Бёме - Что такое христианин

Якоб Бёме (1575–1624), гёрлицкий сапожник, ставший самым известным мистиком лютеранской Германии, последние годы жизни провёл под подозрением городского духовенства, но продолжал писать трактаты и множество писем своим последователям из силезского дворянства и учёных кругов. Эти письма, позднее собранные под названием «Теософских посланий», показывают Бёме не строителем космогонических систем, а духовным наставником. Тонкая брошюра, выпущенная в 2021 году Санкт-Петербургским обществом Мартина Лютера совместно с издательством «Умозрение», содержит два таких послания, «Об умерщвлении Антихриста в нас самих» (1622) и «Что такое христианин?» (1623), и потому позволяет увидеть позднего Бёме в жанре почти пастырского наставления. Главный вопрос, который он ставит, прост и вечно актуален: чем отличается подлинный христианин от человека, который лишь носит это имя?

Происхождение текста само по себе примечательно. Перевод принадлежит неизвестному русскому переводчику первой половины XIX века, а его рукопись обнаружена в отделе редких рукописей петербургской Публичной библиотеки. Редакцию и сверку с немецким оригиналом выполнил И. Л. Фокин. Старинный, местами тяжеловесный язык с «ячеством», «похотствованием» и «чадством» сохранён, и сохранена единственная примечательная сноска самого переводчика, поясняющая алхимический глагол «тингировать». Краткое редакционное предисловие напоминает слова Гегеля о философе, которого «нам не следует стыдиться» за его ремесло, а затем почти целиком посвящено русской судьбе Бёме: сожжению Квирина Кульмана в Москве в 1689 году, рукописным спискам с подзаголовком «иже во святых отца нашего Якоба Бёмена», дореволюционным изданиям и советскому разрыву традиции. Для истории русского мистицизма эти страницы интересны, но о самих посланиях, об их адресатах, о немецком тексте и о богословских трудностях предисловие не говорит почти ничего. Аннотация же сулит читателю учение о Троице и об Ungrund, однако этого слова в посланиях нет, и такое прочтение остаётся на совести редактора.

Первое послание обращено к собеседнику, рекомендованному Бёме неким доктором, «г-ном доктором Кг.», и начинается с диагноза эпохи: христианством правит Антихрист, укрывающий свою похоть «багряницею Христовой». Но этот Антихрист у Бёме прежде всего не папа и не враждебная конфессия, а самость каждого человека. Евангельский призыв оставить дом и близких не означает бегства в пустыню; он означает, что нужно «оставить Антихриста, т. е. свое мойство, твойство и ячество». Даже царь должен считать своё достояние вверенным ему для служения Богу и братской общине. Падение Адама Бёме описывает как переход от единой воли Божией к собственной воле, после чего свойства природы распались и утратили равновесие. Отсюда путь спасения: собственная воля должна умереть в смерти Христовой через покаяние, а душа должна, как младенец, ухватиться за обетование благодати. Возрождённый дух уподоблен золоту в грубом камне, которое не теряет своей природы, хотя ещё окружено плотью. Затем следует самое острое место послания. Бёме упрекает современников в том, что они, бранясь между собой «за буквы», остаются в Вавилоне и утешают свою невозрождённую природу словами, будто Христос уже за всё заплатил. Его ответ звучит так: «Никто не может утешаться заслугой Христовой, кроме того единого, кто хочет облечься во Христа в самом себе». Начало этого обручения он видит в крещении младенца, которое должно затем стать «деятельностью», а отпавшему остаётся возвращаться через покаяние.

Второе послание, давшее имя книге, вдвое длиннее и написано гораздо более насыщенным теософским языком. Его исходное определение простое: «Христианином является лишь тот, в ком пребывает и живет Христос». Но раскрывает его Бёме через целую систему образов. Душа возвращается к своей «изначальной Матери», вочеловечившемуся Слову, и вкушает от его материнского млека. Огненная душа выходит из «гневных свойств Бога-Отца» в обители любви, а небесная кровь Христова «тингирует» её, преображая гнев в кротость. Ключевой тезис послания состоит в том, что историческое событие Голгофы должно повториться внутри верующего: «ибо сие, некогда свершившееся во Христе, должно и во мне свершиться!» Поэтому внешнее отпущение грехов, по Бёме, может быть так же пусто, как помилование, которое земной владыка дарует убийце, а вера, не родившаяся внутри, оказывается лишь исторической верой, которая, по его словам, «есть лишь искусственная и рассудочная наука». Истинная вера в его изображении есть голод и жажда души, через которые она получает Плоть и Кровь Христовы, и именно эту существенность он называет Софией: «А именно пресуществленная Мудрость, или Тело Христово». Далее следует развёрнутая притча о солнце, земле, стебле и плоде: человек есть нива Божественного Солнца, и его вера должна дать плод. Здесь звучит характерная фраза, которая противопоставляет живое христианство церкви из камня, той самой немецкой Mauerkirche: «Не каменные церкви и не человеческие постановления порождают его». Плоды же суть «доброе учение, добрая жизнь и добрые дела». Заключительная треть письма носит покаянный характер. Бёме ведёт читателя к зеркалу Закона и Евангелия, где тот находит в себе пятерых «скотов»: гордого Люцифера, скупую свинью, завистливую змею, огненного дракона гнева и бесчисленные вожделения. Он призывает обратиться немедленно, не слушая дьявольского шёпота: «Подожди хотя бы до завтра», и прийти к Отцу подобно блудному сыну, которому Отец выходит навстречу. Венцом пути названо небесное обручение, в котором «благородная София» соединяется с душой.

Кому полезна эта книга? Прежде всего студентам и преподавателям, изучающим историю протестантской мистики, ранний пиетизм и русское масонско-мистическое чтение XVIII–XIX веков: здесь в сжатом виде представлена сотериология позднего Бёме, а сам перевод является документом русской рецепции. Пастору брошюра поможет понять, откуда в духовной литературе пришли знакомые мотивы «внутреннего Христа» и противопоставления живой веры мёртвой ортодоксии. Неподготовленному читателю, ищущему простого назидания, её стоит давать с осторожностью и с пояснением, потому что благочестивый язык здесь неотделим от теософских понятий.

Сильные стороны посланий для евангельского читателя очевидны. Бёме с подлинной пророческой силой обличает номинальное христианство, когда имя, крещение и правильная формула служат прикрытием невозрождённой жизни. Его настойчивость в том, что вера должна приносить плод, близка Посланию Иакова и словам Христа о дереве, познаваемом по плодам. Анатомия гордости, скупости, зависти и гнева, а также психологически точное описание дьявольского «завтра» могут обогатить проповедь о покаянии и новом рождении. Бёме твёрдо держится того, что единственная жертва, примиряющая Бога, есть кровь и смерть Христа, и что «сам я ничего творить не могу», а действует во мне Христос; это созвучно словам Павла «уже не я живу». Наконец, его горечь о спорах, ради которых «истребляют людей и разоряют веси», написанная в начале Тридцатилетней войны, остаётся отрезвляющим уроком для церквей, склонных воевать из-за второстепенного.

Однако евангельская оценка не может быть только благодарной. Самый серьёзный вопрос касается оправдания. Бёме справедливо борется с «дешёвой благодатью», но, обесценивая «внешнее» слово прощения, он фактически растворяет оправдание в освящении. Объективное основание уверенности, то есть обетование Божие и совершённое на кресте раз и навсегда, отступает перед внутренним процессом «тингирования», а значит, верующий снова обращён к собственному состоянию. Писание же учит, что мы оправданы верой вне себя, во Христе, а новое рождение есть плод этого союза, а не его условие. Второй вопрос касается источника знания: Бёме говорит от имени дарованного ему «послания», обещает читателю иные «сокровища», в которых «познаны время и вечность», и роняет замечание «Наши сие разумеют», которое отделяет посвящённых от остальных. Учение о Софии как пресуществлённой сущности, о гневных свойствах в Отце, о четырёх стихиях и «эссенции» вводит в спасение понятия натурфилософии и алхимии, которых нет в Новом Завете. Баптистскому читателю бросится в глаза и толкование младенческого крещения как присяги Христу, данной самим младенцем. Отдельно стоит отметить иронию издания: лютеранское общество публикует тексты, оспаривающие ключевую для Лютера уверенность в слове отпущения грехов, но не даёт к ним никакого богословского комментария. Встречаются и неточности в библейских ссылках, например слова Исаии отнесены к пятой главе Евангелия от Марка, а в цитате из Книги Бытия семя жены стирает «главу жены».

В итоге перед нами небольшая, но ёмкая книга, в которой лучше, чем в больших трактатах, видно, чего хотел Бёме: живого Христа в сердце вместо мёртвой формулы на устах. Этот призыв нужен и сегодня. Но читать послания стоит с Библией в руках, помня, что Христос, живущий в нас, есть тот же Христос, Который однажды за нас умер, и что именно Его завершённое дело, а не наше внутреннее преображение, служит основанием нашего мира с Богом.