Книга иеросхимонаха Антония Булатовича «О почитании Имени Божия», изданная в составе богословской и церковно-исторической серии, принадлежит к числу тех трудов, которые невозможно читать как отвлеченный трактат по догматике или как один из эпизодов русской религиозной полемики начала XX века. Она выросла из церковной раны, из афонского спора об Имени Божием, из конфликта между живым молитвенным опытом восточного монашества и богословской речью, стремившейся, как казалось ее носителям, защитить православие от опасности магизма, но в итоге часто производившей впечатление рационалистического обеднения православной традиции. Исторически книга стоит в контексте имяславских споров, связанных с восприятием книги схимонаха Илариона «На горах Кавказа», с формулой святого праведного Иоанна Кронштадтского «Имя Божие — Сам Бог», с афонскими волнениями, синодальным посланием 1913 года, насильственным удалением русских иноков с Афона и последующими попытками церковного суда различить собственно догматическое содержание спора от его административных и психологических наслоений. Автор вступает в этот спор не как кабинетный ученый, а как монах, исповедник и полемист, для которого вопрос об Имени Божием является вопросом о самой сердцевине христианской молитвы, о действенности церковных таинств, о реальности Божественного Откровения и о возможности живого общения человека с Богом. Главная проблема, которую он пытается решить, состоит в следующем: можно ли понимать Имя Божие только как человеческий знак, условное словесное обозначение Бога, или же в Имени Божием, поскольку оно дано Богом, открывает Бога и призывается Церковью, присутствует Божественная энергия, неотделимая от Самого Бога? Булатович отвечает на этот вопрос решительно: буквы, звуки, грамматические формы и случайные человеческие представления не являются Богом, но Богооткровенная истина Имени, его духовное содержание и его действие в молитве и таинствах неотделимы от Бога, а потому Имя Божие может и должно почитаться не как тварная вещь, а как Божественное действие и сила.
Метод аргументации Булатовича одновременно патристический, литургический, библейский и полемически-апологетический. Он не строит систему в стиле поздней схоластики, не начинает с формально определенных понятий знака, имени, смысла и референции, но собирает свидетельства Писания, святых отцов, богослужебных текстов, молитвенного предания и собственного церковного опыта в единое доказательство. Его мысль движется от отрицания ложных обвинений к положительному раскрытию православного учения. Он стремится показать, что имяславие не является ни евномианством, ни магическим фетишизмом, ни обожествлением букв и звуков, ни новшеством, но выражает древнюю церковную веру в то, что Бог действительно действует в Своем слове, имени, заповеди, таинстве и благодати. В этом смысле книга интересна не только как документ имяславского движения, но и как попытка восстановить внутреннюю связь между православной догматикой, исихастской антропологией, паламитским различением сущности и энергии, литургическим сознанием Церкви и практикой Иисусовой молитвы.
Первый большой труд, помещенный в книге, носит характерное название: «Оправдание веры в непобедимое, непостижимое, Божественное Имя Господа нашего Иисуса Христа». Уже это заглавие показывает, что автор защищает не отвлеченный термин, а веру, причем веру в Имя не как в предмет языческого сакрализма, а как в непостижимую Божественную силу Господа Иисуса Христа. В предначинательном обращении и введении Булатович сразу вводит читателя в нерв спора. Его беспокоит не только внешняя несправедливость преследования афонских имяславцев, но и богословский сдвиг, который он усматривает в позиции противников: Имя Божие начинают рассматривать как нечто внешнее Богу, как знак, который может указывать на Бога, но сам по себе не имеет Божественной действенности. Автор считает, что такое понимание разрушает не одну лишь имяславскую формулу, но целую церковную онтологию молитвы. Поэтому уже во введении он тщательно уточняет, что имяславцы не поклоняются имени отдельно от Бога и не обожествляют материальные элементы речи. Он прямо приводит формулу, которая является ключом ко всему труду: «именуя Имя Божие и Имя Иисусово Богом и Самим Богом, я чужд как почитания Имени Божия за сущность Его, так и почитания Имени Божия отдельно от Самого Бога, как какое-то особое Божество, так и обожения самих букв и звуков и случайных мыслей о Боге». Это принципиально важное место: оно показывает, что Булатович мыслит в русле различения Божественной сущности и Божественной энергии, хотя выражает это различение порой напряженно и полемически. Бог по сущности непостижим и неименуем, но Бог реально открывает Себя, и это Откровение не есть пустой знак; оно есть действие Бога, а действие Бога неотделимо от Бога.
В первой части «Оправдания» автор обращается к святителю Григорию Нисскому и святому Симеону Новому Богослову. В первой главе он опровергает обвинение имяславцев в евномианстве. Евномий, как известно, связывал имя с сущностью и считал, что Божественная сущность может быть познана через имя «Нерожденный». Противники имяславия пытались представить Булатовича и его единомышленников наследниками именно этой линии. Но Булатович показывает, что это обвинение основано на подмене. Евномий утверждал познаваемость сущности Бога и фактически превращал имя в рациональное владение сущностью; имяславцы же, напротив, признают непостижимость сущности Божией и говорят не о тождестве звуков с сущностью, а о Божественной действенности Откровения, заключенного в имени. Поэтому, по мысли автора, святитель Григорий Нисский, полемизируя с Евномием, отвергает не имяславское понимание Имени Божия, а именно евномианское смешение имени и сущности, человеческого речения и Божественной природы. Булатович особенно настаивает на том, что имяславское исповедание не относится к буквам и звукам как таковым: «когда мы говорим о Имени Божием, имея в виду сущность Самого Имени, понимай — Богооткровенную Истину о Боге, то мы говорим, что Имя Божие есть Сам Бог, когда же имеем в виду буквы и звуки, коими условно выражается Истина о Боге и Имя Божие, то мы говорим, что Бог присутствует во Имени Своем». В этой цитате видна вся сила и вся трудность книги. Сила — в ясном отказе от грубого обожествления фонетической оболочки. Трудность — в том, что выражение «сущность Самого Имени» может быть понято неоднозначно и требует от читателя внимательного различения между сущностью Бога, Богооткровенной истиной и словесно-знаковой формой.
Во второй главе первой части Булатович разворачивает положительное доказательство: святитель Григорий Нисский, по его мнению, не только не обличает имяславцев, но фактически дает им главный догматический аргумент. Автор цитирует мысль святителя о том, что «тайна благочестия состоит собственно в исповедании Имен Божиих». Для Булатовича эта фраза становится краеугольной. Он истолковывает «тайну благочестия» не как отвлеченную религиозную идею, а как реальность Богообщения, начинающегося в крещении, продолжающегося в таинствах и молитве и достигающего в святых степени Боговселения. Отсюда он делает важное различение между Именами Божиими и церковными символами. Символы, обряды, священные вещества, крестное знамение, иконы, богослужебные действия участвуют в церковной жизни, но Имя Божие, по Булатовичу, не может быть поставлено с ними в один ряд как простой знак. В таинствах и молитве Имя не только напоминает о Боге, но является местом Его действенного призывания. Поэтому спор об Имени оказывается спором о природе молитвы: если Имя только условный знак, то Иисусова молитва легко превращается в психологическое упражнение; если же Имя есть Божественное Откровение и энергия, то молитва становится реальным вхождением в присутствие Призываемого.
Третья глава первой части посвящена святому Симеону Новому Богослову, и здесь Булатович обращается к теме света. Для него учение Симеона важно потому, что оно говорит о словах Божиих, именах Божиих и Божественном свете не как о метафорах, а как о реальности духовного просвещения. Имя Божие, слово Божие, заповедь Божия, свет Божий оказываются внутренне связанными: Бог открывает Себя не через пустые обозначения, а через живые, светодейственные глаголы. В этом контексте Булатович пытается показать, что имяславское почитание Имени является не лингвистической теорией, а частью православной мистики света, где знание Бога не сводится к понятийному определению, но совершается в благодатном опыте. Его мысль здесь близка паламитскому реализму: энергия Божия действительно сообщается человеку, не превращая тварь в Божество по сущности, но делая ее причастной Богу по благодати. Поэтому для Булатовича слово «свет» у Симеона не просто поэтический образ, а свидетельство о том, что Божественное Откровение действует.
Вторая часть первого труда переносит центр доказательства в Священное Писание. В четвертой главе автор отвергает попытку приравнять имяславское понимание Имени Божия к раввинистическому учению о Мемре, то есть к представлению о слове как особом посредствующем начале. Булатовичу важно показать, что он не вводит между Богом и человеком третью сущность, не создает самостоятельное «именное» божество и не строит мифологию имени. Имя Божие действенно именно потому, что оно неотделимо от Самого Бога и Его энергии. Здесь он вновь возвращается к мысли, что православное почитание Имени возможно только при строгом отказе от его отделения от Призываемого. Пятая глава, одна из центральных в книге, раскрывает веру во Имя Господне как основание церковного здания. Автор проходит через новозаветные свидетельства о вере во Имя Иисуса Христа, о крещении во Имя, о чудесах Именем, о спасении Именем, о молитве во Имя. Для него эти места не являются фигурами речи. Когда Писание говорит, что «нет другого имени под небом, данного человекам, которым надлежало бы нам спастись», речь идет не о словарном обозначении, а о действенном присутствии Спасителя в Его Откровении. Поэтому отрицание действенности Имени, по мнению Булатовича, ведет к ослаблению веры в таинства, потому что церковные таинства совершаются не безымянно, а в призывании Отца, и Сына, и Святого Духа, в имени Господа Иисуса, в словах Христовых, в молитве Церкви.
Третья часть первого труда обращается к древним и новым учителям Церкви. В шестой главе Булатович собирает свидетельства святых отцов о молитве Иисусовой и Имени Господнем. Здесь особенно сильно проявляется его монашеская перспектива. Он пишет не как наблюдатель молитвенной традиции, а как человек, для которого повторение Имени Иисусова есть духовное делание, требующее живой веры. Он резко возражает против представления, будто в умной молитве достаточно однажды обратиться к Богу по имени, а затем можно молиться «самому существу Божию» вне имени. Для него такая мысль является не возвышенным апофатизмом, а опасной иллюзией: человек не имеет доступа к Божественной сущности, а молится Богу в тех именах и откровениях, которые Сам Бог ему дал. Отсюда возникает одно из самых характерных мест книги: «Наша молитвенная беседа с Богом отнюдь не может деяться иначе, как о Имени Божием, ибо Имя Божие есть истинное определение свойств Божиих, и все, что только не ведает человек о Боге, выражается в Именах Божиих». Эта мысль имеет большую духовную силу. Булатович напоминает, что молитва всегда содержательна: человек не обращается к безымянной пустоте, но к Богу как Отцу, Спасителю, Судии, Милующему, Творцу, Господу Иисусу Христу. Поэтому имя в молитве не внешняя этикетка, а форма присутствия открытой Богом истины.
Седьмая глава первого труда обращается к богослужению. Булатович доказывает, что Церковь в своих молитвах, возгласах, песнопениях и акафистах понимает Имя Божие как Божественную силу и действие. Эта глава особенно важна методологически: автор отказывается считать литургические тексты лишь «церковной поэзией» в слабом смысле слова. Для него богослужение является не украшением догмата, а одним из главных способов церковного исповедания. Здесь его аргумент имеет значительную убедительность: православное богословие действительно не может игнорировать lex orandi, закон молитвы, потому что Церковь молится так, как верует, и верует так, как молится. Однако здесь же возникает и пространство для критического вопроса: всякий ли образ богослужебной поэзии может быть непосредственно превращен в строгую догматическую формулу? Булатович склонен отвечать утвердительно, по крайней мере в отношении Имени Божия, потому что считает, что святые песнотворцы не могли ради поэтической силы нарушать догматическую истину. Этот аргумент благочестив и в целом православно мотивирован, но он нуждается в более тонком герменевтическом аппарате, чем тот, который автор предлагает в полемической ситуации.
Восьмая и девятая главы первого труда обращаются к новейшим учителям и особенно к святому праведному Иоанну Кронштадтскому. Для Булатовича Иоанн Кронштадтский — не частный духовный авторитет, а свидетель церковного опыта, через которого формула «Имя Божие — Сам Бог» получила особую силу. Булатович понимает эту формулу не как метафизическое отождествление звукового имени с Божественной сущностью, а как выражение веры в неотделимость Бога от Его благодатного явления. Он пишет, что для людей, оскудевших верой, эта формула кажется соблазном или юродством, но для неповрежденного церковного сознания она выражает живую близость Бога. В заключении первого труда автор суммирует свое понимание: Имя Божие есть Божественная сила, Божественное Откровение, словесное действие Божества; оно не есть сущность Бога, но оно и не есть пустой человеческий знак. Приложение «Имяборческая пропаганда» имеет более острый полемический характер. Здесь богословская аргументация теснее переплетается с обличением противников, с реакцией на обвинения, с защитой афонских иноков. Эта часть важна для историка, но современному читателю она может показаться менее богословски взвешенной, потому что язык борьбы иногда начинает преобладать над языком различения.
Второй крупный труд книги, «Моя мысль во Христе. О деятельности (энергии) Божества», представляет собой попытку дать более широкое догматическое основание имяславию. Если первый труд защищает почитание Имени Божия в полемике с конкретными обвинениями, то второй стремится показать, что вопрос об Имени укоренен в учении о Божественной энергии. Первая часть второго труда, озаглавленная словами Евангелия от Иоанна «Слово бе искони к Богу», начинается с рассуждения о соотношении деятельности трех Лиц Святой Троицы. Булатович утверждает, что единая деятельность Божества троична по личному образу действия: Отец произволяет, Сын определяет и глаголет, Дух Святой совершает и оживотворяет. Он осторожно проводит аналогию с человеческой душой, в которой различает владычественно-волевую, мысленно-словесную и жизненно-чувственную силы. Аналогия эта не свободна от риска психологизации троичного богословия, но автор постоянно оговаривает различие: в человеке это силы души, а в Боге — не силы безличной природы, а три совершенные Ипостаси единого существа. Его цель не объяснить Троицу через человека, а показать, что всякое действие Божие является единым действием единого Бога, но в нем нераздельно участвуют Отец, Сын и Дух.
Дальнейшие главы первой части второго труда развивают эту мысль через Писание и Предание, через учение о Божественной Премудрости и об именованиях Лиц Святой Троицы. Булатович стремится показать, что Сын как Слово является не только ипостасным Логосом, но и тем, в Ком Отец изрекает Себя, открывает Свои свойства, дает твари Божественные глаголы. Поэтому тема имени оказывается включенной в христологию: Имя Божие не существует рядом со Христом, но укоренено в том, что Сын есть Слово, Образ, Определение и Откровение Отца. В этом богословском ходе есть настоящая глубина: автор не довольствуется утверждением «Имя действует», но спрашивает, почему вообще слово и имя могут быть местом Божественного действия. Ответ он находит в самом Боге: потому что Бог не нем, потому что в Боге есть Слово, потому что Бог открывает Себя словесной твари словесно, но это словесное Откровение является не тварным шумом, а энергией Бога.
Вторая часть «Моей мысли во Христе» озаглавлена словами «В глаголе Слова “Живот бе, и живот бе свет человеком”». Она переносит внимание с внутритроической и домостроительной деятельности Бога на приобщение человека Божественной энергии. В первой главе этой части Булатович рассуждает о том, как человек приобщается деятельности Божества. Во второй главе он прямо говорит о христианине как причастнике энергии Божества. Здесь он стоит на почве паламитского богословия: сущность Божия неприобщима, но энергия Божия приобщима; и при этом энергия не является тварным посредником между Богом и человеком, а есть Сам Бог в Своем действии. Это различение позволяет автору объяснить, почему можно говорить, что Сам Христос живет в христианине, не утверждая при этом смешения сущности Бога и твари. В третьей главе он описывает действие триединой Божественной деятельности в человеке, в четвертой — глаголы Божии, действующие в людях, в пятой — неотделимость от Господа Его глаголов и Имени. Постепенно выстраивается целостная картина: Бог действует в Церкви через Имя, слово, заповедь, таинство, благодать; человек принимает не отвлеченную информацию о Боге, а Божественную жизнь, насколько она сообщается твари.
Особенно показательны заключительные страницы второго труда, где богословие энергии переходит в исповедание живого присутствия Христа. Булатович пишет: «Эта живая вера, что Сам Бог, Сам Христос, благодатно и духовно ощутимый нами, живет и действует в нас, есть то достояние истинного христианина, которое отличает его от христианина, оскудевшего верою». В этих словах слышен главный пафос всей книги. Автор защищает не терминологическую победу одной партии над другой, а веру в реальность христианства. Для него христианство рушится, если Бог остается только объектом внешнего почитания, а Его слова, Имя, таинства и благодать превращаются в символические напоминания. В этом же заключении он формулирует почти литургическое исповедание: «Сам Он и во Имени Своем, Сам Он и в Глаголах Своих! Сам Он всеисполненне, и всесовершенне, и существеннее в каждой крупице Св. Тайн Тела и Крови Своих!» Это не академически осторожный язык, но язык молитвенного реализма. Его трудно читать без учета жанра: Булатович здесь не составляет университетский учебник догматики, а исповедует то, что считает сердцем церковной жизни.
Приложение Е. К. Кистеровой, помещенное в книге, существенно расширяет исторический и богословский контекст. Оно рассказывает об авторе, о его необычной биографии гусара, путешественника, исследователя Эфиопии, монаха и участника афонской драмы, а затем дает современный разбор имяславского спора, синодального послания 1913 года, связи имяборчества с варлаамитской логикой, вопроса о спасительности и действенности Имени Божия, об отношении имяславия к иконопочитанию, о совершении таинств Именем Божиим и о свидетельствах святых отцов. Это приложение не является нейтральной исторической справкой; оно явно сочувствует имяславской позиции и продолжает апологетическую линию Булатовича. Но именно поэтому оно помогает современному читателю понять, что спор об Имени Божием был не частной монашеской экзальтацией, а столкновением разных богословских интуиций: сакраментально-исихастской, для которой Божие действие реально присутствует в церковных формах, и рационально-номиналистической, склонной отделять знак от обозначаемого и подозревать всякий реализм в магизме.
Кому может быть полезна эта книга? Прежде всего пастырям и духовникам, потому что она заставляет заново спросить, что мы делаем, когда произносим Имя Господа, совершаем таинства, читаем молитвы, благословляем, проповедуем, призываем Бога. Для пастыря это не отвлеченная проблема: от понимания Имени зависит тональность всей литургической и молитвенной жизни. Студенты богословия получат от книги богатый материал по истории русской догматической мысли, по рецепции паламизма, по богословию энергии, по связи догмата и молитвы. Миряне, ищущие интеллектуально ответственной веры, найдут здесь сильное напоминание о том, что православие не сводится к морали, культуре или обрядовой идентичности, но говорит о реальном Богообщении. Специалисты по истории Церкви найдут в книге документ эпохи, где богословие, монашеская психология, синодальная политика, русская религиозная философия и предреволюционный кризис церковной власти соединяются в драматический узел. При этом неподготовленному читателю книга может быть трудна: она требует знания терминов, терпения к старой полемической манере, способности различать богословское ядро и историческую страстность.
Сильные стороны труда очевидны. Прежде всего это исключительная серьезность отношения к молитве. Булатович не позволяет читателю считать слова молитвы пустой оболочкой внутреннего настроения. Он возвращает слову его церковную весомость. Далее, книга ценна тем, что последовательно защищает реальность Божественной энергии и тем самым противостоит редукции христианства к символизму. Еще одна сильная сторона — широкая патристическая и литургическая база. Даже если не все его толкования одинаково убедительны, сам принцип обращения к молитвенному и святоотеческому сознанию Церкви глубоко православен. Наконец, Булатович силен как религиозный писатель: его речь иногда тяжеловесна, но в лучших местах она обладает исповедническим напряжением, которое невозможно подделать. Он пишет так, как человек, для которого богословская ошибка не является интеллектуальной неточностью, а может стать повреждением духовной жизни.
Однако конструктивная критика также необходима. Главная слабость книги связана с ее полемической ситуацией. Булатович часто пишет против «имяборцев» как против почти единого духовного типа, склонного к охлаждению веры, рационализму и западному номинализму. Исторически в позиции противников имяславия действительно были слабые и порой грубые места, но не всякое опасение магического понимания имени было безбожным или рационалистическим. Православное богословие обязано отличать благодатный реализм от сакрального автоматизма, и иногда у Булатовича это различение выражено менее спокойно, чем хотелось бы. Он отрицает обожествление букв и звуков, но его язык временами настолько силен, что недоброжелательный или неподготовленный читатель может снова заподозрить именно то, что автор отвергает. Кроме того, его использование литургических текстов как прямых догматических доказательств требует дополнительной герменевтики. Православное богослужение действительно является носителем догмата, но богослов должен различать жанр гимна, образ, метафору, анагогию и строгое определение. Булатович это различие не игнорирует полностью, но в полемическом запале склонен считать почти всякое сильное литургическое выражение непосредственным аргументом в пользу своей формулы.
Еще один вопрос касается богословия Троицы во втором труде. Попытка описать единое действие Троицы через схему «Отец произволяет, Сын определяет, Дух совершает» имеет глубокие основания в традиции, но требует осторожности, чтобы не возникло впечатление разделения единого Божественного действия на функциональные участки. Булатович сам подчеркивает единство действия и единосущие Лиц, однако психологические аналогии с человеческой душой могут быть восприняты двусмысленно. В академическом изложении эта тема нуждалась бы в более строгом сопоставлении с каппадокийской триадологией, с Максимом Исповедником, с Григорием Паламой и с позднейшими православными дискуссиями об энергии. Наконец, историческая оценка синодальных действий и противников имяславия в книге и приложении явно апологетична. Она помогает восстановить голос пострадавшей стороны, но не всегда дает полную картину мотивов другой стороны, среди которых были не только холодность и административная жесткость, но и реальная тревога о границах православного богословского языка.
И все же эти критические замечания не отменяют значения книги. «О почитании Имени Божия» — труд неровный, страстный, местами перегруженный цитатами, местами чрезмерно резкий, но в своем главном устремлении чрезвычайно важный. Его центральный вопрос остается актуальным: верит ли современный христианин, что Бог действительно присутствует и действует в церковной жизни, или он незаметно заменил живое Богообщение религиозными знаками, воспоминаниями и психологическими состояниями? Булатович может раздражать своей категоричностью, но он почти всегда заставляет думать о самом главном. Его книга напоминает, что Имя Иисусово не является для Церкви простым словом религиозного словаря. В нем Церковь молится, крестит, благословляет, изгоняет бесов, исповедует спасение, входит в присутствие Господа. Поэтому спор об Имени Божием в конечном счете является спором о том, насколько серьезно мы принимаем собственную молитву. И если читать Булатовича не как окончательного судью всех терминологических вопросов, а как свидетеля молитвенного реализма православной традиции, его труд способен принести большую пользу современному богословскому сознанию, слишком часто колеблющемуся между сухим рационализмом и бесформенной религиозной эмоциональностью. Сила этой книги в том, что она требует третьего пути: трезвого, церковного, догматически ответственного и вместе с тем живого исповедания Бога, Который не только именуется нами, но Сам благоволит быть с нами в Своем Имени, слове, благодати и таинствах.
Комментарии (1 комментарий)