Бёлль - Как возникает насилие

Небольшая книга, выпущенная в 2018 году московской издательской инициативой Common place под заглавием «Как возникает насилие и к чему оно может привести: Генрих Бёлль и РАФ», на первый взгляд принадлежит скорее к области истории немецкой публицистики, чем к кругу чтения богословского клуба. Под одной обложкой здесь собраны три текста: знаменитая статья Бёлля, опубликованная в журнале Der Spiegel в январе 1972 года и посвящённая Ульрике Майнхоф и газете «Бильд», его повесть «Потерянная честь Катарины Блюм, или Как возникает насилие и к чему оно может привести» 1974 года в классическом переводе Е. Кацевой и, наконец, послесловие «Спустя десять лет», написанное автором к новому изданию повести в 1984 году. Предваряет сборник краткое предисловие Ирины Ивакиной, которой принадлежит и перевод статьи. Однако за этой внешне светской, политической и даже газетной тематикой скрывается вопрос, который по самой своей сути является нравственным и, если угодно, богословским: что происходит с человеком, когда общество, вооружённое печатным словом, лишает его доброго имени, и где проходит граница между справедливым воздаянием и коллективной травлей. Генрих Бёлль, крупнейший послевоенный немецкий прозаик, католик по воспитанию и убеждениям, прошедший войну солдатом вермахта и всю жизнь остававшийся последовательным противником насилия, поставил этот вопрос в форме, которая и спустя полвека сохраняет болезненную остроту. Именно поэтому книга, не будучи богословским трудом, заслуживает внимательного прочтения людьми, для которых девятая заповедь, запрещающая ложное свидетельство на ближнего, является не абстракцией, а нормой жизни.

Чтобы понять, о чём идёт речь, необходимо восстановить исторический фон. Конец 1960-х и начало 1970-х годов в Федеративной Республике Германии были временем глубокого общественного раскола. Студенческое движение, протест против войны во Вьетнаме, обострённая память о нацистском прошлом, которое значительная часть старшего поколения предпочитала не вспоминать, породили радикальное левое крыло, из которого выросла «Фракция Красной Армии» (RAF), известная также как группа Баадера — Майнхоф. Ограбления банков, поджоги, перестрелки с полицией сделали её символом левого терроризма. Одновременно огромное влияние на общественное мнение приобрёл медиаконцерн Акселя Шпрингера, флагманом которого была массовая газета «Бильд». Как напоминает в предисловии Ирина Ивакина, ещё в 1967 году «Группа 47» объявила бойкот «Бильд», а в 1968 году появилось так называемое «Обращение четырнадцати», подписанное, среди прочих, Теодором Адорно, Вальтером Йенсом, Голо Манном и Александром Митчерлихом, с требованием публичного обсуждения методов журналистской манипуляции издательского дома Шпрингера. Статья Бёлля в Der Spiegel вызвала один из самых громких скандалов в истории послевоенной немецкой прессы: писателя обвиняли в пособничестве левому фашизму и называли салонным анархистом, в июне 1972 года в его доме прошёл обыск, а осенью того же года он стал лауреатом Нобелевской премии по литературе. Предисловие подчёркивает главное: позиция Бёлля была не оправданием террора, но требованием гласности и соблюдения презумпции невиновности, а сами акции RAF он считал самоубийственными. Основной метод, которым пользуется автор во всех трёх текстах, можно назвать методом дотошного сопоставления: он ставит рядом то, что действительно известно, и то, что утверждается газетой, и показывает, как в зазоре между фактом и заголовком рождается ложь, а из лжи — насилие.

Первый текст сборника, статья, вышедшая в русском переводе под заглавием «Ульрика хочет милосердия или личной неприкосновенности?», представляет собой образец язвительной, почти памфлетной публицистики. Уже само немецкое название, Will Ulrike Gnade oder freies Geleit?, содержит слово Gnade, которое в немецком языке означает и помилование, и благодать, и потому отзывается в ухе христианского читателя гораздо глубже, чем просто юридический термин. Отправной точкой для Бёлля служит заголовок «Бильд» от 23 декабря 1971 года о том, что группировка Баадера — Майнхоф продолжает убивать, опубликованный по поводу ограбления банка в Кайзерслаутерне, причастность к которому группы на тот момент лишь предполагалась. Автор показывает, как осторожные формулировки полиции, у которой пока нет оснований для подобных предположений, в газете превращаются в уверенное знание, как в колонку жертв группы заносятся люди, о гибели которых ещё ничего не установлено, а в колонку добычи попадают суммы, о которых полиция лишь догадывается. Его вывод категоричен: «Заголовок «Группировка Баадера — Майнхоф продолжает убивать» — это призыв к самосуду». Правовое государство, напоминает Бёлль, обязано обеспечить каждому подозреваемому право на то, чтобы непроверенное подозрение, если уж оно публикуется, было ясно обозначено как подозрение. Когда же вся общественность со своими неконтролируемыми инстинктами становится частью исполнительной власти, само понятие правового государства оказывается под сомнением.

Самая сильная, хотя и самая уязвимая для критики часть статьи связана с соотношением сил. Бёлль подсчитывает, что против шестидесяти миллионов граждан ФРГ стоят в лучшем случае тридцать, а скорее около шести человек, и называет эту ситуацию войной шести против шестидесяти миллионов, войной бессмысленной, о чём, по его словам, говорится и в самих опубликованных тезисах группы. Отсюда его ирония по поводу чрезвычайного положения общественного сознания, которое лишь усугубляется публикациями уровня «Бильд». Но за иронией стоит нравственное требование, которое и составляет смысловое ядро статьи. Бёлль напоминает, что даже Бальдур фон Ширах, вдохновивший миллионы молодых людей на преступления, получил некоторую меру снисхождения, тогда как Майнхоф придётся считаться с полным отсутствием сострадания; что в юридической истории Германии, где кража моркови становилась преступлением, если её совершал поляк, русский или еврей, многие осуждённые военные преступники были тихо освобождены; что многие функционеры новой демократии легко перешли на её сторону из старого режима, так и не узнав, что значит быть гонимым. Главный тезис сформулирован с подчёркнутой сдержанностью: «Ульрика Майнхоф, возможно, не хочет милосердия, возможно, она не ожидает его от этого общества справедливости. Но все же необходимо предоставить ей право на личную неприкосновенность, гласность процесса». Иными словами, Бёлль требует, чтобы над Майнхоф состоялся суд, и суд над живой Майнхоф, на глазах у мировой общественности, а не расправа, предвосхищённая газетными заголовками. Его риторический вопрос о том, неужели свободный демократический строй должен быть безжалостнее исторического феодализма, при котором у убийц и воров всё же была возможность спастись, обнажает христианскую, по существу, интуицию: правовой порядок, утративший способность к милосердию, перестаёт быть правовым.

Повесть о Катарине Блюм, занимающая основную часть книги, переводит эти размышления из регистра публицистики в регистр художественного повествования. Уже эпиграф, гласящий, что сходство описанных журналистских приёмов с приёмами газеты «Бильд» не преднамеренное, не случайное, но неизбежное, задаёт ключ к прочтению. Повествование ведётся от лица своеобразного хроникёра, который опирается на полицейские протоколы, на сведения адвоката Хуберта Блорны и прокурора Петера Гаха и с подчёркнутой бесстрастностью сравнивает свою работу с отводом вод из луж в единый канал, с дренажом, с наведением порядка. Эта гидротехническая метафора проходит через весь текст: рассказчик то делает обратный подпор, возвращаясь назад во времени, то извиняется за заторы и подспудные помехи течения. Уже в третьей главе читатель узнаёт развязку: молодая женщина двадцати семи лет, отправившаяся в среду, 20 февраля 1974 года, накануне карнавала, на частный танцевальный вечер, спустя четыре дня является к старшему комиссару Мёдингу и заявляет, что застрелила в своей квартире журналиста Вернера Тётгеса, после чего несколько часов бродила по городу, чтобы почувствовать раскаяние, но так его и не почувствовала. Весь дальнейший рассказ посвящён не вопросу «кто убил», а вопросу, вынесенному в подзаголовок: как возникает насилие.

Первые главы повести реконструируют события среды и четверга. Катарина Блюм предстаёт перед читателем как образцовая домашняя экономка, трудолюбивая, бережливая, щепетильная в денежных и тем более в интимных вопросах, прозванная знакомыми монашенкой. На вечере у своей крёстной Эльзы Вольтерсхайм она весь вечер самозабвенно танцует с молодым человеком по имени Людвиг Гёттен и уводит его к себе. Наутро в квартиру врываются вооружённые полицейские во главе с комиссаром Байцменне: Гёттен оказывается давно разыскиваемым преступником, подозреваемым в ограблении банка и убийстве, и к тому же ночью он бесследно исчез из оцепленного дома. Начинается допрос, и здесь Бёлль с удивительной тонкостью показывает первую ступень насилия, насилие над словом. Протокол допроса Катарины затягивается, потому что она настаивает на точности каждой формулировки: она не позволяет записать, что мужчины на приёмах проявляли нежность, потому что нежность, по её словам, есть действие взаимное, а назойливость одностороннее; она отказывается заменить слово добры в отношении своих работодателей Блорнов словами любезны или добродушны, поскольку, как она объясняет, любезность и добродушие вовсе не совпадают с добротой. Эта сцена, кажущаяся на первый взгляд мелочной, на самом деле является нравственным камертоном всей повести: героиня, вышедшая из самых низов, интуитивно понимает, что слово есть носитель истины о человеке и что подмена слова есть уже начало лжи. Для богословского читателя здесь трудно не услышать отзвук библейского учения о слове, за которое человек даст ответ.

Вторая ступень насилия связана с вторжением государства в частную жизнь. Байцменне проверяет всё: записные книжки, банковские выписки, налоговые декларации, письма, фотографии. Финансовая экспертиза не обнаруживает ничего подозрительного, зато выясняется, что Катарина ежемесячно переводит деньги больной матери, оплачивает уход за могилой отца и помогает брату, сидящему в тюрьме. Но комиссар находит несоответствие в километраже её автомобиля, и героиня вынуждена при всех признаться в самом интимном: в одинокие дождливые вечера она садится в машину и часами едет без цели по просёлочным дорогам, иногда до Голландии или Бельгии. Бёлль вкладывает в её уста горькое замечание о том, что иногда она заходила в церковь не по религиозным причинам, а потому что там можно спокойно посидеть, но в последнее время пристают и в церквах. Затем следует находка дорогого кольца и конверта без обратного адреса, и рождается версия о таинственном визитёре, которая позднее станет главным топливом газетной кампании. Параллельно Бёлль вводит фигуры полицейского Мёдинга, сочувствующего Катарине и тайно советующего ей наутро не прикасаться к телефону и не раскрывать газет, а также ревностного молодого прокурора Кортена и подчёркнуто корректного Гаха.

Третья и решающая ступень насилия связана с ГАЗЕТОЙ, которую Бёлль пишет прописными буквами, превращая её в почти мифологическую безличную силу. Уже в пятницу на первой полосе появляется огромная фотография Катарины и заголовок о возлюбленной бандита, отказывающейся давать показания о господах визитёрах. Слова адвоката Блорны о том, что Катарина умна и сдержанна, превращаются в утверждение, что она холодна и расчётлива; его общее замечание о преступности превращается в слова о том, что она вполне способна на преступление. Приходской священник из родной деревни героини сообщает журналистам, что её отец был тайным коммунистом, а мать, которую он будто бы из милосердия держал уборщицей, воровала церковное вино. Бывший муж, простодушный рабочий-текстильщик, рассказывает о том, что всегда боялся её радикальности и нелюбви к церкви. Почтенный пенсионер Хиперц, сказавший, что если Катарина и радикальна, то радикально услужлива, хозяйственна и разумна, видит в газете лишь первую половину фразы. Особенно выразительна сцена, когда Катарина, вернувшись домой, находит почтовый ящик, переполненный анонимными посланиями: грубыми сексуальными предложениями, политическими оскорблениями и, что особенно существенно для нашего чтения, двумя письмами с религиозными наставлениями, на приложенных к которым трактатах написано: «Научись снова молиться, бедное заблудшее дитя» и «Стань на колени и исповедуйся, Бог еще не оставил тебя». Бёлль-католик не случайно ставит благочестивые увещевания в один ряд с порнографическими анонимками: он показывает, как религиозный язык, оторванный от любви и правды, становится ещё одним орудием травли. Ответом Катарины становится молчаливый и методичный акт разрушения: она разбивает о стены собственной квартиры бутылки, флаконы и банки, словно оскверняя то единственное, что было плодом её многолетнего честного труда.

Дальнейшие главы раскрывают социальную механику этой истории. Выясняется, что таинственным визитёром является Алоиз Штройбледер, влиятельный промышленник, профессор и партийный деятель, друг и клиент Блорны, который безуспешно преследовал Катарину ухаживаниями, навязал ей кольцо и ключ от своей загородной виллы. Именно этим ключом Катарина снабдила Людвига, показав ему перед тем запасной выход из дома через отопительную шахту, о котором узнала от жены Блорны, архитектора Труды. Штройбледер, заботящийся прежде всего о своей репутации, произносит знаменательные слова о том, что ей уже нельзя помочь, а ему ещё можно; Гёттена арестовывают на его вилле, а имя промышленника, благодаря связям его компаньона Людинга в редакции, из газетных материалов исчезает, зато в них появляются красная Труда и левый адвокат Блорна. В этом месте Бёлль позволяет себе пространное сатирическое отступление о прослушивании телефонов, о психологии «подслушивателя», вынужденного вникать то в споры о десерте, то в непристойные звонки, и даже иронически вопрошает, неужели церкви, конференции епископов в Фульде и центральному комитету немецких католиков нечего сказать по этому поводу. Тем временем репортёр Тётгес, переодевшись маляром, проникает в больницу к матери Катарины, только что перенёсшей тяжёлую операцию, и её растерянный вопрос о том, почему всё должно было так кончиться, превращает в утвердительное заявление, будто так и должно было кончиться, объясняя эту небольшую поправку своей обязанностью помогать простым людям выразить свои мысли. В ночь на субботу мать умирает.

Кульминацией газетной кампании становится воскресный выпуск, в котором Катарина объявляется виновницей смерти собственной матери, не проронившей будто бы ни слезинки, хотя читатель только что видел, как героиня, отказавшись от предложенной монахиней молитвы в морге, затем безудержно рыдает, чего никогда прежде за ней не замечали. Газета пересказывает клевету жены сельского врача, у которого Катарина когда-то служила, намекает на её участие в махинациях прежнего работодателя, объявляет её агентом левой группы, задавшейся целью разрушить карьеру высокопоставленного политика, и завершает всё вопросом, который в контексте повести звучит как приговор целой цивилизации: «Надо ли по-людски относиться к нелюдям?» В этой фразе Бёлль, переживший нацизм, улавливает знакомую интонацию: язык расчеловечивания, на котором когда-то говорил Der Stürmer, вновь становится нормой массовой печати, теперь уже в рамках демократического общества. Показательно, что следующая глава описывает, как даже Блорна, образованный, уравновешенный, светский человек, бросается в гараж, чтобы изготовить зажигательную смесь и взорвать редакцию, и его останавливает только жена. Рассказчик прямо отмечает, что упоминает этот эпизод, чтобы читатель знал, что даже образованные и состоявшиеся люди, прочитав такую газету, обдумывали насильственные меры. В этом и состоит ответ на вопрос подзаголовка: насилие возникает не из ничего, оно рождается из насилия слова, и тот, кто его сеет, сам остаётся в стороне.

Финальные главы повести посвящены последствиям. Блорна, отправившись в родную деревню Катарины проверить слова священника о тайном коммунисте, выясняет, что тот не может и не желает представить никаких доказательств, полагаясь на своё чутьё, а в ответ на настойчивые вопросы спрашивает, католик ли Блорна, и напоминает ему о долге послушания. Единственным основанием обвинения оказывается фраза, якобы брошенная отцом Катарины в деревенском кабачке в 1949 году, о том, что социализм вовсе не самое скверное. Самого Блорну к концу поездки также называют коммунистом. Затем следует разорение семьи адвоката, потеря клиентов, попытка уволить его жену, преследование новым репортёром газеты, постепенное внутреннее опустошение. На вернисаже Блорна разбивает Штройбледеру нос, и тот снисходительно объявляет, что прощает ему всё ввиду его состояния, а жена Штройбледера великодушно предлагает Труде прощение, добросердечие и сочувствие. Эта сцена горько пародирует христианские добродетели в устах сильных мира сего: прощение здесь оказывается формой превосходства, сочувствие становится холодным жестом. Последняя глава содержит письменное признание самой Катарины. Она пошла в журналистский погребок лишь затем, чтобы посмотреть на человека, разрушившего её жизнь, взяв с собой пистолет, принадлежавший старому другу её крёстной, бывшему нацистскому функционеру Конраду Байтерсу. Тётгес пришёл к ней домой с пошлым предложением поразвлечься и с покровительственным обращением, обыгрывающим её фамилию, и она выстрелила в него несколько раз. После этого она до утра стояла за стойкой бара, а затем дважды заходила в церковь, потому что в карнавальное воскресенье это было единственное место, где можно обрести немного покоя, и думала о матери, об отце, о бывшем муже, о священнике, который в школе дразнил её, вгоняя в краску перед всем классом, и о Людвиге, но, по её собственным словам, без раскаяния и без сожаления.

Послесловие «Спустя десять лет» придаёт сборнику важное завершение. Бёлль с раздражением отвечает на упорный слух о том, будто повесть является романом о террористах, и напоминает, что в ней нет ни одного террориста, а есть лишь подозреваемые, и что даже информированный человек обязан знать разницу между подозреваемым и изобличённым. Он прямо называет свой текст памфлетом, переодетым в повесть, указывает на то, что памфлет принадлежит к лучшим традициям западноевропейской словесности, и признаёт, что повесть тенденциозна. Её сюжет он с самоиронией описывает как любовную историю с фабулой бульварного романа, где простая девушка, наделённая двумя воспетыми в сагах качествами, верностью и гордостью, влюбляется в человека, которого разыскивает полиция. Ключевым для понимания всего замысла становится его замечание: «Слишком мало еще известно о насилии СЕНСАЦИОННЫХ ЗАГОЛОВКОВ, и уж совсем почти неизвестно, к чему это насилие сенсационных заголовков может привести». Особенно ценен для нашего чтения ответ Бёлля гамбургским школьникам, спросившим, что будет с героями после освобождения из тюрьмы. Писатель отвечает, что Катарина понимает, что она убийца, и потому не хочет иметь детей, чтобы никто не крикнул им вслед, что их мать убийца, и что с годами у неё будет всё тяжелее на душе, ибо она, по словам автора, «исключительно совестливая женщина, хотя и совершила убийство». Этот поздний штрих существенно корректирует финал повести, где героиня говорит об отсутствии раскаяния, и показывает, что сам Бёлль не считал убийство оправданным, даже если считал его объяснимым. Заканчивается послесловие язвительным уподоблением концерна Шпрингера империи с собственным папой и кардиналами и замечанием о том, что он, автор, принёс внешнее покаяние, но внутренне ни о чём не сожалеет.

Кому может быть полезна эта книга? Прежде всего тем, кто интересуется историей Германии второй половины XX века, природой политического терроризма и общественной реакции на него. Сборник даёт редкую возможность увидеть, как крупный писатель в реальном времени, под огнём критики, вырабатывает позицию, в которой нет ни капитуляции перед насилием, ни солидарности с теми, кто призывает к расправе. Однако для участников богословского клуба книга интересна и в ином отношении. Пастыри и проповедники найдут в ней глубокий материал для размышления о грехах языка, о лжесвидетельстве, о том, как слух, клевета и полуправда разрушают человека задолго до того, как дело доходит до физического насилия. Повесть о Катарине Блюм может служить почти наглядным комментарием к словам послания Иакова о языке как малом огне, способном воспламенить и осквернить всю жизнь человека. Студенты богословия, изучающие христианскую этику, обнаружат здесь живой материал для обсуждения соотношения правосудия и милосердия, права подозреваемого на доброе имя, ответственности средств массовой информации, а также проблемы, которую Бёлль ставит в статье 1972 года: способно ли общество, называющее себя христианским, проявить сострадание к тому, кто объявил ему войну. Миряне, ищущие осмысленного взгляда на современную медийную культуру с её травлей, «отменой» и мгновенным судом толпы, увидят, что механизмы, описанные полвека назад, ничуть не устарели, а лишь умножились с появлением новых средств коммуникации. Наконец, всякий, кто занимается христианской журналистикой или публичным словом, найдёт в книге суровое предостережение о том, что ложь, сказанная из благочестивых побуждений, остаётся ложью, а «религиозные наставления», брошенные в почтовый ящик затравленного человека, могут оказаться не проповедью, а соучастием в травле.

Сильные стороны книги очевидны и значительны. Прежде всего, составители удачно соединили публицистику и художественную прозу, позволив читателю проследить, как непосредственный опыт автора, пережившего общенациональную травлю, превращается в художественное обобщение. Статья 1972 года, представленная русскому читателю в полном переводе, ценна как исторический документ, а повесть, давно ставшая классикой, обретает в таком соседстве новую, почти документальную глубину. Бёлль-художник необычайно точен в психологических деталях: в его изображении нет ни одного картонного злодея среди полицейских, они по-своему человечны, по-своему ограничены, а иногда и сострадательны, и именно поэтому система, которую они вместе с газетой составляют, производит столь угнетающее впечатление. Насилие у Бёлля не является делом отдельных негодяев; оно рождается из совокупности маленьких неправд, небрежностей, профессиональных привычек и частных интересов. Это наблюдение глубоко созвучно библейскому пониманию греха как силы, действующей не только в отдельной душе, но и в структурах общественной жизни. Великолепна и стилистика рассказчика, чья подчёркнутая бесстрастность, бюрократическая точность и гидротехнические метафоры создают иронический контраст с ужасом происходящего. Отдельно следует отметить нравственную чуткость Бёлля к языку: настойчивое различение нежности и назойливости, доброты и любезности, вопроса матери и утверждения газеты показывает, что для автора истина начинается с уважения к слову. Наконец, книга честно показывает и цену, которую платит человек, вставший на сторону гонимого: судьба Блорны, теряющего клиентов, друзей, репутацию и даже самоуважение, напоминает о том, что сострадание в мире, где господствует ГАЗЕТА, требует мужества.

Вместе с тем книга не лишена и существенных слабостей, на которые трезвый читатель, особенно читатель христианский, не может не обратить внимания. Первая из них касается самого издания. Подзаголовок «Генрих Бёлль и РАФ» обещает больше, чем книга даёт: вошедшие в неё тексты представляют лишь малую часть высказываний Бёлля по этой теме, а повесть, как настойчиво подчёркивает сам автор в послесловии, вообще не содержит ни одного террориста. Предисловие объёмом в несколько страниц не восполняет отсутствия научного аппарата: читатель не найдёт здесь ни хронологии событий, ни сведений о дальнейшей судьбе Ульрики Майнхоф, погибшей в тюрьме Штаммхайм в 1976 году, ни рассказа о «немецкой осени» 1977 года, ни анализа того, как изменилась позиция Бёлля по мере эскалации террора. Для неподготовленного читателя многие имена и реалии статьи 1972 года останутся непонятными, несмотря на отдельные примечания переводчика.

Вторая слабость относится к самой статье. При всей справедливости её главного требования о презумпции невиновности, её полемический тон нередко переходит границы взвешенности. Когда Бёлль называет газету «Бильд» неприкрытым фашизмом и сопоставляет её тиражи с тиражами Der Stürmer, он прибегает к той же гиперболе, против которой выступает. Ещё более уязвим его расчёт «шести против шестидесяти миллионов» и утверждение, будто теории группы выглядят куда более жестокими, чем оказываются её действия: последующая история «Фракции Красной Армии», унёсшей десятки жизней, показала, что опасность была недооценена. Бёлль не был апологетом терроризма, но в его статье почти не звучит голос жертв, тех полицейских и случайных людей, о которых он говорит скорее в контексте газетных манипуляций, чем в контексте их собственного страдания. Христианская этика, требующая милосердия к преступнику, требует не меньшего сострадания и к тем, кто пострадал от его рук, и именно этот второй полюс в статье выражен недостаточно.

Третья и, пожалуй, наиболее значимая для богословского прочтения проблема связана с нравственной структурой повести. Бёлль блестяще показывает, как возникает насилие, но оставляет открытым вопрос о том, как его преодолеть. Катарина совершает убийство, и повесть, по существу, объясняет его до такой степени, что читатель рискует принять объяснение за оправдание. Героиня не раскаивается, и рассказчик не осуждает её, ссылаясь на то, что здесь должно иметь место не осуждение, а лишь сообщение. Поздняя оговорка в послесловии о совестливости Катарины и о тяжести, которая будет расти в её душе, важна, но она лежит за пределами самого художественного текста. В мире повести нет ни прощения в подлинном смысле, ни покаяния, ни благодати; прощение появляется лишь в пародийном виде, в устах Штройбледера и его жены, а христианские слова звучат лишь в анонимных письмах. Это понятно как сатирический приём, но с богословской точки зрения картина оказывается неполной. Ответом на насилие слова у Бёлля становится лишь насилие пули либо бессильное угасание праведника, каким оказывается Блорна, тогда как христианская традиция знает и иной путь, путь страдающей правды, которая не отвечает злом на зло.

Наконец, следует сказать об изображении Церкви. Бёлль, будучи католиком, всю жизнь вёл острую полемику с институциональной немецкой Церковью, и эта полемика отчётливо слышна в повести. Приходской священник из Геммельсбройха оказывается клеветником, ссылающимся на собственное чутьё и требующим послушания вместо доказательств; бывший муж Катарины пресмыкается перед светскими и церковными властями; Штройбледер выступает с основным докладом на конференции христианских предпринимателей; благочестивые анонимки становятся частью травли; сама Катарина ещё в юности вышла из Церкви и отказывается от молитвы у тела матери. Единственное, что остаётся от Церкви в её жизни, это храм как место тишины и покоя, куда она приходит после убийства. В этой детали можно увидеть глубокую и даже трогательную интуицию: храм оказывается последним убежищем человека, от которого отвернулся весь мир. Однако в целом образ Церкви в книге крайне односторонен. Среди христиан у Бёлля почти нет фигур, в которых вера была бы соединена с правдой и милосердием, если не считать мимолётного образа монахини, сестры Эдельгард, с её тихой заботой о больной и умирающей. Читатель-христианин вправе заметить, что критика лицемерия, сколь бы справедлива она ни была, не может заменить положительного свидетельства, и что книга, столь точно показывающая болезнь, не предлагает ей подлинного исцеления.

При всех этих оговорках сборник «Как возникает насилие и к чему оно может привести» остаётся книгой, которую стоит прочесть и обсудить. Она не даёт готовых ответов, но ставит вопросы, от которых трудно уклониться: о силе печатного и любого публичного слова, о праве каждого человека на доброе имя, о хрупкости правового порядка перед лицом массовой истерии, о том, что насилие начинается задолго до выстрела. Для христианского читателя эта книга может стать поводом к трезвому самоисследованию, ибо механизмы, которые Бёлль приписывает ГАЗЕТЕ, без труда воспроизводятся и в церковной среде, когда слух становится приговором, а благочестивое слово превращается в камень. Генрих Бёлль, иронически называвший себя западным европейцем с зачаточным гуманитарным образованием, напоминает о том, что европейская гуманитарная традиция выросла из библейского уважения к человеку и к слову, и что утрата одного неизбежно ведёт к утрате другого. Именно в этом напоминании, а не в политических оценках, и заключается непреходящая ценность этой небольшой и тревожной книги.