Чёртон - Алистер Кроули в Америке - Том 1

Книга Тобиаса Чёртона «Алистер Кроули в Америке: искусство, шпионаж и сексуальная магия в Новом Мире» занимает весьма специфическое место среди исследований об одной из самых противоречивых религиозных фигур XX века. Первый том русского издания, выпущенный «Касталией» в 2026 году, представляет собой не столько очередную биографию Алистера Кроули, сколько детальную историческую реконструкцию той части его жизни, которая связывает британский оккультизм рубежа веков с американским модерном, политикой империализма, художественным авангардом, журналистикой эпохи Первой мировой войны и формированием Телемы как альтернативной религиозной системы. Сам Чёртон формулирует исходную задачу предельно ясно: «Кроули, несомненно, представляет потомкам великую загадку, и в этой книге я предпринимаю попытку ее разгадать». Эта «загадка» имеет несколько уровней. Историка интересует вопрос, кем в действительности был Кроули в Америке: эксцентричным поэтом, оккультным экспериментатором, политическим провокатором, сознательным британским патриотом, двойным агентом, дезинформатором, авантюристом или человеком, который в разные моменты действительно соединял в себе все эти роли. Для богословского читателя, однако, существует еще более глубокий уровень проблемы. Перед нами человек, претендовавший не просто на необычный религиозный опыт, но на пророческую миссию, на обладание особым знанием о человеческой воле, природе божественного и наступлении новой религиозной эпохи. Поэтому вопрос о его исторической честности неизбежно превращается в вопрос о достоверности самого религиозного свидетельства.

Исторический контекст, в который Чёртон помещает своего героя, существенно расширяет обычный образ Кроули как изолированного «Великого Зверя», окруженного ритуалами, наркотиками и сексуальными скандалами. Рубеж XIX–XX веков предстает временем глубокого кризиса традиционных религиозных и культурных авторитетов. Британская империя переживает одновременно апогей могущества и растущую внутреннюю неуверенность; Соединенные Штаты после испано-американской войны превращаются в мировую державу; теософия, спиритуализм, «Золотая Заря», восточные религиозные учения и разнообразные проекты эзотерического синтеза предлагают образованной публике альтернативы как ортодоксальному христианству, так и материалистическому позитивизму. В этом отношении Кроули у Чёртона оказывается не случайным маргиналом, а радикальным выражением вполне характерного для модерности стремления создать религию после кризиса традиционной религии: сохранить мистерию, ритуал, откровение и трансцендентность, но освободить их от церковного догмата и институционального авторитета. Особое место в книге занимает возникшая после исследования Ричарда Б. Спенса гипотеза о многолетних контактах Кроули с британской разведкой. Чёртон не принимает ее безоговорочно, но именно она заставляет его заново исследовать пробелы в автобиографических «Исповедях» Кроули и сопоставлять позднейшее самоописание оккультиста с письмами, дневниками, пассажирскими списками, газетными публикациями, архивом Джона Куинна, материалами Джин Роберт Фостер и документами военного времени. Метод Чёртона поэтому можно назвать историко-критическим в буквальном смысле: воспоминания Кроули для него являются свидетельством, но никогда не последней инстанцией. Особенно важно, что сам автор понимает нравственную значимость этой проверки: Кроули чрезвычайно настойчиво говорил о собственной честности, а честность является принципиальным требованием к человеку, выступающему в качестве духовного учителя.

Первая глава, «Особые Отношения», создает политическую рамку всего исследования. Чёртон начинает с написанного Кроули в 1899 году обращения к Американской республике, в котором молодой поэт приветствовал Соединенные Штаты после войны с Испанией и воображал будущее англо-американского союза. Это позволяет автору с самого начала разрушить удобную схему, согласно которой позднейшая прогерманская журналистика Кроули автоматически доказывает его ненависть к Британии. Еще до поездки в Новый Свет Кроули интересуют британский империализм, бурская война, карлизм и легитимистские проекты, а вокруг его окружения обнаруживаются политические интриги, связанные с доном Карлосом, контрабандой оружия и кругами, где романтическая монархическая политика соседствует с реальной разведывательной деятельностью. Одновременно развивается другой сюжет — кризис герметического Ордена Золотой Зари и отношения Кроули с Сэмюэлом Мазерсом. Уже здесь проявляется главная композиционная особенность книги: политический и оккультный сюжеты не существуют параллельно, но постоянно пересекаются. Для самого Кроули тайная политика, магическая инициация, верность клятве и личная судьба способны принадлежать одной символической реальности. Чёртон при этом не пытается насильственно разрешить каждую загадку и признает, что «точная личная позиция Кроули относительно его собственных мотивов и убеждений» остается противоречивой. Эта осторожность станет одним из главных достоинств всего труда.

Во второй главе, «Песнь моря», путешествие Кроули через Атлантику летом 1900 года превращается в повод исследовать его раннюю религиозную психологию. Здесь особенно важен рассказ о смерти отца и о той роли, которую Плимутские братья сыграли в формировании его отношения к христианству. В представлении Кроули религиозная среда семьи не только подавляла свободу человека, но и способствовала трагическому отказу его отца от медицинского лечения. Чёртон формулирует последствие этого опыта почти программно: «Кроули сделал делом своей жизни попытку это „что-то“ разрушить. По его мнению, это было христианство». Для богословской оценки эта фраза чрезвычайно существенна. Антихристианство Кроули возникает не из спокойного сравнительного исследования догматических систем и даже не преимущественно из философского спора с христианской метафизикой. В его основании находится глубоко биографический конфликт, позднее универсализированный до масштаба истории религии. Чёртон далее анализирует «Carmen Saeculare», где религиозная, политическая и поэтическая критика Англии соединяется с обращением к Америке как к возможному носителю свободы. Уже здесь Кроули выступает в характерной для себя пророческой роли: он не просто рассуждает о государствах, а выносит им нравственно-мистический приговор, словно политическая история подчинена тому же закону духовной трансформации, что и отдельная человеческая душа.

Третья глава, «Из огня да в Нью-Йорк», показывает Чёртона в наиболее сильной для него роли архивного историка. Прибытие Кроули в Соединенные Штаты сопоставляется с судовыми сведениями, газетными сообщениями о пожарах в районе нью-йоркской гавани и политической атмосферой президентских выборов 1900 года. Автор неоднократно демонстрирует, как красочная автобиографическая память Кроули то совпадает с документируемой реальностью, то перерабатывает ее. Одновременно опровергается ряд устойчивых биографических легенд, в частности упрощенное объяснение американского путешествия романтическим преследованием певицы. Нью-Йорк оказывается для Кроули лишь первой остановкой: через Новый Орлеан, Техас и Эль-Пасо он направляется в Мексику. Но именно эта краткость первого пребывания имеет значение. Чёртон вводит читателя в среду, к которой Кроули будет постоянно возвращаться: журналистика массового общества, стремительно развивающаяся городская культура, выборная политика, расовые и имперские противоречия, религиозный плюрализм. Парадоксально, что Кроули презирал газеты как воплощение поверхностности современной жизни, тогда как именно газетные архивы столетие спустя становятся одним из главных средств проверки его собственной версии событий.

Четвертая глава, «Орел и змея: Мехико», посвящена почти десятимесячному мексиканскому периоду 1900–1901 годов. На поверхности это одна из наиболее экзотических частей биографии: Кроули практикует енохианскую магию, занимается каббалистической гематрией, создает ритуалы, экспериментирует с «невидимостью», продолжает подготовку к операции Абрамелина, стремясь к «Познанию и Собеседованию со Святым Ангелом-Хранителем», общается с доном Хесусом Мединой и утверждает, что получил высокие масонские степени. Однако Чёртона особенно занимает возможный политический фон происходящего. Он внимательно разбирает гипотезу Спенса, согласно которой пребывание Кроули могло иметь отношение к борьбе британских и американских экономических интересов вокруг мексиканской нефти, деятельности Уитмана Пирсона и будущему переходу британского флота на нефтяное топливо. Автор показывает привлекательность подобной реконструкции, но одновременно перечисляет ее слабые места: документального доказательства официальной разведывательной миссии нет, предполагаемые масонские связи не всегда работали так, как требует гипотеза, а реальные дневники Кроули обнаруживают человека, слишком занятого собственными магическими, художественными и альпинистскими интересами, чтобы без остатка вписаться в дисциплинированную агентурную схему.

Пятая глава, «Шевалье О’Рурк и “Mexican Herald”», углубляет эту проблему благодаря одному из наиболее любопытных архивных открытий книги. В мексиканской англоязычной прессе Кроули появляется под тщательно сконструированным именем Исидор Ахилл О’Рурк — псевдонимом, где гностическая аббревиатура IAO, ирландские и якобитские ассоциации, магическая символика и политическая игра образуют единое целое. Газеты представляют его то «видным европейским политиком», критикующим британскую политику в Южной Африке, то эксцентричным альпинистом, заключающим невероятные пари и спорящим с журналистами. Чёртон реконструирует восхождения Кроули и Оскара Эккенштейна, их отношения с американскими туристами, железнодорожниками и мексиканской прессой, но настоящий смысл главы заключается в обнаружении устойчивого поведенческого шаблона. Уже в 1900 году Кроули умеет создавать политически двусмысленную публичную личность, соединяя ирландский антибританский образ с глубинным ощущением британской принадлежности. Именно эту технику он значительно масштабнее повторит в Нью-Йорке во время Первой мировой войны. Тем не менее Чёртон заканчивает мексиканское расследование осторожно: участие в какой-либо секретной деятельности возможно, но доказательств официальной службы британской разведке недостаточно; более вероятна смесь легитимистских интересов, личной игры, магической самоинсценировки и постепенно меняющегося политического сознания.

Шестая глава, «Трагедия Матери», переносит Кроули через Техас и американский Юго-Запад в Сан-Франциско, а затем на Гавайи. Здесь политическая интрига постепенно уступает место духовной и художественной биографии. Кроули посещает Чайнатаун, проявляет растущий интерес к восточной религиозности, упражняется в концентрации и «астральных» практиках, пишет «Orpheus», знакомится на Гавайях с Элис Мэри Роджерс и превращает короткий роман с ней в материал для поэзии. Чёртон делает очень точное наблюдение: для Кроули люди постепенно становятся не только самостоятельными личностями, но и символами его внутреннего мистического пути. Элис существует одновременно как женщина, возлюбленная, муза и фигура духовной драмы. Именно эта тенденция позднее приобретет чрезвычайно серьезные последствия в его отношениях с женщинами, которым будут приписываться роли Бабалон, «Багряной Жены» или иных элементов телемитской символики. Путешествие продолжается через Японию и Китай к Цейлону, где Кроули занимается раджа-йогой с Алланом Беннетом. Чёртон показывает, что Америка в этой ранней фазе стала для него переходной территорией между европейским церемониальным оккультизмом и все более широким сравнительно-религиозным экспериментом.

Седьмая глава, «Возвращение в Нью-Йорк, 1906», связывает этот ранний период с будущими событиями. После азиатских путешествий, альпинистских экспедиций и интенсивной духовной практики Кроули вновь оказывается в Соединенных Штатах. Его дневниковые записи теперь гораздо сильнее сосредоточены на внутреннем опыте, чем на туристических впечатлениях. Чёртон обращает внимание на употребление гашиша и попытки использовать измененные состояния сознания для достижения тех целей, которые Кроули связывал с Абрамелином и «Святым Ангелом-Хранителем». Одновременно вводится фигура Джин Роберт Фостер, пока еще движущаяся по собственной траектории: актриса, модель, журналистка и поэтесса, знакомая с теософскими и ведантистскими кругами, она позднее станет одной из центральных фигур американского периода Кроули. Благодаря такому монтажу Чёртон показывает не только события, но и медленное формирование сети людей, идей и культурных связей, которая в 1914–1915 годах неожиданно сойдется вокруг его героя.

Восьмая глава, «Искусство в Америке», завершает первую часть и представляет Кроули уже как теоретика культуры. Его эссе об американском искусстве соединяет резкую критику пуританского наследия, недостатка исторической глубины и утилитаризма с признанием творческой энергии Нового Света. Для самого Кроули подлинное искусство должно быть не выражением мнения художника, а проводником чего-то превосходящего индивидуальное «я»: «Если работа его правдива, то она проживет века». Этот эстетический принцип чрезвычайно близок его магической антропологии: истинное творчество совершается тогда, когда личность обнаруживает более глубокую волю и становится ее проводником. Чёртон параллельно подробно реконструирует художественный мир Джин Фостер, отношения с семейством Йейтсов и коллекционером Джоном Куинном, интересовавшимся книгами и рукописями Кроули. Тем самым первая часть заканчивается важным выводом, хотя автор не формулирует его догматически: Америка для Кроули уже перестала быть географической случайностью. Она становится пространством, где искусство, религиозный эксперимент, социальная свобода и политическая провокация могут существовать в тех сочетаниях, которые в эдвардианской Англии были гораздо менее возможны.

Вторая часть, названная «Печь», начинается девятой главой «1914», и это название точно обозначает перемену температуры повествования. Начало мировой войны превращает все прежние двусмысленности в потенциально опасные политические факты. Чёртон сопоставляет судьбы Кроули и Джин Фостер, показывает художественно-журналистские связи Джона Куинна и Йейтсов и прослеживает попытки самого Кроули найти полезную для Британии военную роль. Принципиальное значение имеет то, что автор не начинает расследование с заранее принятого тезиса о шпионе. Его интересует, когда именно появляются свидетельства о намерении Кроули сотрудничать с британской стороной, кому он мог сообщать информацию и насколько позднейшие заявления соответствуют современной событиям документации.

В десятой главе, «Военные ресурсы», политическая история выходит на первый план. Соединенные Штаты сохраняют нейтралитет, однако американские кредиты, оружие, транспорт и финансовая система становятся жизненно важными для Антанты. Немецкая пропаганда стремится остановить или ограничить эту поддержку, британская дипломатия и разведка действуют в противоположном направлении. В этой среде Чёртон рассматривает рассказы Кроули о контактах с банкирами, капитаном Гонтом, журналистами и другими людьми, через которых он якобы мог предложить свои услуги. Особенно интересна реконструкция первоначального замысла американской поездки осенью 1914 года: Кроули, судя по его собственным позднейшим словам, рассчитывал участвовать в добывании «военных ресурсов» и предполагал пробыть в Америке лишь несколько недель. Вместо этого он останется на годы. Уже здесь возникает одна из центральных ироний книги: то, что Кроули задним числом представляет как продуманную операцию, в реальном времени часто выглядит как импровизация человека, чьи планы рушатся и которому приходится создавать новое объяснение собственного присутствия.

Одиннадцатая глава, «Яйца протухли», строится вокруг этого крушения. Чёртон обсуждает обнаруженный Спенсом факт, что на «Лузитании» вместе с Кроули плыл Джордж Маколей Бут, связанный с военными поставками, и рассматривает возможность, что совпадение было неслучайным. Однако коммерческая сделка Кроули, связанная с поставкой яиц, быстро проваливается, а крупные финансовые механизмы снабжения союзников развиваются без него. Именно здесь особенно хорошо виден профессиональный скепсис Чёртона. Он допускает, что Кроули позднее действительно мог заниматься информационной деятельностью, но не считает это достаточным доказательством заранее организованной шпионской миссии. Исследователь постоянно различает намерение, возможность, неформальный контакт и официальную агентурную работу — различение, которое жизненно необходимо в биографии человека, склонного превращать собственную жизнь в миф.

Двенадцатая глава, «В пучины меланхолии», описывает зиму 1914 года как период финансовой и психологической неопределенности. Кроули общается с Фрэнком Харрисом и другими литературными маргиналами, надеется на продажу рукописей Джону Куинну и постепенно приближается к кругу Джорджа Сильвестра Вирека и прогерманского журнала «The Fatherland». Чёртон показывает, что позднейший рассказ о почти случайном попадании в германскую пропагандистскую среду не выдерживает хронологической проверки: связи должны были возникнуть раньше, чем утверждали «Исповеди». Но из этого еще не следует, что вся история была заранее спланированной британской операцией. Гораздо убедительнее выглядит сочетание финансовой необходимости, интеллектуального любопытства, политического авантюризма, патриотических побуждений и свойственной Кроули уверенности, что он способен самостоятельно проводить операции государственного масштаба.

Тринадцатая глава, посвященная «магии нью-йоркского Рождества», является, вероятно, наиболее значительной для историка религии и богослова. Чёртон подробно анализирует дневник «Rex de Arte Regia», в котором Кроули фиксировал сексуально-магические операции, партнеров, астрологические обстоятельства, предполагаемые цели и результаты. Автор справедливо предостерегает от сенсационализма: «дневники предназначены для того, чтобы их анализировать, а не для того, чтобы предаваться над ними романтическим мечтам». Сексуальная магия предстает не просто распущенностью, прикрытой оккультной терминологией, а частью последовательной религиозной системы, где телесные жидкости приобретают алхимическое и евхаристическое значение, половой акт становится ритуальной операцией, а сексуальная энергия понимается как средство концентрации воли. Именно здесь звучит одна из центральных формул Телемы: «Любовь есть закон, закон в согласье с волей». Чёртон показывает, что понятие Воли у Кроули нельзя свести к банальному призыву удовлетворять любые желания. Оно претендует на обозначение глубинного предназначения человека, согласованного с космическим порядком. Но отсюда возникает и фундаментальный богословский вопрос: каким образом человек отличает эту «истинную волю» от собственного желания, самообмана или власти над другим? Сам дневник Кроули дает материала для постановки этого вопроса больше, чем автор книги склонен признавать.

В этой же главе Нью-Йорк приобретает для Кроули почти сакральную географию. Он совершает обращения к Гермесу-Меркурию, сотрудничает с известным астрологом Эванджелиной Адамс, занимается астрологическими расчетами, получает новые литературные контакты и воспринимает современный мегаполис как пространство присутствия древних божественных сил. Это чрезвычайно характерно для оккультной религиозности модерна: современность не секуляризируется окончательно, а заново заколдовывается. Небоскребы, редакции, рестораны, деньги, сексуальные отношения и политические события могут становиться элементами магического космоса. В отличие от христианского сакраментального видения мира, однако, священное здесь не укоренено в действии Творца и истории спасения; оно конструируется через систему соответствий, ритуальную волю и индивидуальное эзотерическое прочтение действительности.

В четырнадцатой главе, «Приближаясь к “Fatherland”», магическая дисциплина Кроули развивается параллельно с политической радикализацией его публичного образа. Чёртон детально описывает обращения к Тахути и Гермесу, енохианские практики, ритуал «Безглавого» и стремление к отождествлению сознания с божественной формой. Одновременно появляются первые статьи в «The Fatherland». Они особенно важны потому, что не вполне соответствуют позднейшей версии Кроули: первые публикации не являются очевидно абсурдной прогерманской карикатурой, специально предназначенной для дискредитации немецкой пропаганды. Они гораздо более двусмысленны. Поэтому Чёртон вынужден реконструировать постепенное изменение стратегии, а не принимать миф о безупречно спланированной операции. Сам Кроули формулировал собственную идентичность необычайно выразительно: «Я англичанин, в совершенно особенном смысле, я пророк и поэт, призванный богами на службу своей стране». Именно эта фраза раскрывает внутреннюю логику его поступков лучше многих разведывательных гипотез. Политическая верность у него понимается пророчески: истинный патриот может публично проклинать свою страну, если считает, что через это служит ее высшему предназначению.

Пятнадцатая глава, «Становится горячее», показывает, насколько опасной становится такая самоидентификация. С одной стороны, продолжаются сексуально-магические эксперименты, отношения с Лолой Грумбахер, Эме Крокер Гуро, Лейлой Уодделл и Дорис Гомес, ритуалы ради денег, мудрости и желаемых отношений. С другой стороны, статьи Кроули становятся все более провокационными, а после гибели «Лузитании» в мае 1915 года прогерманская пропаганда перестает быть интеллектуальной игрой. Джон Куинн и Уильям Батлер Йейтс демонстративно дистанцируются от Кроули, причем их письма позволяют Чёртону показать, насколько неоднозначно воспринимался он современниками. Кроули тем временем превращает ирландскую идентичность в политический инструмент и оказывается все глубже вовлечен в радикальную риторику. Именно на этом фоне происходит знакомство с Джин Роберт Фостер и Хелен Уэстли, которым в его религиозном воображении вскоре будут назначены не просто человеческие, но мистические роли.

Шестнадцатая глава, «Джин», является одним из самых тонких биографических разделов книги. Чёртон стремится вернуть Джин Фостер субъектность, утраченную в старых биографиях, где она нередко представала лишь очередной женщиной, попавшей под влияние Кроули. Перед читателем возникает самостоятельная интеллектуально и духовно заинтересованная личность со сложными семейными, художественными и религиозными связями. Для самого Кроули, однако, отношения почти сразу получают символическую интерпретацию: Джин становится фигурой «Багряной Жены», Бабалон и элементом его перехода к степени Мага. Это соседствует с политическим театром: летом 1915 года Кроули и его окружение устраивают возле Статуи Свободы демонстративное провозглашение ирландской независимости. Чёртон убедительно показывает двойную природу события: в нем соединены фарс, магически рассчитанная символика, политическая провокация и возможное желание укрепить доверие германского окружения. Переписка Эверарда Филдинга подтверждает по меньшей мере то, что Кроули пытался предложить себя британской стороне и передавал информацию, но вопрос о его официальном статусе остается открытым. В этом и заключается зрелость реконструкции: наличие патриотического намерения еще не превращается автоматически в доказательство санкционированной операции.

Семнадцатая глава, «Не то, что нужно, в нужное время», доводит повествование до осени 1915 года и одновременно обнаруживает внутренние противоречия религиозной антропологии Кроули. Отношения с Джин становятся предметом сексуально-магических операций, в том числе попытки зачать ребенка, которому приписывается символическая роль в исполнении пророчеств «Книги Закона». Кроули способен говорить о любви, благодарении Богу, доверии «Отцу» и переживании «чистой Любви», но одновременно его дневники фиксируют ревность, стремление добиться контроля и магические операции, целью которых становится власть над Джин. Сам он позднее признавал некоторые такие поступки проявлением глупости и романтической одержимости. Эта внутренняя самокритика важна, но еще важнее возникающий системный вопрос: что происходит с другим человеком, когда тот включается в частную сакральную драму мага и начинает интерпретироваться прежде всего как носитель архетипической функции? В политическом сюжете тем временем американские власти получают документы, разоблачающие германские сети саботажа и пропаганды, и среда, в которую проник Кроули, становится чрезвычайно опасной. Том завершается отъездом Кроули, Джин и ее мужа в Чикаго, то есть буквально посреди действия. Это принципиально следует учитывать при оценке книги: перед нами первая половина исследования, а не законченная история американского периода, и окончательное суждение об аргументе Чёртона должно ждать продолжения.

Именно такая подробность делает книгу особенно полезной для нескольких типов читателей. Для студентов богословия и истории Церкви она представляет ценность как документированное исследование религиозной альтернативы христианству в условиях модерности. Кроули здесь интересен не потому, что его следует романтизировать, а потому, что на его примере чрезвычайно отчетливо видно, каким образом христианские понятия — воля, любовь, жертва, Дух, ангел, чаша, откровение, пророческое призвание — могут быть извлечены из церковного догматического контекста и включены в совершенно иную религиозную систему. Для пастырей и христианских преподавателей книга полезна тем, что не позволяет отвечать на оккультизм карикатурой: Телема оказывается гораздо интеллектуально сложнее формулы «делай все, что хочется», а сексуальная магия — сложнее простой распущенности. Именно поэтому богословский ответ на нее также должен быть серьезнее. Историки религии, специалисты по новым религиозным движениям, исследователи западного эзотеризма и студенты истории культуры получат особенно много от архивной насыщенности книги. Неожиданно полезна она и для историков Первой мировой войны, пропаганды, англо-американских отношений, ирландского национализма и модернистского искусства. Для неподготовленного читателя это, напротив, не лучший первый учебник по Кроули: массив имен, газетных эпизодов, политических контекстов и ритуальной терминологии требует медленного чтения и определенной исторической подготовки.

Наиболее сильной стороной труда Чёртона является отказ удовлетворяться созданной самим Кроули легендой. «Исповеди» постоянно находятся перед глазами исследователя, но рядом с ними всегда лежит второй документ. Если Кроули утверждает, что приехал куда-то в определенный день, Чёртон проверяет судовые списки и газеты; если вспоминает случайную встречу, автор устанавливает, когда соответствующие люди действительно могли познакомиться; если позднее называет свою прогерманскую журналистику тайной патриотической операцией, исследователь сопоставляет эту версию с хронологией конкретных статей. Благодаря этому Кроули становится одновременно менее демоническим и менее героическим. Исчезает мифологическая простота. Перед нами не всемогущий оккультный злодей и не непонятый сверхчеловек, а необычайно одаренный, тщеславный, дисциплинированный и хаотичный человек, способный к духовной концентрации и самообману, политической проницательности и наивности, великодушию и инструментальному отношению к окружающим. Особенно ценна реконструкция Джин Фостер и других фигур, которых кроулианская историография часто превращала в декорации биографии главного героя. Чёртон возвращает им собственные биографии и тем самым разрушает монологическую модель истории, где существует только Кроули и его влияние.

Не менее значимо отсутствие дешевого сенсационализма при обсуждении сексуальной магии. Чёртон не скрывает содержания источников и не пытается сделать Кроули приемлемее, чем он был, но старается понять внутреннюю структуру его практики. Для академического исследования религии это правильный принцип: прежде чем оценивать систему, необходимо реконструировать ее так, чтобы последователь мог узнать в описании собственную позицию. Благодаря этому читатель видит, что сексуальность у Кроули сакрализуется в рамках алхимической, каббалистической и ритуальной символики; телесное не противопоставляется духовному, а объявляется его непосредственным носителем. Именно здесь открывается возможность для действительно содержательного христианского диалога и критики. Христианская традиция тоже отказывается считать тело злом, однако воплощение и таинства утверждают святость телесного совершенно иначе: тело получает достоинство как творение Бога и участник истории искупления, а не как магический инструмент реализации индивидуально сформулированной воли. Чёртон этого сопоставления не делает, но предоставляет материал, благодаря которому оно становится возможным.

Вместе с тем именно здесь обнаруживается главный недостаток книги для богословской аудитории. Автор настолько тщательно стремится понять Кроули изнутри, что порой почти незаметно принимает его словарь в качестве нейтрального. Такие определения, как «духовный маг» или «пионер научного иллюминизма», требуют гораздо большей критической дистанции, чем им предоставляется. Особенно проблематично слово «научный». Кроули действительно вел дневники, формулировал цели операций, фиксировал предполагаемые результаты и желал отличить эксперимент от слепой веры. Но наличие протокола еще не превращает практику в науку. Независимая проверяемость, контролируемые условия, возможность фальсификации и защита от постфактум-интерпретации результатов в таких опытах практически отсутствуют. Когда желаемое событие происходит, оно может быть записано как результат операции; когда не происходит, система обладает достаточным количеством символических средств, чтобы объяснить неудачу. Поэтому термин «экспериментальная религия» здесь значительно точнее, чем «научная магия». Чёртон временами слишком охотно предоставляет Кроули статус исследователя сознания, не анализируя эпистемологическую цену подобного самоопределения.

Сходная проблема возникает вокруг христианства. Книга очень убедительно показывает биографические корни бунта Кроули против Плимутских братьев, но почти не спрашивает, насколько объект его отрицания совпадает с историческим христианством как таковым. Это чрезвычайно важное различие. Травматический опыт религиозного ригоризма, фундаменталистской антропологии и подавляющей сексуальной этики способен объяснить неприятие конкретной формы протестантизма, но сам по себе ничего не доказывает относительно никейского учения о Боге, христологии Халкидона, христианского понимания творения, благодати, греха или воскресения. Кроули нередко полемизирует с христианством через ту форму, которую узнал в детстве, а затем символически присваивает и переиначивает христианские образы. «Зверь», Бабалон, чаша, жертва, Святой Дух, Отец, пророчество и даже евангельское понятие воли получают новое содержание. С точки зрения истории религий это чрезвычайно интересная работа по религиозной ресемантизации; с точки зрения богословия она требует вопроса, который Чёртон почти не задает: является ли новая система опровержением христианства или же во многом паразитирует на символическом капитале традиции, догматические основания которой она предварительно отвергла?

Самая серьезная внутренняя проблема Телемы, проявившаяся в материале первого тома, связана с распознаванием «Истинной Воли». Было бы несправедливо изображать Кроули проповедником необузданного каприза. В его собственном понимании человек должен освободиться именно от поверхностных желаний и обнаружить уникальное предназначение, соответствующее более глубокому космическому порядку. Однако чем определяется достоверность такого обнаружения? В христианской традиции субъективное призвание проверяется Писанием, церковным преданием, нравственным законом, общинным рассуждением, плодами жизни и фундаментальным различием между волей Творца и волей творения. У Кроули высший критерий в конечном счете оказывается значительно более частным: собственный мистический опыт, система символических соответствий, магический результат и внутреннее убеждение посвященного. Именно поэтому его американские дневники столь интересны как непреднамеренная критика его же системы. Один и тот же человек способен считать проявлением высшей Воли служение стране, политическую провокацию, сексуальную связь, желание денег, стремление зачать пророческого ребенка и попытку получить «власть» над возлюбленной. Позднейшее признание отдельных ошибок демонстрирует нравственную рефлексию Кроули, но одновременно подтверждает, насколько трудно внутри его системы отличить откровение от желания до того, как последствия уже наступили.

Недостаточно глубоко исследована Чёртоном и этическая сторона сексуально-магических отношений. Его желание исправить сенсационные и зачастую недостоверные рассказы о Кроули понятно и научно оправданно. Но после устранения легенд остается более серьезная проблема, не зависящая от обвинений в насилии или принуждении. Магический дневник способен превращать партнера в функциональный элемент операции: появляется «цель», необходимый «эликсир», требуемое состояние и ожидаемый результат. Когда к этому добавляется представление женщины как конкретного воплощения Бабалон или «Багряной Жены», существует риск, что ее реальная личность будет подчинена роли в духовной драме мага. Наиболее выразительно это проявляется в отношениях с Джин, где язык любви соседствует с операциями, направленными на получение власти над ней. Для христианской персоналистической этики здесь проходит принципиальная граница: другой человек не может становиться средством даже для самого возвышенного духовного проекта. Именно автономность и неповторимость личности требуют, чтобы символ никогда не поглощал того, кого он символизирует.

Политический сюжет вызывает аналогичное нравственное возражение. Даже если принять наиболее благоприятную для Кроули реконструкцию и предположить, что его прогерманские публикации действительно должны были довести германскую пропаганду до абсурда и в конечном счете помочь Британии, остается вопрос о допустимости средств. В условиях мировой войны публичные слова имеют реальные последствия. Особенно после гибели «Лузитании» игра в двойную политическую идентичность перестает быть интеллектуальным маскарадом. Чёртон порой увлечен изобретательностью предполагаемой операции настолько, что этическая цена дезинформации отступает на второй план. К тому же намерение помогать британской стороне, возможность передавать кому-то информацию и доказанный статус официального британского агента — три разных утверждения. Первый том дает достаточно материала для первых двух, но не закрывает вопрос о третьем. Поэтому попытка окончательно реабилитировать Кроули от обвинения в предательстве была бы столь же преждевременной, как и старое представление о нем как о безусловном германском агенте.

Определенная слабость связана и с литературным методом самого Чёртона. В лучших эпизодах его почти микроскопическая реконструкция прошлого производит сильное впечатление: читатель действительно видит нью-йоркскую гавань, Мехико времен Диаса, старый Сан-Франциско, редакции газет и рестораны военного Манхэттена. Но иногда желание оживить эпоху заставляет автора переходить от документированной истории к почти романной сценографии. Подробные описания погоды, улиц, возможных взглядов и настроений героя не всегда имеют тот же доказательный статус, что письма или дневники, хотя повествовательный тон способен стереть эту границу. Аналогично множество предположений, каждое из которых осторожно маркировано словами «возможно», «вероятно» или «можно предположить», в совокупности иногда производит более убедительное впечатление, чем позволяет основание. Это особенно заметно там, где речь идет о разведывательной деятельности. Чёртон значительно осторожнее многих сторонников «шпионской» версии, но сама загадка настолько привлекает его, что архивное отсутствие доказательства порой становится поводом для еще более сложной гипотезы, а не для простого признания исторической неопределенности.

И все же эти возражения скорее подчеркивают ценность книги, чем отменяют ее. Для богословского клуба труд Чёртона интересен прежде всего как исследование религиозной модерности в момент ее рождения. Кроули оказывается гораздо значительнее собственной скандальной репутации и одновременно гораздо менее убедителен, чем его позднейший миф. Он представляет собой пример человека, который отказался от христианского откровения, но не смог и не захотел жить в полностью десакрализованном мире; отверг церковную догматику, но сохранил пророческий пафос; восстал против христианской сексуальной морали, но создал собственную сакраментальную символику пола; отверг традиционный авторитет, но основал инициатические структуры; стремился освободить человека от чужой воли, но постоянно сталкивался с проблемой власти собственной воли над другими. Именно эти противоречия делают его богословски интересным. Чёртон не дает им окончательного христианского ответа, да это и не является задачей историка, зато предоставляет редкую возможность увидеть их не через полемическую карикатуру, а непосредственно в биографическом материале.

Первый том «Алистера Кроули в Америке» поэтому заслуживает высокой оценки как масштабное, архивно насыщенное и интеллектуально честное исследование, особенно ценное там, где автор отделяет документ от легенды и заставляет привычные версии биографии пройти проверку источниками. Его главная слабость состоит в том, что историческая эмпатия к Кроули временами переходит в недостаточную критичность к языку его религиозного самопонимания, а увлечение разведывательной загадкой иногда придает вероятностным реконструкциям больше веса, чем они способны нести. Для христианского читателя это, однако, создает не препятствие, а продуктивную задачу. Книгу следует читать не как пособие по оккультизму и не как хронику эксцентричных приключений, а как исследование одной из наиболее радикальных попыток западной модерности построить новую сакральную антропологию на месте отвергнутого христианства. Если читать ее именно так, политические интриги, альпинизм, художественные споры, сексуальная магия и журналистские провокации складываются в единую историю человека, пытавшегося превратить собственную биографию в откровение. И главный вопрос, остающийся после первого тома, оказывается значительно серьезнее вопроса о том, был ли Алистер Кроули британским шпионом: может ли личная воля, даже переживаемая как мистическое призвание, сама удостоверить свою божественность, или ей необходим критерий истины, находящийся за пределами ее самой? Именно в этой точке документальная история Чёртона становится материалом для подлинно богословского разговора.