Бёрдж - Новый Завет в семи предложениях

Книга Гэри Бёрджа «Новый Завет в семи предложениях», вышедшая в издательстве InterVarsity Press в 2019 году и изданная по-русски в 2023 году Религиозной организацией «Евангельский Христианский Центр Апостола Павла», принадлежит к жанру, который в англоязычном евангельском мире давно стал привычным, а в русскоязычной церковной среде по-прежнему остается редкостью: это не справочное введение в Новый Завет с вопросами авторства, датировки и композиции каждой книги, а попытка показать читателю единое богословское полотно, на фоне которого отдельные тексты обретают смысл. Серия, построенная по принципу семи предложений, задумана IVP как ряд кратких путеводителей по большим областям знания; рядом с книгой Бёрджа в ней стоят «Ветхий Завет в семи предложениях» Кристофера Райта и «История философии в семи предложениях» Дугласа Гротхёйса. Автор — один из известных американских евангельских новозаветников, четверть века преподававший в Уитонском колледже, а затем перешедший в Кальвин-колледж в Гранд-Рапидс; докторскую диссертацию он писал в Шотландии, в Абердине, и сам вспоминает в книге о том, как Джеймс Торренс за чашкой чая перевернул его представление о соотношении закона и благодати. Специалист по Иоанновым писаниям и автор нашумевших работ о богословии Святой земли, Бёрдж привносит в эту маленькую книгу и экзегетическую выучку, и выраженные богословские пристрастия, и это следует иметь в виду с первых страниц. Проблему, которую он пытается решить, автор формулирует на основании многолетнего опыта еженедельных занятий для взрослых в большой чикагской церкви: христиане изучают отдельные отрывки, не видя целого, и никто не сплетает разрозненный материал в единую ткань, а без этого, по его убеждению, мы невольно умаляем значение Самого Иисуса. Отсюда программная фраза введения: «Цель этой небольшой книги — соткать это большое полотно».

Метод автора прост по замыслу и трудоемок в исполнении. Бёрдж уподобляет современного читателя Нового Завета зрителю, который начал смотреть длинный сериал с третьего сезона и потому не понимает ни героев, ни их конфликтов; новозаветные книги, говорит он, не содержат предыстории, которую их первые читатели знали сами собой, и задача введения — эту предысторию восстановить. Она уходит корнями в Ветхий Завет, но в значительной мере сформирована событиями двух веков, предшествовавших Рождеству Христову, то есть эпохой Второго храма с ее мессианскими ожиданиями, политическими катастрофами и внебиблейской литературой. Семь ключевых стихов — исповедание Петра (Мф 16:16), первая проповедь Иисуса о Царстве (Мк 1:15), предсказание страданий (Лк 9:22), Павлово слово о спасении по благодати (Еф 2:8–9), петровское описание Церкви как избранного рода (1 Пет 2:9), слова о Духе Христовом (Рим 8:9) и видение нового неба и новой земли (Откр 21:1) — служат вехами, вокруг которых выстраиваются семь тем: исполнение, Царство, крест, благодать, завет, Дух и завершение. Автор называет их богословским пульсом веры и прямо спорит с теми, кто считает богословие излишним и предпочитает добрые чувства: чувства, замечает он, ненадежный проводник, а понимание глубинных структур мысли Павла, Луки и Иоанна дает жизни силу и стойкость. Аргументация в каждой главе развивается по одной и той же схеме: от современного недоразумения через ветхозаветный фон и иудейские ожидания эпохи Иисуса к новозаветному исполнению и, наконец, к практическим выводам для Церкви. Перед нами, таким образом, образец того, что принято называть библейским богословием в его повествовательном, историко-искупительном варианте.

Первая глава, посвященная исполнению, открывается мыслью о том, что евангелисты сознавали эпический масштаб своей истории; Матфей, по наблюдению автора, нарочно подражал языку Септуагинты, чтобы его рассказ звучал по-библейски. Бёрдж напоминает, что Евангелия не древнейшие тексты Нового Завета, что раньше них появились письма Павла, почти ничего не говорящие о земной жизни Иисуса, и что ключом, открывшим ученикам смысл виденного ими, стали воскресение и дар Духа: так было на дороге в Эммаус, так у Иоанна ученики лишь после воскресения вспоминают и уразумевают сказанное Иисусом. Евангелисты, по мысли автора, были не компиляторами, а богословами, подобными режиссеру, который из множества эпизодов создает осмысленный фильм на основе бережно хранимого общиной предания. Центральное утверждение главы связано с титулом Мессии, то есть Помазанника: помазание в Ветхом Завете знаменует действие Божьего Духа, а потому соединение имени Иисуса с титулом Христа — не имя и фамилия, а исповедание веры. Чтобы показать, насколько непрост этот тезис для иудейского слушателя, Бёрдж рассказывает о юношеском споре с ортодоксальным раввином в поезде из Женевы в Цюрих, где его список ветхозаветных доказательств мессианства Иисуса не произвел ожидаемого действия. Отсюда переход к пятичастному циклу истории Израиля — обетование, обретение земли, грех, плен, восстановление — и к межзаветной эпохе, в которую Иудея, вернувшись из Вавилона и оказавшись под властью персов, греков и римлян, ощущала себя все еще пребывающей в плену, на этот раз внутреннем. Молитва из Псалмов Соломона о сыне Давидовом, который очистит Иерусалим от неправедных правителей и язычников, показывает, каким ожидали Мессию: составной фигурой, соединяющей совершенство Адама, мужество Моисея, царственность Давида и пророческую ревность Илии.

На этом фоне крещение Иисуса прочитывается как цепь знаков: очищение в Иордане, помазание Духом, голос, повторяющий коронационный второй псалом, выход из реки по образу Иисуса Навина, проповедь на горе по образу Моисея и предтеча в одежде Илии. Однако Бёрдж не останавливается на мессианстве. Он подчеркивает, что ранний иудаизм ожидал Мессию как земную фигуру, а мысль о богочеловеке воспринималась бы как богохульство, и все же Евангелия утверждают именно это: Иисус исцеляет в субботу, называя Бога Своим Отцом и делая Себя равным Богу (Ин 5:16–18), Ему одному открыт Отец (Мф 11:27), Ему принадлежит роль Судии мира. Итог главы сформулирован с богословской точностью, которую трудно не оценить: «Евангелия исследуют, как Бог пришел в мир, не рядом с Иисусом (участвуя в Его труде), а в Иисусе (проявляясь в Его жизни)». Исповедание Петра поэтому не исчерпывается мессианским титулом: Сын Бога Живого обладает божественным происхождением, божественной жизнью и божественной судьбой, а отрицание единства Отца и Сына, как учит Первое послание Иоанна, лишает веру основания. Глава завершается предостережением против привычных редукций, превращающих Иисуса в мудреца, вождя народного движения или поборника справедливости: Евангелия дают прежде всего христологический портрет.

Вторая глава, о Царстве, содержит, пожалуй, самый провокационный для евангельского читателя тезис книги. Бёрдж приводит статистику — само это слово встречается в Евангелиях 126 раз, а отдельных изречений Иисуса о Царстве насчитывается около семидесяти пяти — и делает вывод, что именно Царство, а не искупительная смерть, было центральной темой Его учения: «кажется, что Иисус заинтересован не столько борьбой с грехом, сколько построением Царства». Далее он показывает, как настораживал язык Царства римские власти и иудейскую аристократию в эпоху Ирода и прокураторов, от вопроса волхвов о царе Иудейском до надписи на кресте, и даже допускает символическое прочтение изгнания легиона бесов в стадо из двух тысяч свиней как вызова римской военной мощи. Различие между Царством Небесным и Царством Божьим, на котором строились некоторые толкования, автор отвергает: параллелизм Мф 19:23–24 и синоптические параллели показывают, что Матфей лишь благоговейно избегает имени Божьего или подчеркивает небесное происхождение Царства. Ветхозаветный фон раскрывается через образ Бога-Царя, восседающего на престоле, через Его правление природой, историей Израиля и будущим, через пророческий День Господень. Иисус, утверждает Бёрдж, принимает иудейскую эсхатологию будущего, но расходится с ней в понимании настоящего: будущее уже вторглось в нынешний век, и между двумя эпохами возникло промежуточное пространство, в котором пшеница и плевелы растут вместе до жатвы. Знаки этого вторжения — изгнание бесов Духом Божьим, падение сатаны, притчи о горчичном зерне и закваске, о сокровище и жемчужине.

Особый интерес представляет краткий очерк истории толкования, которым Бёрдж завершает главу. Либеральный оптимизм XIX века видел Царство в развитии западной христианской цивилизации; на рубеже веков ему противопоставили образ Иисуса, ожидавшего скорого конца и, по мнению некоторых ученых, ошибшегося; Первая мировая война и испанка разрушили оптимизм, после чего одни христиане укрылись в футуристических предсказаниях, а другие ушли во внутреннее созерцание. Сегодня большинство исследователей, пишет автор, говорят об инаугурированной эсхатологии, о Царстве, которое уже наступило и еще не достигло полноты, и он иллюстрирует это мартовской весной, когда цветы распускаются под падающим снегом. Практический вывод главы радикален: миссия Церкви не исчерпывается подготовкой людей к небесам, она включает усилие по созиданию Царства на земле, проповедь альтернативного Царства, соперничающего с империями, и готовность говорить правду власти, а Дух дан ученикам именно для продвижения этой преображающей мир миссии.

Третья глава возвращает читателя к кресту, к которому, по словам автора, мы стали невосприимчивы. Бёрдж показывает, что иудейская литература эпохи не знала ожидания умирающего Мессии, тем более Мессии, умирающего за грехи, и что ученики Иисуса встречали Его предсказания страхом и недоумением; возражение Трифона в «Диалоге» Иустина Мученика свидетельствует, что смерть Мессии оставалась камнем преткновения и во втором веке. Иисус, однако, не был мучеником, чьи цели остались недостигнутыми: Его смерть входила в саму миссию, она была выкупом за пленников (Мк 10:45), а пасхальная трапеза дала рамку для ее толкования, в которой Он — Агнец, берущий грех мира. Решающий шаг автор видит в том, что Иисус применил к Себе Исаиину идею искупительного страдания: если в иудейском прочтении страдающий Раб олицетворял Израиль в вавилонском плену, то теперь Раб — Сам Иисус, а крест становится новым Вавилоном. Бёрдж не уклоняется от языка замещения: «Великий же дар здесь — и это подразумевает замещение — заключается в том, что вместо Израиля, Иисус понесет это наказание на Себе». У Павла крест предстает делом Самого Бога, Который во Христе примирил мир с Собою; в Рим 3:24–26 автор разбирает слово hilasterion и считает верными оба его истолкования — и как очищения от греха, и как умилостивления гнева, — добавляя к ним образ крышки ковчега, окропляемой кровью в День искупления. Вторая половина главы посвящена крестной жизни учеников: в мире, где греки и римляне ценили любовь к чести, а среди ста сорока семи дельфийских максим не нашлось места смирению, последователи Иисуса избрали путь социального нисхождения, называя себя рабами Христа и друг друга.

Четвертая глава, о благодати, начинается с наблюдения, что само слово стало банальным, как обручальное кольцо, которое через двадцать лет брака перестаешь замечать. Главная мишень автора — распространенный в церквях стереотип, будто Ветхий Завет есть религия закона, а Новый — религия благодати. На примере Авраама, получившего праведность по вере до обрезания, и Израиля, выведенного из Египта без всякой собственной заслуги, Бёрдж показывает односторонность Божьей инициативы: искупление предшествует Синаю, и «Закон никогда не был требованием, с помощью которого Израиль мог бы спастись; он был ответом на спасение, которое уже произошло». В Евангелиях Иисус ни разу не употребляет этого слова, но благодать пульсирует в Его трапезах с мытарями и грешниками и в притчах о блудном сыне, большом пире и работниках в винограднике, а Лука делает ее сквозной темой своего двухтомника. Центральное место отведено Павлу: его обращение на дамасской дороге было переживанием благодати вместо заслуженного осуждения, а первая крупная богословская распря в истории Церкви — об обрезании Тита, об отступлении Петра в Антиохии, о галатийских смутьянах — касалась именно благодати и завершилась Иерусалимским собором. Бёрдж придерживается южногалатийской гипотезы и ранней датировки Послания к Галатам, хотя о своем выборе сообщает лишь в примечании. Глава завершается признанием, важным для понимания всей книги: Павел, по мысли автора, не вносит в понятие благодати ничего нового, а восстанавливает забытое, ибо послушание, задуманное как ответ, легко превращается в условие, и это происходит в церкви так же часто, как в иудаизме первого века; пример тому автор находит в атмосфере достижений собственного Уитонского колледжа.

Пятая глава, о завете, полемизирует с индивидуализмом современного христианства. Бёрдж напоминает, что Авраам шел не один, а с целым племенем, из которого он смог выставить триста восемнадцать воинов, и что Божий замысел искупления всегда осуществлялся через сообщества — семьи, племена, народы, — достигая кульминации в Церкви. Три обетования Аврааму, о потомстве, земле и благословении народам, имели целью не процветание Израиля, а благо всего мира. Автор привлекает иудейские предания о праотце, от Мишны до Книги Юбилеев, и показывает, как Новый Завет переосмысливает их тремя способами: утверждая связь Авраама с Мессией (Ин 8:56–59), ставя принадлежность к роду Авраама в зависимость от веры, а не от крови, и объявляя Христа единственным Семенем, через соединение с Которым язычники становятся наследниками обетования. Слова 1 Пет 2:9, адресованные христианам из язычников, оказываются, таким образом, ошеломляющим утверждением их полного включения в народ Божий. Церковь, по Бёрджу, есть мессианская авраамическая община, живущая миссией, данной патриарху, а образ маслины из Рим 11 предостерегает привитые ветви от превозношения. Принципиально важно и то, что автор прямо отвергает идею замены Израиля Церковью и признает, что Павел ожидал спасения всего Израиля, хотя и не знал, совершится ли оно через проповедь или в конце истории. Вместе с тем обетование земли он истолковывает через Рим 4:13, где наследием Авраама назван мир, и видит в этом одно из самых радикальных преобразований ветхозаветной надежды: Ханаан расширяется до пределов вселенной, а речь Стефана будто бы уже включает Египет и Месопотамию в святую землю.

Шестая глава, о Духе, отражает собственную научную специализацию автора, некогда исследовавшего пневматологию Иоанновой традиции, и, пожалуй, наиболее насыщена тонкими экзегетическими наблюдениями. Бёрдж начинает с предположения, что, посетив раннехристианскую общину, мы были бы поражены тем, насколько ее идентичность определялась опытом Духа, а не только знанием. Ветхий Завет, по его изложению, отвергает и дуализм, отделяющий Бога от мира, и пантеизм, растворяющий Его в мире; Дух входит в творение избирательно и целенаправленно, наделяя Веселеила мастерством, а царей, священников и пророков — властью для служения, и пророки ожидают времени, когда Дух будет излит на весь народ и даст ему новое сердце (Иез 36–37, Иоиль 2). В межзаветную эпоху, утверждает автор, эта надежда почти угасла, а место Духа заняла Тора. Иисус же является носителем Духа в беспрецедентной мере: Дух не только сходит, но и пребывает на Нем; в Назарете Он читает искусно составленный из трех мест Исаии текст о помазании; на празднике Кущей Он, по предпочитаемой автором пунктуации Ин 7:37–39, называет источником живой воды Себя; из пронзенного на кресте чрева изливается вода, а Иоаннову фразу о том, что Иисус, преклонив главу, испустил дух, автор читает как начало излияния Духа в мир, завершающееся пасхальным дуновением на учеников. Пятидесятница переносит присутствие Божье из храма в Церковь, и в Деяниях каждый новый рубеж миссии подтверждается излиянием Духа. Автор выделяет три плода Духа в жизни Церкви: пребывание Христа в верующих, дары служения, которые испытываются любовью, и нравственное преображение, о котором прежде всего говорит восьмая глава Послания к Римлянам; без встречи с Духом, заключает он, ученичество становится усеченным.

Седьмая глава, о завершении, начинается с контраста между светской эсхатологией, представленной экспозицией о массовых вымираниях в чикагском Музее естественной истории Филда и тревожными книгами об экологической катастрофе, и библейской надеждой, в которой конец означает не гибель, а Божье вмешательство, суд и восстановление. Вслед за пророками, ожидавшими Дня Господня, Новый Завет объявляет, что начало конца уже наступило: Христос — первенец из умерших, Дух — начаток будущего урожая, а христиане сами становятся первыми плодами нового творения. Автор подчеркивает, что успехи Церкви не основаны на историческом оптимизме, а обусловлены дарами будущего века. Конец конца описан через Кол 1:19–20 и 1 Кор 15:24–26: Христос низложит всякую власть, последним врагом будет упразднена смерть, а творение будет не уничтожено, но примирено и обновлено. Бёрдж не преуменьшает значения Второго пришествия, называя его отнюдь не второстепенным учением: Христос явится видимо и в силе, уничтожит зло, будет судить мир, соберет Свой народ, воскресит умерших и преобразит живых. Итоговая формула главы такова: «Поэтому этот взгляд не является (как говорят многие) избавлением от мира. Речь идет об избавлении мира». Завершается глава разделом об эсхатологических ловушках, где автор вспоминает, как юношей читал Хэла Линдси в долине Армагеддона, а спустя годы со студентами ужасался безответственности его экзегезы; учение о семилетней скорби и о восхищении Церкви до нее он объявляет лишенным практически никаких библейских доказательств, о тысячелетнем Царстве говорит сдержанно, признавая серьезность обеих сторон, а христианский сионизм называет современной эсхатологической ересью. Заключение книги, построенное на впечатлении от рембрандтовского «Листа в сто гульденов», где лицо Христа впервые предстало автору в окружении всей толпы, вновь призывает видеть целое, а не части, и формулирует надежду на то, что Церковь перестанет предлагать скромную историю вместо великой.

Кому адресован этот труд и кому он принесет наибольшую пользу? Прежде всего тем, ради кого он и писался, — членам малых групп и участникам взрослых занятий по изучению Библии, которые давно знают отдельные истории, но не видят, как они складываются в единое повествование; вопросы для обсуждения, по пять к каждой главе, делают книгу готовым пособием для домашней группы или воскресной школы. Весьма полезна она и для преподавателей библейских школ и колледжей как вводное чтение к курсу Нового Завета: студент первого года, прочитав ее, получит представление об эпохе Второго храма, о мессианских ожиданиях, о ветхозаветных корнях ключевых новозаветных понятий и тем самым будет подготовлен к более технической литературе. Пастор найдет здесь канву для проповеднической серии, к которой, кстати, автор прямо призывает в заключении, а также множество удачных иллюстраций и ясных формулировок. Для русскоязычных евангельских церквей, где по-прежнему сильна привычка читать Библию отдельными стихами и подкреплять учение изолированными цитатами, книга может стать полезным лекарством. Специалисту по библеистике она нового почти ничего не скажет, а вдумчивый мирянин, ищущий интеллектуальных ответов, найдет в ней ясный язык, но не полноценную аргументацию: научный аппарат сведен к трем примечаниям, библиографии нет, и ссылки на мнение большинства ученых остаются неподтвержденными. Наконец, руководителю, который предложит книгу новообращенным или молодежи, стоит заранее прочитать вторую, пятую и седьмую главы, поскольку именно в них автор занимает позиции, требующие обсуждения.

Достоинства книги весомы и заслуживают высокой оценки. Бёрдж действительно умеет соединять части в целое, и сквозные линии — от помазания к Мессии и Духу, от Авраама к Церкви, от Едема к новому творению — проведены им убедительно и без натяжек. Его христология высока и недвусмысленна: Иисус для него не вдохновенный учитель, а Бог, пришедший во плоти, и это сказано языком, понятным мирянину. Учение о кресте изложено с утверждением замещения, умилостивления и выкупа, без модной ныне стыдливости по отношению к гневу Божьему, и при этом соединено с этикой крестной жизни, что редкость для популярной литературы. Глава о благодати успешно разрушает маркионитский стереотип противопоставления двух Заветов, а прослеживание благодати от Авраама и Исхода к притчам Иисуса и Павлову спору о Тите прекрасно послужит преподавателю. Глава о Духе богата наблюдениями над Иоанновым текстом, которые даже опытный проповедник прочтет с пользой. Эсхатологическая глава, при всех спорных местах, справедливо напоминает, что христианская надежда обращена к воскресению тела и обновлению творения, а не к бесплотному бегству души, и что ожидание пришествия Христа должно определять нравственную жизнь Церкви сегодня. Наконец, книга написана тепло и пастырски, с узнаваемыми иллюстрациями и личными воспоминаниями, без высокомерия по отношению к читателю.

Вместе с тем ряд слабостей нельзя обойти молчанием. Первая касается самого замысла: обещанные семь предложений нередко оказываются лишь эпиграфами. Послание к Ефесянам 2:8–9, давшее название главе о благодати, в ней вовсе не разбирается, хотя именно здесь читатель ожидал бы толкования спасения по благодати через веру и вопроса о том, к чему относится сказанное «и сие не от вас»; Откровение 21:1 упоминается в седьмой главе почти мимоходом. Вторая слабость серьезнее: противопоставление Царства и креста во второй главе выглядит искусственным. Сам Бёрдж в третьей главе убедительно показывает, что смерть входила в мессианскую миссию с самого начала, что Сын Человеческий пришел отдать душу Свою для искупления многих, а евангелисты недаром отводят страстям столь непропорционально большое место, что еще Мартин Келер назвал Евангелия историями страстей с пространным введением. Говорить, будто Иисус был заинтересован не столько борьбой с грехом, сколько построением Царства, значит разделять то, что Новый Завет соединяет: Царство входит в мир через крест, а вход в него открыт только прощенным грешникам. С баптистской точки зрения настораживает и язык созидания Царства человеческими усилиями, и формула о со-творчестве с Богом в искуплении мира: Писание говорит о Царстве, которое мы принимаем (Евр 12:28) и которое Отец благоволил дать малому стаду (Лк 12:32), а не возводим. Сам автор в седьмой главе признает, что системы этого мира низложит лишь пришедший Христос, и это признание плохо согласуется с риторикой второй главы, где социальное преображение мира едва ли не уравнено с проповедью Евангелия.

Третья группа вопросов связана с влиянием так называемого нового взгляда на Павла и шире — с наследием Э. П. Сандерса и Н. Т. Райта. Бёрдж нигде не называет этих имен и сохраняет традиционные акценты в учении об искуплении, однако его образ иудаизма как религии благодати, где закон лишь ответ на спасение, тезис о продолжающемся плене Израиля во времена Иисуса и утверждение, что Павел не внес в понятие благодати ничего нового, явно восходят к этой школе. Сама по себе коррекция грубых карикатур на иудаизм оправданна, но Павел все же говорит о соотечественниках, которые, не разумея праведности Божьей и усиливаясь поставить собственную, не покорились праведности Божьей (Рим 10:3), и противопоставляет собственную праведность от закона праведности через веру во Христа (Флп 3:9). Глава о благодати почти не касается оправдания как судебного акта Божьего и вменения праведности Христа, а потому евангельский читатель получит из нее ясное понятие о Божьей щедрости, но не вполне ясное понятие о том, каким образом грешник становится праведным перед Богом. Читатель арминианских убеждений оценит, что автор не вводит в главу детерминистских схем и подчеркивает человеческий отклик на Божий дар, но и здесь отсутствие толкования Еф 2:8–9 оставляет без ответа вопрос о соотношении благодати и веры. Наконец, категорическое заявление о том, что никто в иудаизме не думал о пятьдесят третьей главе Исаии как о предсказании страданий Мессии, требует оговорок: Таргум Ионафана прямо называет Раба из Ис 52:13 Мессией, хотя и переносит страдания на других.

Наиболее существенные возражения у читателя, разделяющего премилленаристское и претрибулационное понимание пророчеств, вызовет, разумеется, эсхатология книги. Схема двух веков с вторжением будущего в настоящее, которую Бёрдж воспроизводит в виде диаграмм, восходит к Гейрхардусу Восу и Оскару Кульману, а в евангельской среде была популяризирована прежде всего Джорджем Ладдом, который был убежденным историческим премилленаристом; иначе говоря, инаугурированная эсхатология нисколько не опровергает будущего тысячелетнего Царства и вполне совместима с ним. Тем более странным выглядит решительность, с какой автор отвергает учение о семидесятой седмине Даниила (Дан 9:24–27), о скорби, которой посвящена большая часть Откровения, и о восхищении Церкви, избавляемой от грядущего гнева (1 Фес 1:10; 5:9; Откр 3:10; Ин 14:2–3). Аргумент о том, что встреча с Господом на воздухе подобна выходу граждан за ворота навстречу возвращающемуся полководцу, заслуживает внимания, но не решает вопроса, а сам Бёрдж, цитируя Захарию, приводит слова о Господе, Который придет «и все святые с Ним». Бёрдж справедливо высмеивает сенсационные спекуляции Хэла Линдси, однако смешивать их с серьезной богословской традицией, представленной трудами Уолвурда, Пентекоста и многих других, едва ли честно; и уж совсем трудно согласовать призыв к смирению при толковании Откровения с навешиванием ярлыка ереси. Небезынтересно, что Иустин Мученик, на которого автор ссылается в главе о кресте, в том же «Диалоге с Трифоном» исповедует тысячелетнее Царство в восстановленном Иерусалиме, как и Папий и Ириней, так что хилиазм никак не является изобретением последних двух столетий. Столь же уязвимо истолкование обетования земли: в главе о Духе автор цитирует Иез 36:24, где Бог обещает собрать Израиль из народов и «приведу вас в землю вашу», и тут же сосредоточивается на новом сердце, будто первая половина обетования утратила силу. Можно и должно отвергать некритическую политизацию веры и отождествление пророчества с любым решением современного правительства, против чего автор предостерегает вполне обоснованно, но из этого не следует, что дары и призвание Божие отменены (Рим 11:29) и что будущее восстановление Израиля, которое сам Бёрдж оставляет открытым вопросом, не включает и земли, обещанной отцам.

Менее острые, но заметные вопросы вызывает и пневматология шестой главы. Утверждение о том, что отсутствие опыта Духа считалось в ранней Церкви ненормальным, и заключительный образ учеников из девятнадцатой главы Деяний как аномалии остаются двусмысленными: читатель пятидесятнического направления увидит здесь обоснование двухступенчатой модели христианской жизни, тогда как стих, вынесенный в заглавие главы, утверждает, что всякий, кто принадлежит Христу, имеет Духа Христова, а ефесские ученики знали лишь крещение Иоанново и, по-видимому, еще не были христианами в полном смысле. Автор не определяет своей позиции ни по этому вопросу, ни по вопросу о действии даров в современной Церкви, хотя для русскоязычных общин, где эти темы порождают немалые разделения, ясность была бы весьма желательна. Мало сказано и о Духе как Лице Троицы: образ ветра и силы преобладает над образом Утешителя, Который учит, свидетельствует и ходатайствует.

Несколько слов следует сказать о русском издании. Перевод, выполненный Константином Назаровым, который одновременно выступил главным редактором и верстальщиком, в целом читается легко и избавлен от тяжеловесных калек; переводчик использует Синодальный текст, сверяя его по мере надобности с Новым русским переводом, переводом Кассиана, изданием Российского библейского общества и переводом Кулакова, а также заменяет ссылки на английские издания русскими, как в случае книги Элизабет Колберт. Однако отсутствие отдельного редактора дает себя знать. В выходных данных оригинала copyediting передано как «копирайтинг»; срок правления Ирода указан с 37 года до н. э. по 4 год н. э., тогда как царь умер в 4 году до н. э.; среди городов, посещенных Павлом в первом путешествии, вместо Перги назван Пергам; Софония отнесен к восьмому веку, хотя он пророчествовал в дни Иосии; число погибших в Первой мировой войне во второй главе определено в восемнадцать миллионов, а в седьмой — в двенадцать; межзаветная эпоха названа временем раввинистического иудаизма; на титульном листе фамилия автора дана как «Бердж», а на обложке и в тексте — как «Бёрдж». Ни одна из этих погрешностей не искажает богословского содержания, но для учебного пособия их желательно исправить при переиздании, дополнив книгу кратким списком литературы на русском языке.

В итоге книгу Гэри Бёрджа можно рекомендовать как хорошее вводное чтение для церковных групп, воскресных школ и первокурсников библейских учебных заведений: он учит видеть Писание как единую историю Божьего искупления, высоко исповедует Христа, ясно говорит о замещающей жертве и возвращает читателю радость благодати. Однако рекомендация эта не безоговорочна. Вторую главу следует читать, помня, что Царство и крест в Новом Завете неразделимы; главу о благодати — дополняя ее Павловым учением об оправдании; главу о завете и главу о завершении — осознавая, что перед нами позиция определенной школы, решительно отвергающей то понимание пророчеств, которое разделяют многие евангельские христиане, в том числе и наш клуб. Именно при таком внимательном и критическом чтении, в беседе под руководством пастора и с открытой Библией, эта небольшая книга лучше всего выполнит свою задачу: научит видеть за отдельными нитями ткань, а за отдельными стихами — замысел Бога, Который во Христе ведет Свое творение к обещанному обновлению.