Поиск
Настройки
Тема

Бубер - Хасидские истории - Первые учителя

Бубер Мартин - Хасидские истории. Первые учителя
Это обзор книги «Бубер - Хасидские истории - Первые учителя» Перейти к книге

Первый том «Хасидских историй» Мартина Бубера, выпущенный издательствами «Мосты культуры» и «Гешарим» в серии «ИЛЕФ. Изыскания в еврейской мистике», оказывается гораздо больше, чем сборник благочестивых преданий. Перед читателем книга в двух слоях. Первый слой составляет сам буберовский корпус «Первых учителей», то есть рассказы и речения основателя хасидизма Исраэля бен Элиезера, Баал Шем Това, восемнадцати глав о его преемниках вплоть до Провидца из Люблина, а также три поздние статьи Бубера о хасидизме. Второй слой создан русскими редакторами: научный редактор и составитель Менахем Яглом снабдил текст пространными примечаниями, биографическими справками и выдержками из теоретических трудов цадиков, а завершают том статья Моше Иделя о споре Бубера и Гершома Шолема, редакционная беседа о Бубере, глоссарий и библиография. Истории переведены М. Хорьковым с английского издания 1947 года (Tales of the Hasidim. The Early Masters) и затем выверены Ягломом и Н.-Э. Заболотной по немецкой редакции 1949 года. Для богословского клуба это издание даёт возможность увидеть одновременно живую ткань хасидского благочестия и тот философский фильтр, сквозь который её увидел и передал Европе один из самых влиятельных еврейских мыслителей XX века.

Чтобы понять замысел книги, нужно вспомнить, откуда пришёл хасидизм и откуда пришёл к нему Бубер. Движение возникло в середине XVIII века на окраинах Речи Посполитой, в Подолии и на Волыни, среди общин, которые ещё не оправились от казацких погромов предыдущего столетия и от катастрофы саббатианского мессианизма. Отступничество Шабтая Цви в 1666 году и история франкистов оставили в народной душе смесь мессианского голода и глубокой усталости. Хасидизм предложил не новую доктрину, а новое настроение веры: Бог близок здесь и теперь, в простом деле, в молитве неграмотного, в радости субботнего стола. Бубер, родившийся в 1878 году в Вене и воспитанный в Галиции, впервые всерьёз обратился к этим преданиям в 1904 году, после бурной молодости сиониста и студента немецких философов. Его первые книги, «Сказки рабби Нахмана» и «Легенда Баал Шема», были вольными поэтическими переложениями, и в предисловии к нашему тому, написанном в Иерусалиме летом 1946 года, он сам называет их «чересчур вольными». Между этими ранними опытами и иерусалимским сборником пролегли «Я и Ты», двадцатилетний перевод еврейской Библии с Францем Розенцвейгом, бегство из нацистской Германии в 1938 году и годы войны. Задача, которую Бубер ставит перед собой в «Хасидских историях», звучит так: передать современному человеку, утратившему непосредственную связь с Богом, не учение хасидов, а их жизнь, ту реальность веры, которая, по его убеждению, отразилась не в трактатах, а в рассказах о живых людях. Отсюда и метод. Бубер выступает не как историк-собиратель и не как беллетрист, а как реставратор: он сопоставляет варианты, соединяет обрывки, восполняет пробелы и даже восстанавливает вопросы, на которые отвечают цадики, стремясь вернуть каждому преданию ту лаконичную форму, которую оно, по его мнению, имело в устах первых рассказчиков.

Предисловие открывается своего рода богословием рассказа. Рассказ о цадике, по Буберу, не просто сообщает о прошлом, он сам становится действием, ибо в нём продолжает жить то, что совершил праведник. Классический пример даёт история о хромом деде, который, показывая, как плясал Баал Шем Тов, сам пустился в пляс и исцелился. Затем автор очерчивает судьбу традиции: ранние записи утрачены, часть преданий вошла в «Шивхей Бешт» и другие книги, в XIX веке они огрубели до лубка. Хасидская легенда, сетует Бубер, так и не обрела литературной формы и осталась драгоценным металлом с примесью шлака. Он различает «рассказ», «анекдот» и особый жанр «легендарного анекдота», в котором в единичном событии раскрывается смысл целой жизни, и добавляет ещё один, «поучение в ответах на вопросы». Теоретические сочинения хасидов исключены сознательно. Бубер признаётся, что в книгу вошло «менее десятой части» собранного им материала, и главным критерием отбора было то, насколько предание раскрывает облик конкретного учителя. Порядок глав не хронологический, а биографически-педагогический, и уже само это признание должно насторожить внимательного читателя: перед нами не архив, а портретная галерея, написанная одной рукой.

Пространное «Введение» в шести разделах служит ключом ко всему тому. Предмет книги Бубер называет «легендарной реальностью»: эти предания недостоверны так, как достоверна хроника, но они верно передают опыт восторженных душ, а связь между цадиком и хасидом описана как связь двух лиц, в чём легко узнать язык диалогической философии. Центральный тезис раздела второго гласит, что сердце хасидизма составляет жизнь в религиозном восторге здесь и теперь. Религии, которые видят в земной жизни лишь преддверие или иллюзию, мессианская надежда, всегда устремлённая в будущее, и учение о переселении душ не давали радости повседневности, а саббатианство закончилось отступничеством и отчаянием. Хасидизм не отказался от Мессии, но научил радоваться миру таким, каков он есть, потому что в каждой вещи заключены искры Божии, и человек, совершающий обыденное дело с должным намерением, каваной, возвращает эти искры к Источнику и восстанавливает единство Бога и Его Шхины. Бубер тут же оговаривает, что подобное освящение будней не имеет ничего общего с пантеизмом, ибо реальность встречи Я и Ты сохраняется. Третий раздел посвящён цадику, и здесь звучит, пожалуй, самая важная для автора мысль: «Цадик укрепляет своего хасида в часы сомнения, но не вливает в него истину; он лишь помогает хасиду завоевать, отвоевать ее для себя». Праведник не избавляет ученика от труда созидания самого себя, его посредничество имеет пределы, а всякое иное понимание Бубер объявляет позднейшим искажением. Учитель и община связаны, как душа и тело. Завершается раздел честным перечнем пороков позднего хасидизма: корыстного почитания цадика как чудотворца, вражды между дворами, угодливости перед властями, суеверия и прямого мошенничества, которые автор отчасти объясняет болезненными условиями жизни в изгнании, не отказываясь, однако, называть хасидизм последним великим порывом еврейства служить Богу в мире.

Разделы с четвёртого по шестой превращаются в краткую историю движения через характеры. Баал Шем Тов сначала выглядит одним из многих «баал шемов», знахарей и заклинателей, но слово «тов», «благое», превращает магию Имён в личное доверие; Бубер отвечает Виленскому Гаону, обвинявшему Бешта в колдовстве, что тот соединил небесный свет и земной огонь. Далее следуют портреты: Великий Магид, переводящий каббалистическое учение о самосокращении Бога, цимцуме, из космогонии в педагогику; его сын Авраам Ангел, вернувшийся к аскезе; мудрец без экстазов Пинхас из Кореца; суровый Михл из Злочева; десять учеников Магида, от проповедника Шмелке и «Божьего дурачка» Зуси до спорящего с Богом Леви Ицхака и Провидца из Люблина. Два места здесь особенно характерны. Первое составляет резкая оценка Хабада, учения Шнеура Залмана, как «холодной доктрины» и рационализированной мистики, рождённой интеллектуализмом литовского еврейства. Второе представляет собой различение пророка и провидца: пророк есть уста Божьей воли, обращённые к настоящему, ибо будущее зависит от решения человека, тогда как провидец видит грядущее как уже данное. Отсюда трагический рассказ о попытке трёх цадиков «ускорить конец» в годы наполеоновских войн, когда Магид из Козниц молился за Россию, а Провидец и рабби из Риманова за Наполеона, и все трое умерли в течение года. Вывод Бубера суров: магия, которую Бешт всегда держал в узде, вырвалась на волю и совершила разрушительную работу.

Глава о Баал Шем Тове, самая обширная в книге, построена по десятичастной схеме, обещанной в предисловии, и прослеживает путь основателя от предсуществования его души до посмертных видений. Детские рассказы о встрече с пророком Элиягу соседствуют с историями «скрытых лет», среди которых рассказ о гибели сына Адама Баал Шема при неудачном заклинании «Князя Торы» звучит предостережением против магии. Самооткровение в тридцать шесть лет начинает новую эпоху, и здесь Бубер набрасывает облик служения Бешта: в его жилах течёт «огонь, а не кровь», он предпочитает погружение в микву умерщвлению плоти и ставит «три любви», к Богу, Израилю и Торе, выше аскетических подвигов. Ряд историй посвящён его методу воспитания. Яакова Йосефа из Полонного, сурового постника, Бешт обращает притчей о трёх конях, которым надо ослабить вожжи, а другую притчу, об отце, который отходит от сына, обучая его ходить, легко прочесть как богословие кажущейся богооставленности. Особенно выразительна история о топоре: Бешт учит ученика сложным каббалистическим намерениям молитвы, а затем говорит, что, как топор вскрывает любой замок, так и сокрушённое сердце отворяет все небесные врата: «Разве могут сравниться все каванот на свете с искренним плачем, идущим от самого сердца!» Той же логике подчинены рассказы о чулочнике, чья простая молитва названа краеугольным камнем Храма, о скудоумном деревенском мальчике, который посреди молитвы Йом Кипура засвистел в свою свистульку и, по слову Бешта, облегчил ему молитву, и о принципе, по которому Бешт подпускает к себе смиренных грешников, но не гордых книжников. Чудесная часть главы включает переход через Днестр, сначала силой Имени, а затем одной верой, и попытку искупить душу Шабтая Цви. Смерть основателя описана как переход через другую дверь, и душа его восходит голубым пламенем.

Последующие главы показывают, как единое пламя разделилось на несколько огней. Внук Бешта Барух из Меджибожа, человек властный и любивший роскошь, предстаёт тем не менее подлинным мистиком: он толкует Бога и человека как двух странников на земле (Пс. 119:19), учит, что естественное исцеление драгоценнее чудесного, ибо Бог скрыл свои чудеса в законах природы, чтобы сохранить человеку свободу выбора, а в одной из самых трогательных историй тома, услышав, как плачет внук, которого не стали искать в игре в прятки, отвечает, что так говорит и Бог: «Я укрылся», но никто Его не ищет (ср. Ис. 45:15). Глава о Великом Магиде начинается известной формулой о том, что после смерти Бешта Шхина «собрала котомку» и переселилась в Межерич. Магид учит, что в изгнании Бог ближе к Израилю, как изгнанный царь ближе к беднякам, которые его приютили, что «ничто» есть необходимая промежуточная стадия всякого превращения, как зерно должно истлеть, чтобы прорасти, и что человек должен звать Бога Отцом, пока действительно не станет Ему сыном. Однако именно в этой главе помещена и история «Откуда?», в которой ученику Виленского Гаона во сне является покойный отец и требует принять христианство, а Магид велит вскрыть могилу и убрать оттуда два куска дерева, лежащие крестом. Крест здесь выступает как источник демонического искушения, и Бубер оставляет эпизод без единого слова комментария. Короткая глава об Аврааме Ангеле, сыне Магида, чьё лицо внушало ужас, кто до конца переживал разрушение Храма и отказывался от наследства земного отца ради Отца всего живого, показывает, как уже во втором поколении в движение возвращается аскетическая отрешённость, которую Бешт отвергал.

Глава о Пинхасе из Кореца и его ученике Рафаэле из Бершади принадлежит к вершинам книги. Пинхас молится о том, чтобы люди перестали к нему ходить, но в праздник Суккот праотец Авраам не входит в его шалаш без гостей, и цадик вымаливает людей обратно. Его учение о молитве радикально: он отказывается от лурианских медитативных намерений ради цельности сердца, учит, что молитва не за всего Израиля вовсе не молитва, и произносит смелую формулу о том, что молитва сама по себе есть Бог. Двадцать один год он боролся с ложью, и в его устах звучат слова о том, что уста, лгавшие весь год, не смогут сказать правды в Йом Кипур, и что Мессии мешают «добрые евреи», подобно булавке, колющей сквозь рубашку. Притча о князе и лесных хижинах приводит к выводу, что праведнику не следует считать себя лучше грешника. Глава о Йехиэле Михле из Злочева развивает ту же тему в столкновении строгости и милости. Михл, проповедник, способный прочесть тайные грехи на лбах слушателей, налагает на кающегося тяжёлую епитимью, и Бешт публично укоряет его тем, что он никогда не знал печали грешника и потому ему так легко быть суровым. Отсюда вырастают его поздние речения о том, что смирение не может быть заповедью, ибо исполняющий его как заповедь лишь лелеет гордыню, что злое начало есть «помощник» человеку (Быт. 2:18) и тайно хочет стать добрым, и что «я» человека стоит между Богом и им самим. Завершающая глава этого блока о Зееве Вольфе из Збаража переходит из учения в чистую практику милосердия. Вольф защищает в суде сироту-служанку против собственной жены, мёрзнет на морозе, чтобы извозчик успел погреться в корчме, и видит в картёжниках будущих слуг Бога. Когда цадики Львова хотят отлучить от раввинского суда «отступников», бреющих бороды, он спрашивает, почему они думают, будто их он любит больше, чем тех. Сходным образом Мордехай из Несхижа отдаёт деньги, отложенные на этрог, водовозу, у которого пала лошадь.

Средняя часть корпуса охватывает окружение Бешта и учеников Магида. В главе об окружении основателя заслуживают внимания признание Лейба, сына Сары, что он ходил к Магиду не для того, чтобы услышать от него Тору, а чтобы посмотреть, как тот шнурует и расшнуровывает башмаки, ибо праведник должен сам стать Торой, и образ Дедушки из Шполы, который после плача об изгнании пускается в пляс, потому что дети могут танцевать даже во тьме. Глава о Менахеме Менделе из Витебска, переселившемся в 1777 году в Землю Израиля, исследует смирение, скрытое под маской гордости, и содержит эпизод исключительной мессианской трезвости: услышав, как безумец трубит в шофар на Масличной горе, Мендель открывает окно, смотрит на мир и спокойно произносит, что это не Избавление. Шмелке из Никольсбурга, проповедник по преимуществу, вместо новых общинных правил вписывает в общинную книгу Десять заповедей, учит, что все души составляют одну душу, и потому ударить ближнего значит ударить собственную руку, а в проповеди на Судный день призывает к слезам радости (Пс. 2:11). Аарон из Карлина, сгоревший в тридцать шесть лет, плачет на слове «Царь», потому что Бог ещё не царит на земле и в этом есть его вина, а на вопрос, чему научился у Магида, отвечает: ничему. Ничто, поясняет он, и было тем, чему он научился: он понял, что он ничто и всё же он есть он. Именно его ответ стучащему в дверь ученику, который назвал себя словом «Я», подобающим лишь Богу, Бубер позже положит в основу своего сравнения хасидизма с суфизмом.

Глава о Леви Ицхаке из Бердичева, самая длинная во второй половине тома, рисует заступника Израиля, который спорит с Богом с дерзновением Авраама у Содома (Быт. 18) и Моисея после золотого тельца (Исх. 32:32). Он предлагает Богу «сделку»: Израиль полон грехов, а Бог полон милосердия, так не поменяться ли? Он напоминает Владыке, что если Израиль, Его тфилин, валяется на земле, то стих о единственном народе (2 Цар. 7:23) в Божьих тфилин станет ложью. Вершиной главы, а может быть и всего сборника, становится молитва «Страдание и молитва», в которой цадик не просит объяснить ему тайну путей Господних, а просит лишь показать, чего требует от него нынешнее мгновение: «О, я желаю знать не то, почему я страдаю, но страдаю ли я ради Тебя!» Здесь хасидская теодицея, отказываясь от объяснения зла, переводит вопрос из плоскости «почему» в плоскость «ради кого», и евангельский читатель без труда расслышит в этом отзвук Иова и апостольской радости о страданиях, восполняющих скорби Христовы ради Церкви (Кол. 1:24). Тот же Леви Ицхак называет общинную кружку для милостыни содомским обычаем, потому что богатый, опуская монету, не встречается глазами с бедным, а седер пьяного водовоза оказывается угоднее Богу, чем седер праведника. Глава о Зусе из Анаполя, «дурачке во имя Божие», заканчивается одним из самых знаменитых хасидских речений: на том свете его спросят не о том, почему он не был Моисеем, а: «Почему ты не был Зусей?» Зуся видит чужие грехи как свои, оплакивает их, и грешник раскаивается, а скитается он вместе с братом Элимелехом ради того, чтобы разделить участь Шхины в изгнании. Глава об Элимелехе из Лизенска, «целителе душ», содержит рассказ об аскете Давиде из Лелова, отвергнутом, потому что его многолетний пост был обращён к идолу гордости, и удивительный «Дин Тора», иск простого Фейвела к Богу о затянувшемся рабстве Израиля.

Финальные главы корпуса рисуют одновременно вершину и надлом первой эпохи. Глава о Шнеуре Залмане, основателе Хабада, сохраняет, при всей холодности, приписанной ему во Введении, сцену, в которой Магид склоняется над спящим учеником и дивится, что величие Божие обитает в столь малом создании, и рассказ о вопросе «Где ты?», заданном в Петропавловской крепости. Глава о Шломо из Карлина содержит, наверное, самое евангельское по духу речение тома: желающий поднять человека из грязи не может оставаться наверху, лишь протягивая руку, он должен сам сойти в эту скверну, крепко обхватить падшего и тянуть к свету и его, и себя. Рядом стоит молитвенный вздох того же цадика: «Если бы я мог возлюбить величайшего из цадиков так, как Господь любит последнего из грешников!» Шломо погибает от пули казака во время молитвы, и предание видит в нём страдающего Мессию, сына Йосефа, а казака отождествляет с Армилусом, эсхатологическим противником. Магид из Козниц, прочитавший восемьсот каббалистических книг и сознающий, что ничего не знает, учит, что каждый день человек должен выходить из Египта, и обличает самоумерщвление как самообман. Провидец из Люблина, тяготящийся даром ясновидения, потому что тот умаляет его любовь к Израилю, произносит формулу, которая могла бы служить эпиграфом ко всей книге: Бог, которому можно служить лишь одним путём, был бы не Богом. Он учит, что уныние опаснее греха, а в истории о «весёлом грешнике» доходит до одобрения радостного, но нераскаянного человека.

Корпус историй дополнен тремя статьями Бубера, которые служат авторским ключом к прочитанному. Небольшой трактат «Путь человека по хасидскому учению» в шести главах представляет собой экзистенциальный катехизис, где каждая глава отталкивается от истории из самого сборника. Он начинается с вопроса Бога к Адаму «Где ты?» (Быт. 3:9), обращённого к каждому, кто выстраивает свою жизнь как систему укрытий от ответственности; продолжается мыслью о неповторимом пути каждого, которому не нужно подражать великим; затем учит собранности души перед делом, требует начинать с себя, ибо внешние конфликты коренятся в расхождении мысли, слова и дела, но тут же предостерегает: начать с себя не значит собой закончить. Именно здесь Бубер делает прямое и жёсткое противопоставление, которое нельзя обойти в христианском клубе: главное расхождение христианства с иудаизмом он видит «в том, что высшей целью каждого человека оно сделало спасение собственной души», тогда как для иудаизма душа есть служебное звено в созидании Божьего Царства. Заключительная глава, «Там, где стоишь», пересказывает притчу об Айзике из Кракова, нашедшем сокровище у собственного очага, и подытоживает: Бог хочет прийти в мир через человека и живёт там, куда Его впускают. Вторая статья, «Место хасидизма в истории религии», представляет собой типологическое сравнение хасидизма с суфизмом, бхакти, рейнской мистикой и особенно с дзэн-буддизмом. Бубер находит поразительные совпадения в почитании конкретного мгновения, в передаче духа от учителя к ученику, подобной электрической искре, но различие видит в том, что в дзэн учитель жесток и мистика внеисторична, тогда как в хасидизме Бог никогда не перестаёт быть Богом Синая, диалог не превращается в монолог души с собой, а Тора остаётся мерилом реальности. Итог статьи сформулирован с подчёркнутой осторожностью: «Хасидизм, насколько я вижу, является единственным мистицизмом, в котором освящается время». Третья статья, «Дополнительные замечания к изображению хасидизма», написанная в 1963 году как ответ на критику Шолема, защищает «избирательный» метод, задача которого не историческая полнота, а передача своему времени того, что поможет преодолеть кризис веры, и выдвигает тезис о том, что поздняя запись устной традиции сама по себе не доказывает её недостоверности.

Редакционный аппарат придаёт тому то измерение, которого не было у оригинала. Биографические справки распределяют учителей по пяти поколениям и сообщают о них трезвые исторические сведения, а пространные примечания Яглома образуют малую энциклопедию лурианской каббалы: учение о разбиении сосудов и освобождении искр, о Шхине и изгнании Бога, о переселении душ, о двух Мессиях, о сфирот и двейкуте. Редактор нередко прямо поправляет автора, а в одном примечании к «Введению» замечает, что Бубер, противопоставляя раннюю «романтическую» эпоху хасидизма позднейшей «деградации», следует предвзятому взгляду еврейских просветителей. Статья Моше Иделя показывает, что Бубер с его феноменологическим поиском религиозного типа и Шолем с его историческим анализом трактатов совершили общие ошибки: оба объясняли хасидизм через ближайшие явления, лурианскую каббалу и саббатианство, оба приписали каббале гностический характер и оба свели многообразное движение к одному учению. Идель предлагает «панорамный» подход, видя в хасидизме синтез самых разных пластов еврейской мистики от Зогара и Кордоверо до экстатической каббалы Абулафии и средневековой философии, и с горькой иронией замечает, что при всей любви к диалогу Бубер так и не сумел вступить в плодотворный диалог с концепцией своего оппонента. Беседа редакторов о Бубере ещё откровеннее: в ней звучат мысль о ницшеанских корнях его прочтения и меткая формула о том, что Бубер, открыв хасидизм внешнему миру, одновременно его и закрыл, заслонив живую традицию собственным образом.

Кому и какую пользу может принести этот том? Прежде всего проповедникам и пастырям, которые найдут в нём неисчерпаемый запас кратких, отточенных притч о смирении, гордыне, молитве, покаянии и радости. История о топоре, о свистульке пастушка, о хижинах, о булавке в рубашке, о сошествии в грязь ради падшего ближнего могут оживить проповедь на Лк. 15 или Лк. 18:9–14 лучше любого современного примера, если только проповедник помнит, откуда они пришли, и не выдаёт их за христианскую агиографию. Студентам богословия и религиоведения книга даёт редкую возможность изучать проблему методологии на живом материале: здесь можно увидеть, как источник, интерпретатор и критики интерпретации спорят на страницах одного тома, и это хорошая школа для тех, кто занимается также вопросами устной традиции, стоящей за Евангелиями. Тем, кто изучает философию Бубера, «Путь человека» открывает хасидские корни его диалогической мысли. Наконец, участникам еврейско-христианского диалога и всем, кто служит среди евреев, эта книга нужна для понимания того, как выглядит изнутри благочестие, из которого вышли многие восточноевропейские еврейские семьи, и с какими представлениями о христианстве, далеко не всегда справедливыми, придётся встретиться. Мирянину без подготовки книга будет трудна из-за плотности терминологии.

Достоинства тома значительны. Первое из них составляет сама форма буберовских историй. Отказавшись от ранней поэтической пышности, автор добился почти евангельской сжатости, при которой рассказ в несколько строк завершается единственной репликой, переворачивающей привычный взгляд. Вторым достоинством следует назвать нравственную глубину отобранного материала. Многие истории говорят о том, что Писание называет сокрушённым духом (Пс. 51:19; Ис. 57:15): Бог близок к сломленному грешнику и далёк от самодовольного праведника, суровость без сострадания есть грех, гостеприимство и милость выше ритуальной безупречности, а смирение, превращённое в правило, становится тончайшей формой гордыни. Хасидская критика аскетизма и уныния, различение сокрушения и отчаяния удивительно созвучны и апостольскому предостережению против «вольнослужения и смиренномудрия» (Кол. 2:20–23), и Павлову различию печали ради Бога и печали мирской (2 Кор. 7:10). Третьим достоинством является честность обрамления. Бубер открыто описывает свой метод и признаёт пороки позднего хасидизма, а русская редакция поступила зрело, не канонизировав автора, а поставив рядом с ним его критиков. Статья Иделя сама по себе стоит покупки книги, а примечания Яглома делают её справочником, которым можно пользоваться и после прочтения. Наконец, вывод статьи о месте хасидизма в истории религии, что подлинная мистика не отрывается от исторического откровения, по существу близок протестантскому настоянию на первенстве Слова.

Однако евангельский читатель не может принять эту книгу без серьёзных оговорок, и первая из них касается неотделимости рассказчика от рассказа. Сам Бубер признаёт, что соединял фрагменты, восстанавливал вопросы и отбирал лишь десятую часть материала, причём критерием отбора было то, что казалось ему существенным в облике учителя. В результате хасидизм в книге предстаёт экзистенциальной этикой встречи, освящения будней и радости, тогда как каббалистическая теософия, галахическая строгость и мессианская напряжённость приглушены. Характерно, что среди историй о Пинхасе Бубер выбирает именно отказ от лурианских намерений молитвы: он выбирает то, что подтверждает его тезис. Понятие «легендарной реальности» усиливает двусмысленность. Читатель так и не узнаёт, верит ли автор в чудеса, которые пересказывает, или видит в них лишь выражение восторга душ, а формула «Рассказывают», которой Бубер предваряет чудесные истории, снимает с него ответственность за их истинность, но не снимает их из книги. Для веры, основанной на историческом событии Воскресения (1 Кор. 15:14–17), такое растворение вопроса об истине в психологии опыта неприемлемо, и здесь буберовская эпистемология принципиально расходится с апостольским свидетельством о слышанном, виденном своими очами и осязанном руками (1 Ин. 1:1).

Вторая проблема касается фигуры цадика. Бубер настойчиво утверждает, что посредничество праведника ограничено, но сами истории, им же отобранные, говорят иное: цадик читает грехи на лбах, назначает и отменяет кару, исправляет души умерших, отменяет указы царей, выводит души на небесах, принимает деньги за молитву. Ещё показательнее мотив искупительного страдания праведника: Зуся годами болеет ради искупления Израиля, Леви Ицхак перед смертью называет себя жертвой за грехи народа, Шломо из Карлина умирает как Мессия, сын Йосефа. Христианин узнаёт в этом подлинную интуицию заместительного страдания, укоренённую в Ис. 53, но видит и то, как единственное служение Отрока Господня распределяется между многими святыми учителями. Евангелие утверждает, что един Посредник между Богом и человеками (1 Тим. 2:5) и что одним приношением Он навсегда сделал совершенными освящаемых (Евр. 10:14). Хасидская интуиция, таким образом, становится для евангельского читателя одновременно свидетельством тоски по Искупителю и предостережением против того, что происходит, когда её ищут вне Христа.

Третья проблема сотериологическая. Путь к Богу, по Буберу, не преграждается никаким искушением и никаким грехом, человек сам «сводит» Бога в мир, Бог приходит в мир через человека, и это названо шансом человеческого рода на «сверхчеловечество». Речь идёт о глубоком синергизме, в котором нет места учению об оправдании по благодати через веру. Христианин вполне согласится, что Бог пришёл в мир через Человека, однако для Евангелия это событие Воплощения, совершившееся по Божьему почину (Ин. 1:14; Гал. 4:4), а не результат человеческого подвига. К той же области относятся двусмысленные мотивы, размывающие реальность греха: злое начало как помощник, всякое зло как облачение блага, одобрение «весёлого грешника», а в примечаниях даже освобождение искр «внешне греховными поступками», совершёнными с правильным намерением, то есть именно та антиномическая логика, которая уже однажды привела саббатиан и франкистов к катастрофе. Бубер всё это оставляет без оценки. Наконец, многочисленные истории о переселении душ, подаваемые и автором, и комментатором как данность, несовместимы со словом о том, что человекам положено однажды умереть, а потом суд (Евр. 9:27).

Четвёртая трудность касается богословия Бога. Бубер решительно отрицает пантеизм и в «Месте хасидизма» настаивает на неслиянности Бога и души, но в корпусе звучат формулы о том, что молитва сама по себе есть Бог, что все души суть часть Бога, а Бог есть «Место», в которое надо войти. Каббалистический материал примечаний ещё радикальнее: Шхина названа женской «ипостасью» Божества, а Избавление Израиля толкуется как избавление самого Бога из Его изгнания. Автор не разрешает этого напряжения, а сглаживает его, отбирая и интерпретируя предания в духе своей философии диалога. Сюда же примыкает различение пророка и провидца: отрицая, что пророк предсказывает будущее, Бубер расходится с библейским образом Бога, Который от начала возвещает конец (Ис. 46:10).

Особого разговора заслуживает образ христианства. Рассуждение в «Пути человека» о том, что христианство сделало высшей целью спасение собственной души, представляет собой карикатуру, не различающую традиций и игнорирующую и молитву «да приидет Царствие Твое», и учение о новом творении, в котором вся тварь ждёт откровения сынов Божиих (Рим. 8:19–23), и соборную природу Церкви как Тела Христова. Евангельское слово о том, что потерявший душу ради Христа обретёт её (Мф. 16:25), по существу говорит то же, что Бубер приписывает одному иудаизму. При этом сам корпус содержит истории, в которых крест предстаёт демоническим знаком, а христианский мир почти всегда выступает внешней и враждебной силой в образах гайдамаков, казаков и солдат. Христианину стоит читать эти страницы с покаянной трезвостью, помня о погромах, кровавом навете и диспуте 1757 года, приведшем к сожжению Талмуда, но и без молчаливого согласия с тем, что Бубер-интерпретатор не сказал о них ни слова. Издание, к сожалению, не лишено и мелких фактических неточностей: во Введении годом смерти Элимелеха из Лизенска назван 1809-й вместо 1787-го, в биографических справках дочь Бешта Адель «родилась около 1787 года», хотя её сын Барух родился в 1753-м, а на полях встречаются ошибочные библейские ссылки, например «Исх. 10:1–2» вместо Лев. 10:1–2 в рассказе о «чуждом огне».

При всех этих оговорках «Хасидские истории. Первые учителя» остаются книгой, которую стоит держать на полке богословского клуба. Она позволяет увидеть, как в сердце восточноевропейского еврейства, лишённого Храма и измученного ложными мессиями, родилась жажда близости живого Бога, жажда радости, смирения и милосердия, которая во многом говорит языком псалмов и пророков. Она показывает и то, как эта жажда, не найдя Того, о Ком свидетельствуют Писания (Ин. 5:39), распределила черты Мессии и Искупителя между множеством праведников и подпала под власть магии и мистической спекуляции. А редакционный аппарат издания учит ещё одному важному уроку: даже самый вдохновенный пересказ остаётся пересказом, и к источникам нужно подходить с той же внимательностью, с какой берейские иудеи каждый день проверяли по Писаниям услышанное от апостола (Деян. 17:11). Прочитанная так, книга способна заставить христианина заново спросить себя, освящает ли его вера будни, умеет ли он спускаться к падшему и свободно ли его смирение от тайной гордыни.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!