Трактат «О трёх божественных принципах» занимает в наследии Якоба Бёме особое место. Если «Аврора» была первым, ещё неупорядоченным выплеском визионерского опыта, а поздние сочинения вроде «Пути ко Христу» стали плодом зрелого благочестия, то «Три принципа», написанные в 1619 году, представляют собой первую попытку изложить всё целое систематически, от безначального рождения Божества до Страшного Суда. Гёрлицкий сапожник, которому после скандала вокруг «Авроры» несколько лет было запрещено писать, вернулся к перу по настоянию друзей. Именно в этой книге впервые выкован тот язык, которым он будет пользоваться до конца жизни: три принципа, семь образов вечной природы, тинктура, Дева Мудрости, Ternarius Sanctus. Пространное заглавие, воспроизведённое на титуле русского издания, точно называет предмет: речь идёт о том, «что есть гнев Божий (грех, смерть, дьявол и ад)», как человек «впал из своей первой райской славы в гневную ярость» и «как ему снова помочь». Иначе говоря, Бёме снова, как и в «Авроре», бьётся над вопросом о происхождении зла, но теперь отвечает на него не отдельными прозрениями, а развёрнутой картиной мира, которую можно назвать протестантской теософской догматикой, написанной вне школ и наперекор им.
Время создания книги многое объясняет в её тоне. 1619 год был кануном Тридцатилетней войны: в Богемии уже шло восстание, протестантская Германия жила ожиданием великих перемен, а между лютеранами и кальвинистами не утихали споры о предопределении и о присутствии Христа в Вечере. Бёме видит во всём этом «Бабилон», смешение языков внутри самого христианства, и противопоставляет ему внутреннее знание, которое даётся только рождённому свыше. Отсюда и его метод. Он не выводит учение из текстов и не спорит по правилам схоластики, а созерцает то вечное рождение, которое, по его убеждению, «пребывает скрытым в человеческом Центре», ибо человек как микрокосм несёт в себе все три принципа и, познавая себя, может познать и Бога, и мир. Библия цитируется непрерывно, поля издания пестрят ссылками, но читается она так, чтобы снять с неё «покров Мозеса»: буква есть покров, а смысл открывается лишь духовному взору. Алхимико-парацельсовский словарь, мистические этимологии на немецком «языке природы», диалоги души с Девой и с дьяволом, проповеднические восклицания, сатира на «мастера Ханса» в докторском колпаке и автобиографические признания сплетаются в текст, который не столько доказывает, сколько вводит читателя в созерцание.
Русское издание 2012 года вышло в серии «A terra ad solem» в переводе Виктора фон Эрцен-Глерона, который выступает и редактором серии, и его аппарат далеко не нейтрален. Переводчик заявляет, что не видит смысла переводить автора, с идеями которого не согласен, называет Бёме великим гностиком, а в аннотации утверждается, что трактат развил идеи гностиков первых веков. Немалая часть предисловия доказывает, что немецкое Dreifaltigkeit надо передавать как «Триединство», а не «Троица», и это различие подаётся как ключ ко всему учению. Сноски систематически «исправляют» Синодальный перевод: вместо Моисея стоит «Мозес», вместо Авеля «Хабель», вместо Хеврона «Хеброн», а к именам прилагаются этимологии, часть которых филологически несостоятельна; так, утверждение, будто в Быт 3:19 в оригинале стоит «земля», а не «прах», просто неверно. Перед основным текстом помещены письмо силезского дворянина фон Чеша 1641 года, защищающего простого сапожника по примеру пророка Амоса и апостолов-рыбаков, и краткое предостережение автора, советующее любителю плотского оставить книгу нечитанной. Перевод тяжёл, синтаксис местами распадается. Стоит отметить и особенность издания: после последней, двадцать седьмой главы, где Бёме отсылает читателя ко «второй части этого трактата» о Моисее, пророках и Церкви, так и не написанной, напечатаны титульный лист и первые параграфы предисловия к другому сочинению, «О тройственной жизни человека». Это начало следующей книги, а не часть «Трёх принципов».
Авторское предисловие задаёт программу: человек должен познать самого себя, кто он, откуда и для чего сотворён. Человек назван отображением Божьим, сотворённым «из Божьей Сущности», как дитя из сущности матери, а дьявол, по смелой формуле Бёме, обитает внутри нас и есть не что иное, как гнев Божий, пробуждённый в твари. В основание теодицеи положена мысль, что противоречие и «яд» присутствуют во всех творениях, но без них не было бы ни жизни, ни движения. Первые три главы развивают это в учении о первом и втором принципах. Бог есть «Сущность всех сущностей», и в Нём нет различия, однако тот, кто ищет происхождение добра и зла, должен смотреть в самый корень: «Только исследующий происхождение злого и доброго, должен знать, что именно здесь находится первый и изначальный источник и гнева, и любви. Ибо оба они исходят из одного, из одной матери и представляют одну вещь». Этот корень описан как динамика форм: терпкость стягивает, горечь колет, из их противоборства возникает «вращающееся колесо» и молния, рождающая огонь, а побеждённая терпкость становится кротким духом воды; пятый образ есть любовь, шестой звук, седьмой многообразие и тело. Во второй главе введён эпистемологический принцип: каждое создание видит не дальше своей матери, бесы родом из первого принципа и не видят второго, а душа, просвещённая Духом, видит Бога. Третья глава объясняет, зачем знать «суровое рождение»: только так человек распознает унаследованного внутреннего врага. Здесь же звучит упрёк, пронизывающий всю книгу: «Но в теологических книгах большей частью рассказывается только история о том, что однажды это произошло и что мы должны снова родиться во Христе. Но что я понимаю из этого? Ничего, кроме истории о том, что однажды случилось и вновь должно произойти».
Четвёртая глава, самая объёмная в первой половине, сводит воедино теогонию, ангелологию и первые очертания сотериологии. Бёме отвечает «гордецу и умнику», возражающему против богословствующего простеца, и толкует третью главу Бытия как историю о том, что Адам ложно счёл себя отделённым от Бога, а Сын-Любовь снова расцветает в нём через обетование. Коротко сказано о таинствах: крещение, причём и младенцев, есть знамение и сила нового рождения во внутреннем человеке, а Вечеря подобна союзу. Но богословским центром главы оказывается отождествление первого принципа с Отцом: «Но в изначальном обнаруживаем чрезвычайно суровое и ужасное рождение — Терпкость, Горечь и Огонь. Нельзя сказать, что это есть Бог, и все-таки это внутреннее первое страдание, которое присуще Богу Отцу, из-за которого Его называют Гневным, Яростным Богом». Отсюда тринитарная схема: Сын делает гневного Отца милосердным и потому представляет иную персону, а Дух исходит от Отца и Сына. Тут же рассказана история Люцифера: ангелы питаются Словом Господним, но он презрел рождение Сердца Божьего, пожелал власти в огненной мощи, погасил в себе свет и стал змием, так что его восхождение и было его падением.
Главы с пятой по девятую переходят к третьему принципу, видимому миру. Земля и камни сгустились от ярости, когда Люцифер возмутился, и сам он заточён между раем и этим миром. Звёздное небо есть квинтэссенция, Солнце в третьем принципе подобно Сердцу Божьему в раю. Третий принцип прейдёт, останется лишь собранное во втором. В седьмой главе Бёме полемизирует с представлением о Боге, живущем лишь «над звездами», и утверждает, что истинное небо повсюду и охватывает даже преисподнюю, а потому Бога надо искать в собственной душе. Восьмая глава описывает шестоднев на языке семи форм; третий день прочитан как жизнь, пробивающаяся сквозь смерть, и сопоставлен с тремя днями Христа во гробе, а цветущий луг назван лучшей книгой Божественной Мудрости. Девятая глава отрицает, что рай был садом: рай есть Божье блаженство, второй принцип, отделённый от нашего мира пропастью из притчи о богаче и Лазаре. Здесь же звучит острая филиппика против пастырей без Божественного призыва, которые кричат «здесь Христос» и сеют войну, и против антихриста, хвалящегося ключами, тогда как ключ есть Святой Дух. Здесь же сформулировано учение о «тени и фигуре»: все создания, слова и дела остаются в вечности как образы. Человек же в этом мире стоит «в двух вратах», Бог призывает его в одних, дьявол в других, и кому он подчинится, туда и придёт.
Главы с десятой по шестнадцатую посвящены антропологии и составляют самую причудливую часть книги. Десятая открывается автобиографией поиска, завершившегося прорывом через слова Христа о рождении свыше. Адам сотворён из «Небесного Лимба», без кишечника и органов пола, не знал сна, жара и холода и не был ни мужчиной, ни женщиной. Важна теодицея искушения: Бёме отвергает и Бога-соблазнителя, и Бога-мстителя, а ложь дьявола видит в том, будто Бог не хочет спасения всех людей. Одиннадцатая и двенадцатая главы разыгрывают драму трёх царств, спорящих за Адама; сорок дней в раю соотнесены с Синаем и с искушением Христа, а сон Адама понят как начало падения, после которого он потерял деву и получил жену. Тринадцатая глава описывает Еву как следствие уже совершившегося отпадения, ведь размножение «подобно всем прочим зверям» вызывает у Бога отвращение; рядом стоят типология раны в боку Адама и пронзённого бока Христа, вполне здравое учение о взаимных обязанностях супругов, гимн тинктуре, которая «не Бог, но подруга Божья», и астрологическая эмбриология. Четырнадцатая глава даёт анатомию как спор стихий и рассказ о полуночном видении, когда Дева заключила с автором союз. Пятнадцатая содержит антипредестинационный тезис: никто не вправе сказать, что не избран, ибо Дева дана каждому ищущему; здесь же сказано, что после воспламенения жизни во чреве дитя уже не принадлежит родителям, и мать, губящая его, есть убийца. Шестнадцатая глава делает решающий пастырский вывод: невозрождённая душа после смерти есть законченное создание, обращения за гробом нет, только в этой жизни можно что-то сделать, а возрождение совершается кровью и смертью Христа.
Семнадцатая глава, «Зеркало человека», переходит к самому падению. Бёме признаётся, что прежде считал его простым непослушанием из-за яблока, теперь же видит в нём онтологическую катастрофу: сон был первой ступенью, вкушение завершило дело, и лишь тогда появились органы пищеварения и пола, стыд и страх. Грех не существует перед Богом на небе, он есть в человеке, пробуждающем в себе ярость первого принципа. Протоевангелие Быт 3:15 понято как вхождение Слова обетования в центр жизни каждой души, поэтому всякий человек стоит в дверях между небом и адом. Против учения о безусловном избрании Бёме говорит резко и формулирует свою позицию так: «И как первый грех перешел от Одного ко всем, так и возрождение через Одного перейдет ко всем. Никто не будет обойден, если только не захочет сам; кто говорит иное, тот не обладает знанием о Царстве Божьем, но говорит, как историк без духа жизни». Глава завершается исповеданием веры из восьми членов, где названы девственное рождение, смерть, сошествие во ад, принятие на Себя наших грехов, воскресение, суд, Церковь, крещение и таинство тела и крови. Это самое близкое к общехристианскому символу место книги.
Восемнадцатая глава о «семени жены» толкует проклятие земли как отступление святого Элемента из корня плода и гневно отвергает мысль, будто Бог хотел падения, ибо так из Бога делают обманщика. Вочеловечение, совершившееся «через 3970 лет», понято как приход того самого Слова, которое было сказано в Эдеме и жило в душах святых, а святое тело Христа рождено не от плоти и крови Девы, а от Бога из Элемента; об этой христологии небесной плоти клуб подробнее говорил в связи с трактатом «О вочеловечении». Вторая половина главы содержит антиримскую полемику: отвергаются призывание святых и Марии, оправдание делами и платные заупокойные мессы, а Мария, благословенная, как утренняя звезда, названа прямо: «не богиня». Девятнадцатая глава развивает учение о посмертии. Возрождённые сразу входят в покой, нераскаянные прилепляются к своему сокровищу, и грехи стоят перед ними в тинктуре, а души, держащиеся в последний час за «ниточку» веры, проходят внутреннее очищение, пока не будут выкуплены страданиями Христа. Святые не нужны как ходатаи, потому что Бог ближе к нам, чем отошедшие души.
Двадцатая и двадцать первая главы переходят к истории двух церквей. Кожаные одежды означают, что человек стал животным и живёт в этом мире гостем в чужом платье, а херувим с мечом есть смерть, отсекающая тленное от святого, и этот меч разбил Христос. Слова Евы о приобретённом от Господа человеке прочитаны как ложная надежда на Каина, отсюда тезис о двух церквах, основанных на милосердии Божьем и на собственной силе; Авель назван «первая терпеливая Христианская Церковь». Бёме смело утверждает, что повеления истребить ханаанские народы были даны не от любви, а от гнева, и что благочестивый Израиль обращал бы народы чудесами, а не мечом. Сексуальная этика крайне строга: животная похоть названа мерзостью перед Богом даже в браке. Каин не был отвергнут во чреве, Бог никого не покидает, человек обладает свободной волей. Двадцать первая глава расширяет понятие антихриста: он узнаётся по сердцу волка под внешним блеском и живёт не только в Риме, но по всей земле, в том числе среди протестантов, клеймящих противника еретиком. Царство Христа описано как самое сокровенное и вместе с тем самое явное в мире.
Двадцать вторая и двадцать третья главы посвящены новому рождению и Завету. Здесь разложены по слогам слова Barmherzigkeit, Immanuel и Jhesus, Ternarius Sanctus описан как священная земля, к которой Бог относится, как душа к телу, а Мария по земной плоти признана не непорочной, но принявшей в себя небесную Деву. Искушение Христа в пустыне понято как борьба двух царств, прямо противопоставленная сорока дням Адама. Учение о Вечере выводит Бёме за пределы обеих тогдашних партий: против тех, кто считает Вечерю лишь знаком тела, удалившегося на небо, он утверждает вездеприсутствие небесной плоти Христа, но отвергает и пресуществление, ибо хлеб остаётся лишь ларцом, а новый человек принимает истинную плоть и кровь как сущность, непостижимую внешнему человеку. Крещение младенцев подробно защищается против анабаптистов доводом, что вера родителей становится верой ребёнка, как ветвь пребывает в союзе вместе с деревом.
Двадцать четвёртая глава о покаянии едва ли не самая человечная в книге. Бёме объясняет, что пишет потому, что дух его воспламенился, признаётся, что дьявол нашёптывал ему предоставить учить оплачиваемым священникам, и что однажды перо было брошено на землю, вероятно, имея в виду годы вынужденного молчания. Путь покаяния описан трезво: не верить внушению, будто грехи слишком велики, держаться обетований Исаии и Иезекииля, подражать хананеянке и терпеть медленный рост «жемчужного древа» среди бурь, понимая, что совершенства в этой жизни не будет. Двадцать пятая глава о страданиях и воскресении Христа выстроена как цепь типологических соответствий падения Адама и Страстей. Христос стал перед гневом Отца вместо нас и понёс на Себе всю ложь и клевету; заместительный мотив здесь есть, но понят онтологически: Любовь схватила гнев и, как цветок из земли, пробилась сквозь смерть. Призыв обращён к туркам, евреям, язычникам и христианам: «Все, Все, Все». Зато сошествие во ад переосмыслено: душа Христа не уходила в подземный ад, а пребывала в Отце, в гневе, и зажгла там свет, а «сорок часов» во гробе соответствуют сну Адама. Здесь же предсказано, что евреи в конце обратятся.
Двадцать шестая глава о Пятидесятнице проводит параллель с Синаем, где сила Отца явилась в огне, тогда как здесь явилась кроткая сила Сына. Но главное в ней составляет анализ происхождения сект: учителя без Духа держатся голой буквы, ищут славы и делят людей на Павловых и Аполлосовых, и так появляются «исторические христиане», а рождённого от Бога объявляют еретиком. Самым ясным знаком отпадения Бёме называет религиозное насилие: «А когда склоняются к мечу, огню и опустошению земли и людей, здесь нет Христа, но гнев Отцовский, и дьявол — вдохновитель сего». Даже возникновение ислама он объясняет порчей самих христиан и их спорами вокруг Храма Христова.
Двадцать седьмая глава, «О Страшном Суде и воскресении мертвых, и о Жизни вечной», для клуба «Эсхатос» заслуживает особенно внимательного чтения. Она начинается тремя утверждениями, которые Бёме считает несомненными: Христос учил о суде не только как о наказании, но и как о награде и об освобождении творения от суеты; сущность этого мира со светилами и стихиями прейдёт; души, рождённые из вечного союза, бессмертны. Мир, созданный во времени из «темной Воли», вернётся в Ничто, но всё, что в нём возникло, останется «в тинктуре в духе». Кончина мыслится не как внешняя катастрофа, а как воспламенение огня природы во всех вещах, и Бёме сознательно противопоставляет это популярным картинам последних дней: «Итак, не будет страшного шума, грохота, молний и разрушений, как учит Бабилон, но каждое прейдет само в себе». Однако прежде придёт Судья живых и мёртвых, Его увидят все люди, по Его гласу воскреснут все мёртвые, каждый в своём теле, и возрыдают все племена земные. Сцены суда написаны с почти дантовской силой. Безбожники проклинают друг друга, низшие проклинают господ, прихожанин проклинает священника, соблазнившего его ложным учением, убитый за истину стоит лицом к лицу с убийцей, а каждое лживое слово предстаёт перед говорившим в тинктуре, как зеркало и как вечно грызущий пёс. Праведники стоят в невыразимой радости, их грехи белы, как снег, и Христос, названный Князем и Архипастырем, произносит приговор словами двадцать пятой главы Евангелия от Матфея. В момент разделения исчезнут небо и земля, и времени больше не будет; святые будут жить в священном Элементе Тела Христова и вкушать райский плод, а принцип ада закроется навеки, так что родители в преисподней не вспомнят детей. Этот мир с его фигурой останется в раю лишь в тени, как вечный образ чудесных дел Божьих. Завершает главу притча о сеятеле, который не сжигает урожай из-за сорняков, а провеивает его: разнообразие учений не всегда есть заблуждение, Дух Божий проявляется в каждом ищущем сообразно его природе, а различать дух надо по плоду, смирению и любви. Лилии, говорит Бёме в последних строках, достанутся не в войне и не в споре, а в смиренном духе любви.
Кому может принести пользу эта книга? Прежде всего историкам церкви и философии и богословам, изучающим протестантский спиритуализм. «Три принципа» служат словарём ко всему корпусу Бёме: без них трудно понять его поздние трактаты, пиетистов, немецкий идеализм с его учением о становящемся Боге и русскую религиозную философию от Соловьёва до Бердяева. Студенту богословия книга покажет изнутри, как выглядит догматика, построенная не на Писании как норме, а на созерцании, которое Писанием лишь иллюстрируется, и тем самым поможет яснее оценить значение принципа sola Scriptura. Пастырю пригодятся страницы о покаянии, о борьбе возрождённого с грехом и об «исторической» вере, ничего не меняющей в сердце: они звучат так, словно написаны о сегодняшних церквах. Для мирянина без богословской подготовки книга рискованна, тем более что аппарат издания, представляющий Бёме наследником гностиков и «древнего знания», скорее собьёт с толку, чем поможет. Читать её лучше в кругу, где есть кому задать вопрос и сверить сказанное с Библией.
Среди достоинств труда первым надо назвать его христоцентричную сотериологию. При всей экзотичности космологии в центре книги стоят человек, который не может спасти себя сам, и Бог, ставший человеком, чтобы ему помочь. Бёме повторяет, что иного решения не было ни на небе, ни на земле, что возрождение совершается кровью и смертью Христа, что оправдание делами пусто, а вера есть не историческое знание, известное и дьяволу, но живое принятие Христа. Требование нового рождения звучит с настойчивостью, предвосхищающей пиетизм и евангельские пробуждения. Читателю арминианской традиции особенно близок последовательный антипредестинационизм: Бог никого не оставляет, Каин не был отвергнут во чреве, никто не будет обойдён, если не захочет сам. Ценны учение о вездеприсутствии Бога и о близости неба, пастырски точные главы о покаянии, отказ от призывания святых при почтении к Марии, критика торговли мессами, обличение мёртвого правоверия, социальная совесть автора, защищающего угнетённых, и смелое осуждение войн за веру, написанное накануне самой кровопролитной религиозной войны Европы. В эсхатологической главе тоже немало созвучного библейской вере: видимое пришествие Христа как Судьи, всеобщее телесное воскресение, суд по делам милосердия, окончательность разделения, невозможность обращения после смерти и трепетное напоминание, что каждое слово будет открыто перед Богом.
Однако евангельская оценка не может остановиться на этих достоинствах, потому что сама основа книги вызывает серьёзные возражения. Главное из них касается источника знания. Бёме пишет так, как научен своим духом, и ставит внутреннее озарение выше «истории» книжного богословия. Он требует испытывать духов по плодам, но к собственному учению этот критерий прилагает слабо, а его утверждения о звёздах, камнях, месяцах беременности и сорока днях Адама в раю не поддаются никакой проверке, кроме доверия к визионеру. Когда он заявляет, что Моисей и пророки порой говорили не от любви, а от гнева, через дух великого мира, он фактически вводит избирательное чтение Библии. Евангельская вера исповедует богодухновенность всего Писания (2 Тим 3:16) и не может принять ни отрицания того, что Эдем был садом, ни толкования слов Христа «се, Мать твоя» как указания на нового человека, ни немецких этимологий еврейских имён.
Не менее тревожно учение о Боге. Формулы о Триединстве у Бёме внешне правильны, но наполнены процессуальным содержанием. Если суровое рождение терпкости, горечи и огня есть страдание, присущее Отцу, если Сын становится иной персоной потому, что делает гневного Отца милосердным, если, наконец, там, где Бог не пребывает в любви и свете, Он есть Бог во тьме, в ярости и страдании, то гнев и ад получают онтологический корень в самом Божестве, а Лица выводятся из стадий одного процесса. Библейский гнев Божий есть святая реакция благого Бога на грех, а не тёмная основа, из которой Он выходит к свету. Отсюда и колебания в учении о творении: то творение из ничего, то из собственной субстанции Бога, душа как собственная сущность Божия, материя как сгущение ярости при бунте Люцифера. Граница между Творцом и тварью здесь размыта, и хотя ярлык гностика, прикреплённый переводчиком, исторически неточен, ведь Бёме оставался лютеранским мистиком, поводов для такого прочтения в книге немало.
С этим связаны антропология и христология. Андрогинный Адам, падение, начавшееся сном ещё до вкушения, Ева как уступка отпадению и взгляд на половое влечение как на мерзость даже в браке противоречат первой главе Бытия, где мужчина и женщина вместе названы образом Божьим и благословлены плодиться, и апостольскому слову о честности брака (Евр 13:4). Учение о небесной плоти Христа плохо согласуется со свидетельством о Сыне, Который во всём уподобился братиям (Евр 2:17), а переосмысленное сошествие во ад и «сорок часов» во гробе расходятся и с Евангелиями, и с символом, который Бёме сам приводит. Спасение мыслится прежде всего как онтологическое рождение небесного человека из чистого Элемента. Это ценное напоминание о реальности возрождения, но оно оттесняет судебную сторону Креста, оправдание грешника ради вменяемой через веру праведности Христа. Баптистский читатель не согласится и с защитой крещения младенцев, ибо Новый Завет связывает крещение с личным покаянием и верой. Противопоставление «внутренней» церкви Авеля всякой видимой институции граничит со спиритуализмом, не оставляющим места для поместной общины и церковной дисциплины, а мысль, что отпущение действенно лишь в устах служителя, в котором есть Дух, носит донатистский оттенок и противоречит его же учению о крещении, где действует сама Троица.
Особого разговора заслуживает эсхатология, и здесь оценка двойственна. Премилленаристский читатель найдёт в книге ожидание близких перемен, «время лилий», веру в будущее обращение евреев и ясное учение о видимом пришествии Христа и всеобщем воскресении. Но хилиастические надежды Бёме относятся к внутренней духовной реформации, а не к тысячелетнему царству Христа на земле, о котором говорит двадцатая глава Откровения, и в двадцать седьмой главе нет различения между восхищением Церкви, пришествием в славе, тысячелетним царством и последним судом. Ещё серьёзнее то, что мир возвращается в Ничто и остаётся лишь «фигурой» и тенью, тогда как Писание обещает освобождение творения от рабства тлению (Рим 8:21) и новое небо и новую землю, на которых обитает правда (2 Пет 3:13; Откр 21:1). Учение о душах, держащихся за «ниточку» веры, оказывается особой формой чистилища, хотя римское чистилище автор высмеивает, а евангельская вера исповедует, что отошедший во Христе сразу пребывает с Господом (Флп 1:23). Добавим, что астрологический детерминизм внешнего человека, алхимическая трансмутация металлов, рассуждение о свинине, которая не выдерживает огня, и легенды вроде семидесяти лет воздержания Адама и Евы после убийства Авеля принадлежат натурфилософии XVII века и сегодня лишь дискредитируют то здравое, что в книге есть.
В итоге «О трёх божественных принципах» оставляет впечатление мощного, но неуравновешенного здания. Его фундамент заложен не на Писании, а на опыте озарения, стены сложены из парацельсовской натурфилософии, но в окнах видны подлинно евангельские истины: всемирная благодать, необходимость нового рождения, вера, которая больше исторического знания, Христос как единственный путь спасения, суд, на котором откроется каждое слово. Для евангельского читателя книга полезна как предостережение и как вызов. Предостережение в том, что пламенная жажда Бога, не подчинённая Слову, рождает систему, где гнев оказывается корнем Божества, тело темницей, а творение тенью. Вызов же в том, что Бёме с беспощадной ясностью показывает, как легко христианство становится «историей», которую знают, но которой не живут. Читать этот трактат стоит с Библией в руках, как читали апостольскую проповедь жители Верии, и тогда даже там, где сапожник из Гёрлица ошибается, его вопросы помогут глубже ценить ответы, которые Бог уже дал в Своём Слове.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!