конкретный человек.

Вместе с тем именно с евангельской позиции книга вызывает принципиальные возражения, и главное из них касается логического статуса самого объяснения. Буайе формально выводит вопрос об истине за скобки, однако вся риторика книги, от эпиграфа, где разум дает обиталище «воздушному ничто», до финального утверждения об отсутствии разработчика, внушает читателю, что описать механизм усвоения представления значит объяснить его по существу. Это классическая генетическая ошибка: из того, каким путем убеждение возникает и закрепляется, ничего не следует о его истинности. Сам автор, сопоставляя усвоение религиозных идей с работой зрительной системы, которой мы доверяем без внутреннего «суда», невольно дает аргумент в пользу того, что Алвин Плантинга называет правомерностью базовых убеждений: вера в Бога может быть разумной, не будучи выведенной из доказательств, так же как вера в существование других сознаний. Более того, если когнитивная естественность убеждения и его происхождение из систем, сложившихся ради выживания, подрывают доверие к нему, то тот же довод разрушает и доверие к научной теории самого Буайе, ибо разум ученого порожден теми же механизмами; на эту самоопровергающую природу последовательного натурализма указывали и Плантинга в своем эволюционном аргументе, и задолго до него Клайв Льюис. Показательно, что один из главных научных союзников автора, Джастин Барретт, чьи эксперименты составляют опору книги, сам является христианином и впоследствии доказывал, что те же данные прекрасно совместимы с теизмом. Естественность веры в Бога, ее глубокая укорененность в человеческой психике, для христианского богословия есть не разоблачение, а ожидаемое следствие сотворения человека, о котором Кальвин говорил как о «семени религии», а апостол Павел — как о знании Бога, явленном всякому человеку через творение. Наличие детектора агентности, даже «гиперактивного», не доказывает отсутствия того, что он способен детектировать.

Не менее серьезен упрек в редукционизме самого определения религии. Формула «категория плюс маркер» уравнивает Воплощение, рождение от Девы и всеведение Бога с духами, живущими в одеколонных флаконах, и тем самым игнорирует главное: христианская вера претендует не на запоминаемость, а на историческое свидетельство. Апостольская керигма, переданная в Первом послании к Коринфянам как предание о смерти, погребении и воскресении Христа с перечнем живых свидетелей, и вступление к Евангелию от Луки, говорящее о тщательном исследовании, задают совершенно иной критерий достоверности, нежели «релевантность». Христианство, в отличие от многих верований, сознательно ставит себя под удар возможного опровержения, когда апостол прямо говорит, что без воскресения Христа тщетна и проповедь, и вера. Поэтому утверждение автора о принципиальной неопровержимости религиозных утверждений к библейской вере применимо лишь отчасти. Показательно и то, что сам Буайе признает: богословие с множественными нарушениями интуитивных ожиданий плохо вписывается в модель оптимальной контринтуитивности и всегда «искажается» в народном сознании. Но если учение о Троице, вездесущии и благодати не является «легким мемом», если оно постоянно противостоит интуитивным склонностям и все же сохраняется и передается на протяжении двух тысячелетий, то это скорее аномалия теории, чем ее подтверждение. Евангельский богослов увидит здесь подтверждение того, что откровение говорит о Боге, превосходящем естественные человеческие представления, чьи мысли не наши мысли.

Особенно уязвимы те разделы книги, где когнитивная теория переходит в историю христианства. Модель «гильдии», согласно которой доктрина есть производное от институциональной организации и рыночной конкуренции специалистов, плохо применима к ранней Церкви. Послания Павла и апостольская проповедь предшествуют любой организации, обладающей политическим влиянием, а сама Церковь на протяжении трех веков оставалась гонимым меньшинством без всякой монополии. Экономическая метафора «бренда» не объясняет мученичества, то есть готовности платить за «услугу» собственной жизнью, а сведение вселенских соборов к борьбе фракций, призванной разделить всех на своих и чужих, игнорирует содержательность христологических и тринитарных споров и само является той же генетической ошибкой. Утверждение, будто христианская доктрина рождалась в «мессианском революционном движении», слишком беглое, чтобы быть серьезным историческим суждением. Евангельская экклезиология с ее учением о всеобщем священстве верующих, о Писании, открытом каждому, и о служении по дарам Духа вообще выпадает из этой схемы. Тезис, что в христианстве «жертвоприношений как таковых нет», поразительно игнорирует центральность крестной жертвы Христа для всего христианского учения, а описание Вечери Господней как действия, в котором участники лишь делают вид, «будто вкушаешь плоть бога», если воспользоваться ироничной формулой автора, не описательно, а оценочно. Утверждение о том, что Церковь «проигрывала битву за битвой», воспроизводит устаревший тезис о конфликте науки и религии, восходящий к Дрейперу и Уайту и давно пересмотренный историками науки, причем без единого конкретного примера и без упоминания той роли, которую вера в разумного Творца и упорядоченность творения сыграла в рождении самой «неестественной» науки. Наконец, американский христианский фундаментализм, исторически богословское движение начала XX века, защищавшее основы веры, поставлен в один ряд с джихадизмом, а пикеты у клиник — через запятую с побиванием камнями; евангельский читатель справедливо увидит в этом карикатуру.

Обращают на себя внимание и неточности в изложении самого христианского учения, которые невольно свидетельствуют о поверхностном знакомстве автора с предметом, о котором он судит. Троица и соотношение божественного всемогущества с человеческой свободой названы очевидно непоследовательными без всякого обращения к классическим различениям сущности и ипостасей или первопричины и вторичных причин; учение об образе Божием объявлено неопределенным, хотя за ним стоит многовековая экзегетическая традиция. В пересказе притчи о милосердном самарянине говорится, что тот отдал свою одежду раздетому, тогда как в Евангелии от Луки он перевязывает раны, везет пострадавшего в гостиницу и платит за него. Кьеркегор представлен так, будто смыслом христианского откровения для него был страх, хотя «Страх и трепет» есть размышление о вере Авраама. Подобные детали сами по себе невелики, но в книге, претендующей на объяснение религии как таковой, они показательны: христианство служит здесь иллюстрацией, а не предметом исследования, выводы из полевой работы среди нескольких бесписьменных народов переносятся на мировые религии по аналогии, а самоописание верующих систематически объявляется «не объяснением», тогда как интерпретации антрополога получают эпистемологическую привилегию. Неубедительно и рассуждение о морали: если нравственная интуиция универсальна и воспринимает неправоту поступка как объективное свойство, то возникает вопрос об онтологическом основании этой объективности, а эволюционное объяснение мотива сотрудничества ничего не говорит о нормативности. Модель «паразитирования» религии на морали не различает происхождения способности и источника нормы.

Наконец, стоит указать на ряд спекулятивных и устаревших элементов теории, которые сам автор отчасти признает. Связь ритуала с обсессивными расстройствами, трактовка умершего через систему избегания хищников, понимание двухэтапных похорон как фаз угасания «досье» правдоподобны, но не проверены; опыты Персингера с микроприпадками, на которые ссылается Буайе, впоследствии не нашли подтверждения, а модель «символического взрыва» верхнего палеолита и строго модулярная модель сознания сегодня оспариваются. Опровержение группового отбора подано как решенный вопрос, хотя модели многоуровневого отбора активно обсуждались, а тезис о том, что боги не создают доверия, расходится с исследованиями «дорогостоящих сигналов», согласно которым религиозные общины с высокими требованиями оказываются устойчивее светских, что, кстати, близко собственной идее автора о цене дезертирства. Детерминистское утверждение, что выбор веры есть «не более чем теория», а вероисповедание наследуется от родителей, не объясняет массовых обращений, от раннего христианства до евангельского пробуждения в глобальном Южном полушарии и на постсоветском пространстве. Честное признание Буайе, что его теория не способна объяснить, почему верит конкретный человек, богослов может прочесть как указание на то пространство, где действуют свобода, ответственность и благодать Божия, ибо Дух дышит, где хочет, и никто не может прийти ко Христу, если не привлечет его Отец.

В итоге «Объясняя религию» оказывается книгой, которая сильна именно там, где описывает, и слаба там, где претендует судить. Как описание когнитивных условий, при которых религиозные представления, истинные или ложные, легко усваиваются, запоминаются и передаются, она остается одним из самых проницательных трудов своего рода, и всякий серьезный христианский мыслитель извлечет из нее немало для понимания того, почему проповедь, заповеди и доктрина столь часто искажаются в умах слушателей. Но как объяснение религии в собственном смысле она не достигает заявленной цели, ибо механизм восприятия не тождествен опровержению воспринимаемого, а натуралистический вывод, внушаемый подачей, не следует из представленных данных. Читать эту книгу участникам клуба стоит внимательно и критически, видя в ней одновременно ценный инструмент пастырской диагностики и наглядный пример того, как методологический натурализм незаметно превращается в метафизический. Для христианина, верующего в Бога, Который создал человека способным искать Его и ощущать Его присутствие, богатство механизмов, описанных Буайе, свидетельствует не о способности давать имя «воздушному ничто», а о премудрости Творца, Который не оставил Себя без свидетельства.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!