Бёме - Аврора, или Утренняя заря в восхождении

В 1612 году в верхнелужицком городе Гёрлице сапожник Якоб Бёме, человек без латинской школы и университета, закончил рукопись, которую сам озаглавил «Корень или Мать философии, астрологии и теологии» и которая вошла в историю под именем «Аврора, или Утренняя заря в восхождении». Задумывалась она не для печати. Бёме записывал то, что, по его убеждению, открылось ему в созерцании, начатом ещё около 1600 года и созревавшем, по его собственному счёту, двенадцать лет. Рукопись разошлась в списках среди друзей и попала к главному пастору города Грегору Рихтеру. Тот обличил автора с кафедры как еретика, а городской совет запретил ему писать. Бёме подчинился и несколько лет молчал, затем снова взялся за перо, и последующие трактаты сделали его «тевтонским философом». Короткое «Заключение Автора», приписанное к рукописи в 1620 году, передаёт эту драму языком самой книги: «Утреннюю зарю» прервала «буря», а недостающее восполнено в других книгах. Русский текст дан в классическом переводе Л. С. Петровского, дополненном обширной вступительной статьёй и комментариями И. А. Фокина. Для евангельского книжного клуба это непростая книга, но важная.

Понять «Аврору» вне её времени нельзя. Бёме писал в лютеранской Германии через два поколения после Лютера, когда живой реформационный порыв во многом застыл в формулах конфессиональной ортодоксии, а богословская жизнь сводилась к острым спорам между лютеранами и кальвинистами о предопределении, о вездеприсутствии тела Христова, о природе таинств. Рядом с университетским богословием существовала другая культура: парацельсовская медицина и натурфилософия, алхимия, астрология, апокалиптические расчёты, ожидание близкого конца, которое в канун Тридцатилетней войны было разлито в воздухе. Бёме впитал этот язык из своего окружения, но вопрос, который его мучил, был совсем не алхимическим. В автобиографическом отрывке девятнадцатой главы он рассказывает, как, глядя на мир, увидел, что безбожному живётся так же хорошо, как благочестивому, и впал в тяжёлую меланхолию, из которой его не выводило никакое писание. Это вопрос Асафа из семьдесят второго псалма и вопрос Иова: откуда в мире Божьем зло, гнев, смерть, яд, хищник, камень, о который разбивается нога, если Бог есть любовь? Вся «Аврора» есть попытка ответить на этот вызов, причём не через силлогизм и не через экзегезу: Бёме предлагает созерцание самого корня бытия, где, по его убеждению, видно, как из единого источника рождаются и радость, и мука.

Метод Бёме можно назвать методом подобия. Природа, человеческое тело, звёзды, растения, металлы, огонь и даже звуки родного немецкого языка прочитываются как книга, в которой отражено Божество. Микрокосм соответствует макрокосму: плоть земле, кровь воде, сердце огню, голова небу. Бёме то и дело оговаривается, что пишет «в подобии» ради неразумия читателя, и почти сразу утверждает, что всё обстоит «поистине и в точности так». Знание приходит к нему как вспышка молнии в сердце, которая затем, как утренняя заря, восходит в мозг. Учёность он ставит ниже этого озарения, и Писание у него служит скорее подтверждением увиденного, чем нормой, которой это увиденное проверяется. В этом напряжении между смиренным самоощущением «бедного грешника», «философа для простецов» и притязанием на откровение, сокрытое от начала мира, заключена вся книга.

Вступительная статья И. А. Фокина называется «Учение о качествах, или „Тесные врата“ в тевтонскую мудрость Якоба Бёме». Это апология, написанная в гегельянско-шеллингианском ключе. Фокин называет Бёме величайшим из христианских гностиков и первопроходцем немецкой философии и с самого начала опирается на Гегеля, для которого Бёме был первым немецким философом, впервые положившим в основу мысли протестантский принцип субъективности. Дальше Фокин выводит из Бёме едва ли не всю новую философию, от Канта и Шеллинга до Кьеркегора, Ницше и Хайдеггера. Ключом к Бёме автор статьи считает учение о качествах. Из сближения немецких слов Qual (мука), Quelle (источник) и Qualität (качество) вырастает образ Бога-Отца как живого процесса самопорождения, в котором есть рождающая мука. Далее излагаются семь качеств по поздней схеме: три первых соответствуют гневу, четвёртое, огонь, служит рубежом, три последних соответствуют любви. Затем речь идёт о натуральном языке, о свободе воли и о психологическом прочтении качеств. Завершает статью учение об Унгрунде, безосновной бездне, в которой «тёмное вожделение» оказывается необходимым моментом самооткровения Бога, ад понимается как бесплодный остаток мирового процесса, а человек как свой собственный Бог и свой собственный дьявол.

Статья написана с любовью к предмету и полезна как карта поздней мысли Бёме, но читателю «Авроры» она способна и помешать. Фокин сознательно читает раннюю книгу через поздние трактаты: «О трёх началах», «О тройственной жизни человека», учение о Деве Премудрости, об Унгрунде, о тёмном вожделении. Всего этого в «Авроре» ещё нет, или оно появляется только зародышем в последних главах. Даже порядок качеств, который даёт Фокин, не совпадает с порядком «Авроры», где идут терпкое, сладкое, горькое, зной, любовь, звук и тело, и неподготовленный читатель легко запутается. Существеннее другое. Вопроса о соответствии Бёме церковному учению в статье нет вовсе. То, что для богослова составляет проблему, Фокин подаёт как прозрение, опередившее века. Встречаются и идеологические вставки, например рассуждения о германском гении Бёме или о коммунистически-трансцендентном царстве светлого будущего, и досадные опечатки, начиная с инициалов комментатора на титуле. Поэтому статью лучше читать после трактата, а не до него, как свидетельство о том, каким Бёме увидела немецкая идеалистическая традиция.

Сам трактат открывается Предисловием к благородному Читателю, построенным как развёрнутая аллегория драгоценного дерева. Сад означает мир, почва природу, ствол звёзды, ветви стихии, плоды людей, а сок дерева есть «ясное Божество». В природе до суда Божьего действуют два качества, небесное и святое и яростное, адское, и человек облекается в то, в которое вступает. Затем священная история изображена как история этого дерева, от Каина и Авеля, Исава и Иакова через потоп, закон и пророков до прихода «князя света из сердца Божия». Дальше идёт церковная история, прочитанная глазами лютеранского мирянина. Купец под добрым деревом продаёт поддельные веточки за деньги, и это папство с его индульгенциями. Дикое дерево растёт в Полуночи, «в дому Измаила», и это ислам. Ветвь близ корня, голос которой слышен во многих странах, означает Реформацию, а начавшийся затем спор «о корне» изображает послереформационные распри. Спасены те, кто ел от доброго дерева, имя которому Иисус Христос, но, по Бёме, также многие язычники, которые возросли в его силе, не зная его. Предисловие называет три части замысла, философию, астрологию и теологию, причём автор признаётся, что астрологии не учился и пишет «по духу». Он отвечает «господину умнику» на упрёки в гордыне и невежестве напоминанием, что праотцы, пророки и апостолы были простецами, и предупреждает, что первые главы написаны в подобиях, а с восьмой «начинается глубина».

Первые две главы вводят понятие качества. Качество есть подвижность, течение или побуждение всякой вещи. Каждое из природных качеств, будь то зной, холод, воздух, вода, горькое, сладкое, кислое или терпкое, Бёме рассматривает в двух аспектах, животворящем и смертоносном. Зной даёт свет и даёт ярость, горькое есть «мать жизни» и источник болезни, сладкое есть обитель Святого Духа. Здесь мы целиком в мире парацельсовской медицины, где болезни объясняются воспламенением качеств. Во второй главе этот двоякий источник возводится к звёздам, а природа называется телом Божьим, в котором силы звёзд служат жилами. Сразу встаёт вопрос, который будет преследовать Бёме до последней страницы: если всё исходит от Бога, не кипит ли в Боге и зло? Ответ он даёт ясный, и этот ответ надо запомнить, потому что дальше книга будет с ним спорить: «Ты не должен думать, что поэтому в Боге кипит и злое, и доброе; но сам Бог есть добро и от добра имеет также и имя – торжествующей, вечной радости: но только все силы исходят от Него, какие ты можешь открыть в природе и какие есть во всех вещах». Горькое качество есть и в Боге, но там оно ликующий источник радости, а слова «Бог ревнитель» означают не гнев внутри Троицы, а огонь, который восходит в твари на ненавидящих Его.

Третья глава составляет догматическое ядро ранней части книги. Её предмет есть преблагословенная Троица. Отец здесь есть совокупность всех сил, существующих одна в другой как единая сила. Бёме иллюстрирует это колёсами Иезекииля. Сын есть сердце и свет Отца, подобно тому как солнце светит во все звёзды, и Он рождён, а не создан. Отец рождает Его непрерывно от вечности, так что, если бы Отец перестал рождать, не было бы Сына. Сын есть иное лицо, нежели Отец, но не иной Бог. Дух исходит от Отца и Сына как подвижный дух во всём Отце, и здесь Бёме твёрдо держится западного filioque. Затем следует доказательство троичности через её образ в человеке, где различаются сила, свет и разумный дух, а также в животных, деревьях и камнях. В той же главе звучит признание, которое пройдёт через всю книгу: автор не заимствует своего писания у других учителей, всё вписано ему от Бога, а когда дух отходит, он сам не понимает собственного труда.

Главы с четвёртой по седьмую посвящены ангелам. Ангелы сотворены не из чуждого вещества, а из самого Бога, из Его силы и премудрости. Каждый ангел есть как бы малый Бог, и тело принадлежит ему по природному праву, тогда как внешняя Божественная сила остаётся не его, подобно тому как пища матери питает дитя, но ему не принадлежит. Поэтому Бог может эту силу отнять, «что и случилось с княжеством Люцифера». Ангелы, братья людей, имеют человеческий облик, едят небесные плоды, рождённые небесным «салиттером», то есть вещественной основой Божественных сил, и слушают музыку небесного «меркурия», по сравнению с которой земная есть собачий лай. Люцифер, по пятой главе, пал через зрение, когда пожелал стать выше света Сына. В шестой главе Отец изрекает из всех качеств Слово, то есть Сына, а острота звука есть Дух, и в человеке этому соответствуют голова, сердце и язык. Глава кончается призывом бороться с Богом, как Иаков, пока не взошла утренняя заря. Седьмая глава учит о трёх ангельских царствах по числу Лиц Троицы. Царство Люцифера занимало место нашего мира, а царства Михаила и Уриила лежат над сотворённым небом. Поздняя глосса самого Бёме, поставленная в квадратных скобках, предупреждает, что ничего пространственного и измеримого здесь разуметь не надо. Такие глоссы рассеяны по всему тексту, и в них зрелый автор поправляет раннего.

С восьмой главы, как и было обещано, начинается глубина. Чтобы ответить, что такое гнев Божий, Бёме вводит семь источных духов, или качеств, и излагает их в восьмой, десятой и одиннадцатой главах. Первое качество, терпкое, означает стягивание, твёрдость и холод, начало ангельских тварей. Воспламенённое, оно становится началом ада, отсюда земля и камни. Второе, сладкое, есть источник милосердия. Из терпкого и сладкого рождается сердце, или Сын. Третье, горькое, есть проницание и дрожь, источник смеха и цветов, а в воспламенённом виде горько-адский огонь. Четвёртое, зной, есть истинное начало жизни. Пятое, любовь, Бёме вводит экстатическим гимном, в котором жених лобзает свою невесту. Шестое, звук, есть источник речи, пения и красоты. Седьмое, тело, есть сама природа, без которой Бог был бы неисследимым существом. Рядом с этой схемой идёт «филология натурального языка». Немецкое barmhertzig (милосердный) разбирается по слогам, и каждый слог оказывается движением одного из качеств, а родной «материнский язык» объявляется равным еврейскому и латыни. Девятая глава открывается апологией простоты и прославлением Лютера как бедного презираемого монаха, которым Бог вымел из немецкой Церкви сребролюбие папы, а затем описывает, как из трения терпкого и горького в «сладкой родниковой воде» зажигается свет и посреди смерти рождается жизнь. В десятой главе Бёме формулирует принципиальный тезис: семь духов рождают друг друга, ни один не бывает первым, и отсюда следует, что Бог един. Здесь же он обличает учёных, у которых нашёл только «полумёртвого духа», и даёт трезвую аскетическую программу, как угашать огонь гнева и похоти и сажать дух в тюрьму памяти о смерти. Вершина главы есть мысль о близости Бога, которая для многих читателей останется лучшим, что есть в книге: «Так близок к тебе Бог, что рождение Святой Троицы совершается также и в сердце твоем; все три лица рождаются в сердце твоем: Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух Святой».

Одиннадцатая глава подводит итог тринитарной конструкции. Семь духов вместе суть Бог Отец, рождаемый ими свет есть Сын, а исхождение света в седьмого духа есть Дух Святой. В той же главе Бёме обращается к иудею, турку и язычнику: кто живёт свято в законе природы и не гасит в себе святую молнию, которая есть Сын Божий, будет жить в вечной радости вместе с христианами, а одно лишь имя христианина не спасает. Поздняя глосса здесь особенно важна: природа и Троица не суть одно, но различаются, и Троица обитает в природе, но не объята ею. Тут же Бёме оговаривается, что не поднимался в небо и не видел всего телесными глазами. Двенадцатая глава описывает жизнь святых ангелов. «Сотворил» понимается как «стянул воедино». Ангелы различаются цветом по преобладающему качеству, поют хором по качествам и гуляют, как дети в мае. Престол павшего Люцифера теперь занимает «царь наш Иисус Христос». Неожиданно для трактата о небесных иерархиях среди ангельских картин появляется острая социальная сатира на четыре «зеркала» мира: чиновников, учёных, богачей, притесняющих бедняка, и всеобщую гордость.

Главы с тринадцатой по шестнадцатую составляют самый драматичный блок книги, рассказ о падении Люцифера. Тринадцатая глава задумана как зеркало для гордых, скупых и гневных и начинается с прямой полемики против учения о предопределении. По Бёме, те, кто говорит, будто Бог в своём совете предназначил одних к блаженству, а других к осуждению, делают из Бога яростного диавола. Если бы Бог хотел и зла, Он был бы в несогласии с самим собою. Механика падения изображена как сбой в «колесе» семи качеств. Ангел свободен, как свободен всецелый Бог. Источные духи Люцифера, увидев своё первенство, жестоко подвиглись и породили огненного сына вместо того, чтобы кротко играть с Сыном Божьим, как милый брат. Сладкая вода иссохла, зной рдел, но светом не вспыхнул, и возник первый яд. В четырнадцатой главе весь этот рассказ облечён в форму уголовного суда, где «философы и защитники» Люцифера трижды призываются его оправдать. Четыре первых качества выступают как убийцы, умертвившие свою мать, сладкую воду. Почему Бог не воспрепятствовал? Ответ Бёме открывает самую глубокую и самую тревожную сторону его мысли: «Да, милый слепой человек: не человек и не зверь стоял пред Богом; но то был Бог против Бога, сильный против сильного». Любовь Люцифер отверг, а действовать против него гневом значило бы зажечь собственные качества Бога. Здесь же Бёме утверждает, что Бог не знал о падении заранее, иначе падение было бы предустановленной волей. Поздняя глосса смягчает эту мысль: Бог знал это «по своему гневу, но не по любви». Пятнадцатая и шестнадцатая главы разворачивают семь видов греха, соответствующих семи качествам, и четырёх «новых сынов» Люцифера: гордость, жадность, зависть и гнев. Из извращённого звука происходят древний змий, гадюки, грозы и хищные звери. Каждый раздел кончается вызовом сторонникам предопределения, а «Конечное осуждение» обещает доказать, что Бог есть Бог любви, не желающий зла, со ссылкой на Первое послание к Тимофею и на Иезекииля. Образ битвы архангела Михаила, переживаемой в каждой душе, принадлежит к пастырски наиболее весомым страницам книги.

Семнадцатая глава описывает повреждённую природу. До возгорания гнева сердце Божие освещало всё, а после него возникли четыре стихии, соль, камни и земля. Адам имел ангельское тело силы, но его вещество было уже несколько заражено. Он обратил вожделение на мать свою, землю, и Бог создал ему жену, чтобы с ним не произошло худшего. Главы с восемнадцатой по двадцать первую представляют собой своеобразный комментарий на первую главу Книги Бытия, где сотворение неба, земли, света, тверди и суши истолковано как упорядочение возжжённого царства Люцифера. Слова Am Anfang schuf Gott Himmel und Erden толкуются по движениям языка, зубов и нёба. В девятнадцатой главе помещён главный автобиографический текст книги. Бёме рассказывает о меланхолии, о том, как боролся с Богом, и о прорыве, в котором легко узнать язык Песни Песней и протестантской покаянной мистики: «дух мой пробился сквозь врата адовы до самого внутреннего рождения Божества и был там объят любовью, как жених обнимает возлюбленную невесту свою». В этой же главе Бёме прямо отвергает творение из ничего: где ничего нет, там ничего и не бывает, и если бы семь духов природы не были от вечности, не возникло бы ни ангела, ни неба, ни земли. Двадцатая глава приносит, пожалуй, самую сильную проповедническую страницу «Авроры», обличение мёртвой, «исторической» веры: «Это еще не вера – твое знание, что Христос умер за тебя и пролил свою кровь за тебя, чтобы ты был блажен. Это лишь повесть и знание; диавол также отлично это знает, но это ему не помогает». В той же главе Бёме как верный лютеранин защищает вездеприсутствие тела Христова против Кальвина и вновь утверждает, что язычники, у которых закон написан в сердце, прежде иного христианина войдут в Царство. В двадцать первой главе подчёркивается, что Бог не создал нечто новое, иначе был бы иной Бог. Душа сравнивается с яблоком на дереве, новое тело, вырастающее из ветхого, с пшеничным зерном, а шесть дней творения соотнесены с оборотами «колеса» планет.

Последние главы, с двадцать второй по двадцать шестую, посвящены звёздам и составляют обещанную «астрологию». Двадцать вторая глава примечательна сочетанием дерзости и смирения. Учитель Бёме есть вся природа, а не люди. Он обещает сжечь книгу, если ему докажут, что Бог не в звёздах и не в человеке, но тут же признаёт, что может ошибаться, и призывает не проливать невинной крови из-за религиозных споров. Свет Божий есть во всяком, в ком есть любовь и кротость, будь то христианин, иудей, турок или язычник, а отличие христиан состоит в знании древа жизни, которое есть Христос. Двадцать третья глава, «Врата Святой Троицы», возвращается к центральной теме. Строгое рождение, источник гнева, ада и смерти, по Бёме, было в Боге от вечности, но не возжжённым. Глубина, в которой рождения не имеют начала, описана так: «И эти рождения не имеют начала, но от вечности всегда так рождались; и по этой глубине сам Бог не знает, что Он есть». Тут же, однако, дан образ Божества как весьма простого, кроткого и тихого существа, в котором острота внутреннего рождения никогда не поднимается в кротость Троицы. Сын описан как свет, рождённый из огня в воде, Дух как движущийся звук, и сказано, что «воздух есть этот дух». Двадцать четвёртая глава называет звёзды силами Божьими, но запрещает им поклоняться, а двадцать пятая признаёт астрологию истинным основанием, принимает, что примечательно для мирянина 1612 года, гелиоцентрическую картину и сопоставляет Солнце с сердцем, Марс с желчью, Юпитер с мозгом. В двадцать шестой главе, о Сатурне, Венере и Меркурии, впервые появляется образ глубины без борения духов, тёмного дома смерти, который зовётся не Богом, а невсемогущим телом природы. Это зародыш будущего учения о безосновном. Глава кончается обещанием истолковать «предопределение святого Павла», обрывается и датирована 1612 годом. Обещание так и осталось невыполненным, а «Заключение Автора» 1620 года объясняет незавершённость тем, что диавол, увидев, что в книге готовится взойти день, прервал её бурей.

Судьба книги после её автора не менее замечательна, чем она сама. Его сочинения читали пиетисты и спиритуалисты Германии, Голландии и Англии. Через Франца фон Баадера и Шеллинга, особенно в трактате о сущности человеческой свободы с его учением о «безосновном», через гегелевские лекции по истории философии мотивы Бёме вошли в немецкий идеализм: Бог как процесс, отрицательность внутри Абсолюта, зло как момент самооткровения. В России Бердяев сделал его Ungrund основой своего учения о меонической свободе, предшествующей самому Богу. Отголоски бёмевских тем, усвоенные через немецкую философию, слышны и в софиологии Владимира Соловьёва и его продолжателей. Поэтому «Аврора» есть первоисточник, без знания которого трудно понять, откуда в европейской и русской мысли взялись многие идеи, которые сегодня нередко выдают за новейшее богословие.

Отсюда ясно, кому эта книга нужна. Новичку в вере или в богословии давать её нельзя. Она длинна, полна самодельной терминологии и требует умения отличать ценное от сомнительного. Наибольшую пользу она принесёт студентам и преподавателям богословия, изучающим историю протестантской мысли после Реформации и происхождение пиетизма. Она нужна исследователям немецкой классической философии и русской религиозной философии, которым полезно прочесть Бёме самого, а не в пересказе Гегеля или Бердяева. Пастору и апологету она поможет понять корни современных эзотерических, теософских и «процессуальных» представлений о Боге, с которыми приходится встречаться в разговорах с ищущими людьми. Читать её лучше под руководством, в сопоставлении с Писанием и с трезвой историей догматов, и не с вступительной статьи, а с самого текста.

О сильных сторонах «Авроры» нужно сказать честно и с уважением. Прежде всего это книга, в которой Бог живой. В эпоху, когда богословие грозило превратиться в набор формул, Бёме говорит о Боге как о реальности, близкой, как дыхание, в которой рождается радость, и о Троице как о живой жизни, а не о схоластической загадке. Он последовательно отвергает тритеизм и арианство, настаивает, что Сын рождён, а не создан, не имеет начала и не ниже Отца, выдерживает filioque, и в его лучших формулах слышна верность Никейскому символу. Во-вторых, нас, евангельских христиан, близко трогает его нравственная серьёзность. Обличение мёртвой «исторической» веры, которая знает о крови Христовой, но не живёт ею, и номинального христианства предвосхищает пиетизм и звучит как проповедь, которую можно произносить и сегодня, вспоминая слова Иакова о бесах, которые веруют и трепещут. Призыв к покаянию, к борьбе с Богом в молитве, как у Иакова при Пенуэле, к ежедневной брани с гордостью, жадностью, завистью и гневом, к обузданию похоти и сребролюбия, к памяти о смерти составляет практическую аскетику, вполне созвучную евангельскому благочестию. В-третьих, Бёме решительно, через всю книгу, отвергает двойное предопределение. Он настаивает, что Бог хочет, чтобы все люди спаслись, что никто не рождён в гневе по Божьему предначертанию и что учение, делающее Бога автором погибели, клевещет на Его любовь. Для арминианского читателя эта интуиция близка, хотя обоснована она у Бёме натурфилософски, а не экзегетически. В-четвёртых, привлекательны его смирение и миролюбие: признание, что он может ошибаться, призыв не проливать крови из-за споров о вере, защита бедных и простецов против надменных. Наконец, это сильная литература: образы коры и живой древесины, пшеничного зерна, плоти как разбойничьего замка диавола могут обогатить гомилетику.

Однако евангельская оценка не может остановиться на этом. Первый и главный вопрос касается источника знания. Бёме строит своё учение на личном озарении и прямо говорит, что не заимствует своего писания у других учителей, что всё вписано ему от Бога, что его учитель есть природа, а не люди. Писание у него иллюстрирует то, что уже увидено внутренним взором, и цитируется нередко вне контекста. Колёса Иезекииля и семь светильников Апокалипсиса становятся семью качествами, Моисеево авторство первой главы Бытия ставится под сомнение на том основании, что писатель не знал, что такое звёзды. Экзегеза через «натуральный язык», построенная на фонетике немецких слов Am Anfang, Tag, Wasser или barmhertzig, неприложима к еврейскому тексту и произвольна по существу. Протестантский принцип sola Scriptura, который Бёме сам по-своему исповедует, здесь фактически подменён принципом внутреннего света. Но богословие, которое нельзя проверить ничем, кроме созерцания автора, не может быть нормой для Церкви. Апостол учит испытывать духов, а для Писания мерилом служит само Писание.

Второй вопрос касается отношения Творца и твари. Бёме прямо отвергает творение из ничего, утверждает, что ангелы сотворены «из себя самого», то есть из Божьей силы, называет природу телом Божьим, говорит, что Бог есть всё и всё образовано из Него, и восклицает, что живущий свято «сам Бог», а душа есть «маленький божок» в великом Боге. Его поздние глоссы, где сказано, что природа и Троица не суть одно и что Троица присутствует в твари, как огонь в железе, показывают, что автор сам чувствовал опасность. Оговорка, будто он пишет «не язычески, а философски», границу всё же не восстанавливает. Послание к Евреям учит, что видимое произошло из невидимого словом Божьим, а Послание к Римлянам говорит о Боге, называющем несуществующее как существующее. Библейское различение Творца и твари не есть деталь, которую можно поправить глоссой. От него зависят и поклонение, и смирение, и благодать. Гностические мотивы, которые Фокин приветствует, у Бёме не доведены до системы, но направление ясно.

Третий и, быть может, самый тяжёлый вопрос есть учение о зле. Бёме начинает с ясного отрицания: в Боге не кипит злое, Бог есть добро. Но по мере развития книги «строгое рождение» терпкого, горького и зноя оказывается наиглубочайшим, сокровенным рождением Божьим, в котором «состоят ад и вечная погибель». Тьма скрыта в средоточии света, корень гнева был в Боге от вечности, но не возжжённым, Отец «гневен, а также любовен», а падение Люцифера есть «Бог против Бога». Добавим к этому утверждение, что Бог не знал о падении заранее и что по своей глубине Он не знает, что Он есть. Бог Писания «возвещает от начала, что будет в конце» и избрал нас во Христе прежде создания мира. Он есть свет, и нет в Нём никакой тьмы. Желая избавить Бога от авторства зла, Бёме переносит корень зла в саму Божественную природу, и теодицея оборачивается теогонией, в которой благость Бога зависит от того, что тёмные качества в Нём держатся «в узде». Евангельскому читателю важно увидеть, что здесь ставится под вопрос простота, всемогущество и абсолютная благость Бога. Решение проблемы зла, которое предлагает Библия, лежит не в спекуляции о внутренней механике Божества, а в свободе твари, в верности Бога Своему завету и в Кресте, где Бог Сам понёс последствия зла.

Именно здесь обнаруживается четвёртый пробел, сотериологический. В книге много говорится о Христе как о новом царе на престоле Люцифера, о свете, рождающемся в сердце, о «древе жизни», о вездеприсутствии тела Христова. Но учения о Кресте как искупительной жертве, об оправдании верой, о благодати как незаслуженном даре почти нет. Спасение описано как брань и «пробивание» сквозь гнев к любви, благочестивые своей молитвой гасят огонь гнева Божьего, а крещение толкуется спиритуалистически как рождение света в «сладкой воде сердца». Отсюда и последовательный инклюзивизм. Иудеи, турки и язычники, живущие в любви и кротости по закону природы, будут жить в радости вместе с христианами, а отличие христиан сводится к знанию. Евангельская вера не может отказаться от исповедания, что нет иного имени под небом, которым надлежало бы нам спастись, и что никто не приходит к Отцу, как только через Сына. Тринитарная схема Бёме при всей её искренней ортодоксальной интенции тоже вызывает тревогу. Если семь духов вместе составляют Отца, а Сын есть свет, рождённый из огня в воде, подобно тому как тело рождает душу, то Лица выводятся из природных качеств и становятся моментами одного процесса. Это открывает путь и к модализму, и к субординационизму, против которых Бёме сам хотел бороться.

Наконец, нельзя обойти астрологический и алхимический каркас книги. Бёме осуждает колдовство и некромантию и запрещает поклоняться звёздам. Но учение о звёздах как силах Божьих, сопоставление дней творения с планетами, «салиттер» и «меркурий» как вещество Божества, семь переплавок золота как удаление гневных духов дают повод к оккультному прочтению, и история показывает, что этот повод не раз использовали. Сюда же относится спиритуалистическая антропология: пол и детородные органы как следствие падения, тело воскресения без кишечника, Ева как средство против «худшего». Это плохо согласуется с Божьим «хорошо весьма» первой главы Бытия и с благословением брака. Происхождение камней, ядов, гроз и хищников из пожара люциферова царства близко к так называемой теории разрыва и снижает благость творения. Антиинтеллектуализм, грубая брань по адресу насмешников, многословие и неисполненные обещания тоже не украшают книгу. Само издание несёт следы небрежности, прежде всего опечатки в библейских ссылках.

Подводя итог, скажем, что «Аврора» представляет собой подлинное и потрясающее свидетельство о душе, которая не смирилась со злом и захотела увидеть самый корень бытия, где рождаются и радость, и мука. Мы благодарны Бёме за живое чувство Божьего присутствия, за серьёзность покаяния, за обличение мёртвого правоверия, за отказ приписывать Богу волю к погибели грешника. Но мы не можем принять ни его эпистемологию частного откровения, ни размывание границы между Творцом и творением, ни перенесение корня гнева и ада внутрь Божества, ни замену Креста космической драмой качеств. Евангельский читатель, взявший в руки эту книгу, должен читать её внимательно и в молитве, но с Библией в руке, как беряне, которые каждый день разбирали Писания, так ли это. Тогда «Аврора» станет не путеводителем, а уроком. Она покажет, как велика жажда человеческого сердца по живому Богу и как легко эту жажду, если не подчинить её Слову, увести от «тесных врат», о которых говорил Христос, к вратам умозрения, где свет и тьма оказываются двумя сторонами одного божества.