Чёртон - Алистер Кроули в Америке - Том 2

Перед нами второй том русского издания масштабного исследования Тобиаса Чёртона «Алистер Кроули в Америке: искусство, шпионаж и сексуальная магия в Новом Мире», охватывающий главы 18–36 и, следовательно, наиболее насыщенную часть американской биографии Кроули: от путешествия на Запад осенью 1915 года до его окончательного отъезда из Соединённых Штатов в декабре 1919-го, а затем — историю американского наследия Телемы вплоть до второй половины XX века. Английский оригинал был опубликован в 2017 году; издатель специально подчеркивал, что Чёртон опирался на ранее не публиковавшиеся дневники и письма, а американские годы Кроули рассматривал одновременно как историю эзотерической религии, художественного авангарда, политической пропаганды и возможной разведывательной деятельности. Такое соединение сюжетов определяет и главное достоинство, и главную проблему книги. Чёртон отказывается видеть в Кроули только карикатурного «Великого Зверя», скандального оккультиста или сексуального провокатора и пытается восстановить целостный интеллектуальный мир человека, для которого литература, мистический опыт, политика, живопись, наркотические эксперименты, сексуальная магия и религиозное откровение являлись различными сторонами одного проекта. Поэтому книга представляет особенный интерес для богословского читателя: фактически перед нами история формирования альтернативной религиозной антропологии, в которой христианские понятия откровения, призвания, свободы, любви, аскезы, таинства и спасения получают радикально иное содержание.

Исторически действие разворачивается в чрезвычайно плодотворной для новых религиозных идей среде. Соединённые Штаты переживают Первую мировую войну, кризис старых европейских авторитетов, рост массовой прессы, политический радикализм, новые художественные движения, психоанализ, интерес к восточным религиям, теософии и оккультизму. Америка Чёртона оказывается не просто декорацией для странствий Кроули, а своеобразной лабораторией модерности. Старые конфессиональные границы здесь становятся проницаемыми, индивидуальный опыт приобретает почти суверенный статус, а религия всё чаще оценивается не по преемственности традиции, а по способности изменять сознание и освобождать личность. Кроули оказывается чрезвычайно подходящей фигурой для такого мира. Его основная формула — «Твори свою волю, таков да будет весь закон» — претендует одновременно на статус этического принципа, религиозного откровения и антропологического определения человека. Однако «воля» у Кроули означает не простое удовлетворение желаний. В своей наиболее серьезной форме Телема говорит об обнаружении Истинной Воли, то есть уникального предназначения личности, которое должно быть очищено от социальных условностей, неврозов и ложных желаний. Именно здесь возникает самая существенная точка соприкосновения и одновременно конфликта с христианством. Христианское учение также знает призвание, преображение личности и освобождение от рабства страстям, однако источник истинного бытия человека ищет не в автономной глубине индивидуальной воли, а в отношении человека к Богу, сотворившему его и призывающему его к общению с Собой. У Кроули путь ведет от внешней нормы к открытию внутреннего закона; в христианской антропологии подлинная свобода возникает тогда, когда человеческая воля исцеляется благодатью и входит в согласие с благой волей Бога. Поэтому сходство словаря скрывает принципиально различную метафизику.

В восемнадцатой главе, «Дорога на запад», Чёртон начинает второй том с путешествия Кроули, Джин Роберт Фостер и её мужа через американский континент. На поверхности это богемно-политическое путешествие: Кроули намерен увидеть Калифорнию, одновременно наблюдая настроения германо-американской среды и продолжая сотрудничество с пронемецкой прессой. Но Чёртон сразу выстраивает второй уровень повествования — разведывательный. Парадокс Кроули состоит в том, что его откровенно пронемецкие статьи могут быть прочитаны либо как измена Британии, либо как намеренно гиперболизированная пропаганда, рассчитанная на дискредитацию германского дела. Эта двусмысленность станет одной из сквозных интриг книги. Одновременно поездка приобретает для самого Кроули инициатический смысл. В день сорокалетия он всё более уверенно отождествляет собственную личность с миссией Телемы, а Джин Фостер воспринимает как возможное воплощение Багряной Жены. Особенно характерно, что внутренний мир Фостер сохраняет христианскую молитвенность: рядом оказываются две религиозные грамматики, одна из которых говорит о послушании Богу, а другая — о реализации магической Воли. Чёртон не превращает эту коллизию в богословский спор, но именно она позволяет читателю увидеть, что сексуально-магические отношения Кроули не были просто приключениями: они включались им в космологическую систему знаков и ролей.

Девятнадцатая глава, «Калифорния приветствует мир», переносит действие на Панамско-Тихоокеанскую международную выставку в Сан-Франциско. Калифорния предстает символом молодого мира, свободного от европейской усталости и открытого эксперименту. Для Кроули движение к Тихому океану становится почти символическим воскресением. Но одновременно обостряется его личный кризис. Отношения с Фостер разрушаются, религиозный экстаз соседствует с физическим истощением, а поиск магического подтверждения собственной миссии всё чаще зависит от сексуальных отношений. В финале появляется Рита Гонсалес, которую Кроули начинает воспринимать как средство восстановления жизненной силы. Формула «магия должна меня спасти» здесь особенно показательна. Магия фактически занимает сотериологическое место: она должна не просто объяснить переживаемый кризис, а спасти субъекта от распада, вернуть целостность, здоровье и способность действовать. Для богословского анализа это одна из основных линий книги: Кроули не отказывается от религиозной потребности в спасении, но переносит механизм спасения из области благодати в область эзотерической технологии.

В двадцатой главе, «Заместительная терапия», личное и политическое окончательно сплетаются. Чёртон подробно реконструирует окружение журнала The Fatherland, британские и германские разведывательные сети, деятельность Гая Гонта, Уильяма Уайзмана и других фигур, а параллельно показывает эмоциональное замещение Джин Фостер Ритой Гонсалес. Само название главы сознательно двусмысленно: «терапия» оказывается одновременно сексуальной, психологической и политической. Здесь особенно виден метод Чёртона: он складывает мозаику из дневников, писем, газетных материалов, документов государственных учреждений и позднейших воспоминаний, не всегда располагая прямой связующей уликой. Благодаря этому повествование чрезвычайно живо, но читателю необходимо постоянно различать доказанный факт и вероятностную реконструкцию. Историческая гипотеза о разведывательной работе Кроули существовала и до Чёртона; одним из наиболее влиятельных её защитников стал историк Ричард Спенс, специально исследовавший деятельность Кроули в Америке в 1914–1918 годах. Чёртон развивает эту линию, однако материал самой книги нередко заставляет его говорить словами «возможно», «вероятно», «нельзя доказать». Это важная честность автора, хотя накопление предположений иногда создает у читателя психологическую уверенность там, где документальная уверенность остаётся ограниченной.

Двадцать первая глава, «Обезьянка и Филин по морю поплыли», демонстрирует способность Кроули превращать собственные любовные отношения в инициатическую мифологию. Джин Фостер, Герда фон Котек и Элис Куомарасвами получают символические роли, а женщины оказываются для него не просто партнерами, но элементами магического пути. Особенно важна связь с Элис, женой выдающегося исследователя индийской культуры Ананды Кумарасвами. Здесь Чёртон подходит к одному из наиболее спорных аспектов Телемы — сексуальной магии высших степеней O.T.O. Сексуальный акт интерпретируется как алхимическая и сакраментальная операция, а телесные выделения могут получать значение «эликсира» и носителя магической силы. Для христианского богословия тела данный материал интересен не потому, что он позволяет легко противопоставить «чистое христианство» «грязному оккультизму». Серьезный вопрос глубже: что происходит, когда человеческая телесность становится инструментом духовной технологии? Христианское таинство предполагает действие Бога через материальную реальность, но не превращает материю в средство манипулирования сверхъестественным; сексуальность же имеет личностный и заветный характер, не сводимый к энергетическому механизму. У Кроули граница между любовью к личности и использованием личности как магического посредника постоянно оказывается неустойчивой.

Двадцать вторая глава, «Психоделическое лето Алистера Кроули», переносит героя в уединенный дом Эванджелины Адамс в Нью-Гэмпшире. Это одна из интеллектуально насыщенных глав тома. Кроули пишет, медитирует, работает над литературными произведениями, экспериментирует с эфиром, мескалином и другими веществами, фиксирует видения и пытается подвергать переживания систематическому наблюдению. Здесь особенно ясно проявляется его идеал «научного иллюминизма»: мистический опыт должен не просто переживаться, но записываться, сравниваться и проверяться. В этом стремлении есть несомненно современный элемент. Кроули не удовлетворяет туманная религиозная эмоциональность; он хочет методологии. Однако именно здесь обнаруживается и предел его «научности». Регистрация опыта ещё не делает интерпретацию опыта научной. Дневниковая точность может подтвердить, что субъект видел определенный образ после приема вещества или ритуала, но она сама по себе не подтверждает, что этот образ открыл объективно существующую духовную иерархию. Чёртон превосходно показывает интенсивность эксперимента, хотя иногда недостаточно последовательно различает феноменологическую достоверность переживания и метафизическую истинность сделанных из него выводов.

Двадцать третья глава, «Кроули о Христе», является центральной для богословского читателя. Именно здесь становится ясно, насколько поверхностно было бы характеризовать Кроули просто как ненавистника христианства. Он сам формулирует свой ранний конфликт точнее: «Я не ненавидел ни Бога, ни Христа — только Бога и Христа тех людей, которые были мне ненавистны». За этим стоит травматический опыт воспитания среди Плимутских братьев, жесткий библейский буквализм, эсхатологический страх, пуританская сексуальная мораль и образ Бога как всевидящего судьи. Проблема начинается тогда, когда Кроули переносит этот специфический опыт почти на всё христианство. Он пытается отделить Иисуса от исторической Церкви, представить Христа эзотерическим учителем, близким гностической или восточной традиции, а Телему — осуществлением закона свободы, который Иисус якобы пытался провозгласить преждевременно. С библейско-богословской точки зрения реконструкция крайне уязвима. Между Христом Нового Завета и Кроули существует значительно более глубокое различие, чем конфликт аскетизма и свободы. Христос связывает свободу с истиной, любовь — с самоотдачей, величие — со служением, а человеческое совершенство — с любовью к Богу и ближнему. Телемическая Истинная Воля, напротив, начинается с уникального внутреннего закона индивидуальной «звезды». Поэтому Кроули удается нанести немало справедливых ударов по религиозному лицемерию, страху перед телом и антиинтеллектуализму, но ему значительно хуже удается опровергнуть собственно классическую христианскую христологию.

Чёртон в этой главе симпатизирует интеллектуальной атаке Кроули на упрощенное христианство. Он показывает его неприятие библейской непогрешимости в фундаменталистском смысле, его насмешку над попытками извлечь из Писания одну очевидную политическую программу и его убеждение, что новая религия должна выдерживать встречу с современной наукой. Кроули временами действительно выступает сильным критиком религиозного самообмана. Но его собственная герменевтика не менее тенденциозна. Он легко комбинирует гностицизм, египетскую религию, буддизм, индуизм, Каббалу и отдельные слова Иисуса, когда они подтверждают его схему Эонов. Христос, очищенный от догмата, превращается в предшественника самого Кроули. Это характерная черта многих эзотерических проектов модерности: традиционная религия обвиняется в том, что она создала Христа по своему образу, после чего эзотерик создаёт альтернативного Христа по образу собственных представлений. Для богословского клуба эта глава особенно полезна именно тем, что вынуждает отличать серьезную критику церковных искажений Евангелия от реконструкции самого Евангелия.

Двадцать четвертая глава, «Мерцающее ничто», углубляет мистическую сторону книги. После наркотических и магических экспериментов Кроули переживает знаменитое «видение звездной губки»: реальность представляется ему множеством отдельных звезд, каждая из которых связана со всеми остальными лучами света. Так получает образную форму важнейший телемический принцип — человек является уникальной «звездой», обладающей собственным движением, но существующей в космосе взаимосвязей. Здесь Телема выглядит значительно сложнее примитивного индивидуализма. Истинная Воля не должна сталкиваться с истинной волей другого, поскольку в правильно устроенной Вселенной траектории звезд гармоничны. В христианской перспективе это удивительно близко к некоторым темам учения о призвании и соборности и одновременно бесконечно далеко от них. Христианская личность тоже неповторима и не растворяется в коллективе, однако её единство с другими коренится не в космической геометрии автономных воль, а в любви и общении, образцом которых является Сам Бог. Телемическая космология пытается вывести гармонию из правильно обнаруженной индивидуальности; христианство утверждает, что личность становится собой в дарении себя другому.

В двадцать пятой главе, «Новый Орлеан — и крах», романтика американских странствий сменяется физическим и психологическим истощением. Новый Орлеан, который мог бы стать идеальной сценой для Кроули с его любовью к экзотике и культурному смешению, становится пространством разочарования, безденежья и одиночества. Это существенный момент во всей книге: магическая автобиография Кроули постоянно стремится превратить кризисы в ступени посвящения, но документы позволяют Чёртону показать банальную человеческую сторону этих состояний — отсутствие денег, хронические болезни, неудачные планы, зависимость от чужой помощи. В результате образ «Мага» временами расслаивается, и перед нами оказывается не победитель вселенских сил, а уязвимый человек, пытающийся придать метафизический смысл собственному разрушению. Литературно это одна из наиболее убедительных черт работы Чёртона: он не разрушает миф Кроули прямым разоблачением, а помещает миф рядом с бухгалтерией повседневности, и контраст говорит сам за себя.

Двадцать шестая глава, «The Butterfly Net», показывает литературную сторону этого кризиса. Кроули продолжает писать, обрабатывать тексты, поддерживать переписку с Луисом Уилкинсоном и пытаться удержаться за собственную идентичность автора и мистика. После смерти матери в 1917 году его состояние становится особенно тяжелым; позднее именно в этот период зарождается его новое увлечение живописью. Чёртон удачно показывает, как Кроули ретроспективно превращал психологические кризисы в эпизоды магической инициации. То, что в непосредственном дневнике выглядит как депрессия, сомнение или случайное совпадение, в поздней «Исповеди» может оказаться посланием Тайных Владык или подтверждением степени посвящения. Это наблюдение имеет широкое религиоведческое значение: духовная автобиография никогда не является простой стенограммой пережитого, она конструирует смысл прошлого из перспективы поздней веры. Чёртон достаточно хорошо видит эту работу памяти и тем самым иногда оказывается более критическим читателем Кроули, чем можно предположить по его общей симпатии к герою.

Двадцать седьмая глава, озаглавленная евангельской фразой «Suffer the little children», начинается во Флориде, у родственников Кроули. Его возмущает мир религиозной провинциальности, в котором, как ему кажется, дети подавляются низкими ожиданиями, страхом, экономическим расчетом и суровой моралью. Реальных родственников он превращает в литературных персонажей рассказа о Саймоне Иффе. Здесь критика Кроули временами попадает в болезненно реальную цель: религия действительно может становиться механизмом подавления личности, а авторитарное воспитание — калечить детей, прикрываясь благочестием. Но в той же главе Кроули приписывает собственной магической операции изменение погоды и спасение цитрусовой рощи от мороза. Соседство социально точного наблюдения и фантастической причинности чрезвычайно характерно для всей его интеллектуальной биографии. Затем глава переходит к политической драме: британские власти подозревают американского Кроули в измене, структуры O.T.O. оказываются под давлением, и он пишет меморандум, пытаясь доказать, что его пронемецкая деятельность была направлена на интересы союзников. Чёртон демонстрирует здесь не столько разгадку, сколько лабиринт несовпадающих разведывательных каналов и взаимных подозрений.

Двадцать восьмая глава, «International», описывает поворот 1917 года, когда Джордж Сильвестр Вирек предлагает Кроули редактировать журнал International. Для биографии это событие огромного значения. Наконец появляется регулярная работа, а вместе с ней — публичная площадка, на которой Кроули может соединить литературу, оккультизм, политику и саморекламу. Он пишет под многочисленными псевдонимами, публикует рассказы о Саймоне Иффе, эссе, политические тексты, оккультные материалы и постепенно превращает периодическое издание в лабораторию собственного мировоззрения. Здесь особенно заметно, насколько современным был его инстинкт к медиаконструированию личности. Кроули не просто провозглашает учение; он создает персонажа «Кроули», способного вызывать одновременно ужас, любопытство и желание приобщиться. Параллельно продолжаются магические операции и сексуальные отношения, в которых очередные партнерши получают инициатические имена и функции. Телема постепенно приобретает не только доктрину, но и медийную форму.

В двадцать девятой главе, «Верблюдица», такой партнершей становится Родди Майнор. Но особенно важен другой эпизод — скандальное эссе Кроули о кокаине. Чёртон здесь проявляет необходимую критическую дистанцию. Кроули защищает расширение опыта и индивидуальную свободу, но прибегает к грубой социал-дарвинистской аргументации: сильные якобы смогут употреблять вещество без разрушения, а слабые сами отсеются. Для понимания политической этики Телемы этот эпизод принципиален. Провозглашение абсолютной свободы требует ответа на вопрос о слабом. Христианская этика проверяет общественный порядок не только тем, сколько пространства он дает сильному для самореализации, но и тем, как он относится к тому, кто зависим, болен, беден или неспособен защитить себя. Кроули временами воспринимает ограничение сильного ради слабого как рабскую мораль. Именно здесь его антропология обнаруживает одну из опаснейших сторон: достоинство личности оказывается связано с силой осуществить собственную волю, тогда как библейское достоинство предшествует способности и потому одинаково принадлежит сильному и беспомощному.

Тридцатая глава, «Всё в яйце», посвящена так называемой работе Амалантеры. С Родди Майнор и другими участниками Кроули проводит серию визионерских сеансов, во время которых возникают символы царя, мага, яйца и загадочного существа Амалантера. Чёртон тщательно передает систему вопросов, каббалистических соответствий и последующих интерпретаций. Для самого Кроули это не развлечение, а способ извлечения знания из слоя реальности, недоступного рациональному сознанию. В определенном отношении подобные практики можно сопоставить с интересом эпохи к бессознательному, и Чёртон неслучайно вспоминает Юнга. Но Кроули делает дальнейший шаг: архетипический образ у него способен превратиться в свидетельство объективного существа. Особенно любопытна встреча с Самуэлем Айвазом Джейкобсом, чье второе имя вызывает у Кроули ассоциацию с Айвассом, сверхчеловеческим автором «Книги Закона». Возможность человеческого воплощения Айвасса становится для него предметом серьезного размышления. Богословски здесь снова встает вопрос о критериях откровения: какая процедура позволяет отличить послание извне от символизации внутреннего содержания самого субъекта? Чёртон прекрасно показывает механизм возникновения уверенности, но гораздо реже задает вопрос о ее эпистемологической достаточности.

Тридцать первая глава с выразительным названием «Нечестивая святость на Западной 9-й улице, 64а» соединяет создание одного из важнейших текстов Кроули, Liber Aleph, с интенсивными сексуально-магическими экспериментами и знакомством с Лией Хирсиг. В Liber Aleph Кроули способен звучать почти как проповедник интеллектуальной дисциплины, призывая изучать логику и метод науки, но эта дисциплина включена в систему каббалистических соответствий, гоэтических духов и Истинной Воли. Возникает характерное противоречие: разум должен быть строг, однако фундаментальные предпосылки системы выведены из опыта, который сам рациональному контролю не подчиняется. В главе появляются демонические имена, практики вызова духов и магическое использование сексуальности, а Чёртон сопоставляет документы с поздней сенсационной версией сестры Лии, показывая, насколько ненадёжной может быть память участников. Одновременно раскрывается Кроули-художник и человек нью-йоркской богемы. Его восторженное отношение к актрисе Еве Тангуэй как к воплощению американской энергии помогает понять, почему Америка привлекала его: он видел в ней не сложившуюся цивилизацию, а необузданную силу становления.

Тридцать вторая глава, «Остров», завершает основную среднюю часть книги величественным и одновременно ироническим образом: Кроули отправляется почти без денег на остров Эсопус в Гудзоне, ставит палатку, медитирует, пишет на скалах красной краской телемическую заповедь и пытается войти в состояние радикальной внутренней свободы. Он переживает «видение Юпитера», размышляет о прошлых воплощениях, работает с Дао дэ цзином и принимает посетителей. Чёртон одновременно помещает рядом документы американских властей и подозрения, что странный отшельник мог быть связан с разведывательными наблюдениями. После возвращения Кроули действительно беседует с представителями государственных служб и дает развернутое объяснение своей политической позиции. Эта глава почти идеально воплощает композиционный принцип всей книги: мистическое видение, сексуальная история, полицейский документ, газетная сенсация и философская запись существуют на одной странице и требуют от читателя постоянного переключения способов чтения.

С тридцать третьей главы, «Genius Row», начинается третья часть, «Побег». После окончания войны Кроули оказывается в самом сердце художественного Гринвич-Виллиджа. Его квартира и студия на Вашингтон-сквер становятся местом пересечения живописи, богемной жизни, Телемы и новой связи с Лией Хирсиг. Чёртон здесь особенно силен как историк культурной среды. Перед читателем появляется почти исчезнувший Нью-Йорк художников, меценатов, журналистов и эксцентричных интеллектуалов. Кроули серьезно занимается живописью и впервые получает некоторое признание именно как художник. Тем самым книга разрушает еще один стереотип: американский период нельзя свести к магии и шпионажу; он был необычайно продуктивным литературно и художественно. Параллельно Кроули наставляет Сесила Фредерика Рассела и укрепляет организационные связи Телемы. То, что начиналось как индивидуальное откровение «Книги Закона», постепенно получает учеников, издательскую инфраструктуру и институциональную память.

Тридцать четвертая глава, «Лето в Монтауке — на тысячу лет назад», изображает последний большой американский период уединения Кроули. Здесь энергия его пятилетнего приключения словно иссякает. Чёртон снова возвращается к расследованиям американских властей, допросам и работе агента Фрэнка О’Доннелла, но одновременно показывает Кроули как духовного наставника, переписывающегося с Расселом и призывающего его к дисциплине, наблюдению и практической проверке. Это важная поправка к популярному образу оккультиста как апостола бесконтрольного экстаза. Кроули действительно ценил дисциплину и презирал простое потворство желаниям. Его формула «Любовь есть закон, любовь в согласии с волей» предполагает порядок, а не хаос. Но именно здесь обнаруживается фундаментальная трудность: воля оказывается тем принципом, который в конечном счете определяет правильную форму любви. В христианстве порядок обратный: любовь есть не средство осуществления воли, а высший критерий самой воли, поскольку «Бог есть любовь». Различие кажется небольшим на уровне формулы и становится огромным на уровне духовной практики.

Тридцать пятая глава, «Конец игры», доводит американскую историю до декабря 1919 года. Отношения с Лией продолжаются, Кроули размышляет об американской свободе и резко реагирует на рост государственного регулирования, а наступление сухого закона становится для него еще одним символом цивилизации, которая не доверяет личности. В текстах этого периода его либертарианская антропология приобретает социально-политическую форму: государство должно максимально освобождать индивидуальную волю, а демократия, если она превращается в диктат слабого большинства, вызывает у него подозрение. Но здесь вновь прорываются ницшеанские и социально-дарвинистские мотивы, включая пренебрежительное отношение к слабости и зависимости. В декабре Кроули покидает Америку на «Лапландии». Финальная ирония Чёртона великолепна: американское Бюро расследований еще в январе 1920 года обсуждает необходимость наблюдения за человеком, который уже прибыл в Плимут. Америка продолжает преследовать созданный им образ даже после физического исчезновения самого Кроули.

Тридцать шестая глава, «Наследие», по объему и смыслу представляет собой книгу внутри книги. Чёртон прослеживает дальнейшую судьбу американской Телемы и O.T.O., конфликты вокруг Теодора Ройсса, Чарльза Стэнсфелда Джонса, Уилфреда Талбота Смита и ложи «Агапе», а затем выводит на сцену Джека Парсонса. История Парсонса — один из самых ярких примеров того, насколько далеко распространилось влияние Кроули за пределы собственно оккультной субкультуры. Блестящий специалист по ракетным технологиям одновременно оказывается практикующим телемитом, пытающимся соединить современную науку, сексуальную магию и миф Бабалон. Затем возникает Л. Рон Хаббард, но важно точно понимать характер связи: Хаббард входит в эту историю прежде всего через Парсонса и знаменитый конфликт вокруг их совместных дел, а не как простой ученик Кроули. Далее Чёртон прослеживает американскую линию O.T.O. через Грэди Макмертри, контркультуру 1960-х и художественное влияние Кроули, включая Кеннета Энгера и более широкую музыкально-визуальную культуру.

Именно в последней главе исследовательская симпатия Чёртона становится наиболее очевидной. Его итоговая формула звучит почти как апология: «Основной интерес и наследие Кроули — его яростное утверждение человеческой свободы». Еще дальше автор идет, утверждая, что «религии ошибались, боясь Зверя», и предлагая увидеть в Звере потерянного брата религиозной традиции. Это принципиальный момент для оценки всей книги. Чёртон не является нейтральным анатомом чужой системы. Он стремится реабилитировать духовную серьезность Кроули и показать, что за намеренным богохульством, сексуальным эпатажем и образом Апокалиптического Зверя скрывается религиозный протест против страха, унижения личности и подавления тела. В некоторой степени такой подход оправдан. Христианский читатель ничего не выигрывает, если довольствуется таблоидным образом «самого порочного человека в мире». Кроули действительно задавал серьезные вопросы: может ли религия быть совместима со свободой? Что делать с религиозной травмой? Может ли аскеза превратиться в ненависть к телу? Почему церковные сообщества иногда воспроизводят страх вместо благой вести? Как соотносятся мистический опыт и научное знание? Ответить на эти вопросы простым указанием на демонический характер оппонента значит отказаться от богословской работы.

Однако именно здесь необходима более строгая критика, чем предлагает Чёртон. Переосмысление Зверя, Змея и Багряной Жены как положительных герметических символов может быть внутренне последовательным в эзотерической системе, но оно не является примирением Телемы с христианством. Оно достигается путем замены христианской герменевтики другой символической системой. Для Нового Завета свобода не является последней реальностью; последней реальностью является Бог, и свобода добра потому, что делает возможной любовь и добровольное общение с Ним. Человек не спасается открытием тайной формулы собственного Я, потому что само человеческое Я нуждается не только в освобождении от внешнего давления, но и в примирении, прощении и преображении. Кроули исключительно проницателен, когда обнаруживает лицемерие и религиозный страх, но гораздо менее убедителен, когда считает главной человеческой проблемой подавление индивидуальной воли. Христианская традиция знает другую трагедию: человек способен искренне хотеть именно того, что его разрушает. Поэтому освобождение воли без исцеления воли недостаточно.

К этому присоединяется проблема откровения. В мире Кроули «Книга Закона», Айвасс, магические видения, числовые соответствия, синхронистические события и результаты ритуалов способны подтверждать друг друга, образуя чрезвычайно плотную сеть внутренней достоверности. Но именно замкнутость этой сети вызывает вопрос. Если каждый неожиданный факт может быть включен в магическую систему как подтверждение, что могло бы ее опровергнуть? Кроули любит язык науки и методического эксперимента, но его «научный иллюминизм» редко достигает принципа фальсифицируемости. Записи дисциплинируют наблюдателя, но сами интерпретации остаются защищенными от внешней проверки. Христианство, разумеется, также основывается на откровении, которое нельзя свести к лабораторному эксперименту, но классическая христианская вера принципиально привязывает себя к публичной истории — к Израилю, личности Иисуса, распятию, утверждению о воскресении, апостольскому свидетельству — и потому допускает историческое исследование собственных оснований. Кроулианское откровение значительно сильнее зависит от привилегированного опыта самого посвященного.

Не менее существенна этическая проблема сексуальной магии. Чёртон заслуживает похвалы за то, что не прячет эту сторону жизни Кроули за эвфемизмами и одновременно не превращает книгу в порнографическую сенсацию. Однако его интерес преимущественно исторический и символический, тогда как вопрос власти в отношениях получает недостаточное развитие. Когда сексуальный партнер одновременно становится «Багряной Женой», магическим инструментом, воплощением божества, носителем эликсира и участником духовной задачи самого мага, существует риск, что уникальная личность другого человека поглощается мифом главного действующего лица. В дневнике Кроули женщина нередко ценна в той мере, в какой она выполняет функцию внутри его магического пути. Христианская персоналистическая критика должна начинаться именно здесь, а не с отвращения к телесности. Проблема не в том, что Кроули слишком высоко оценивает сексуальность, а в том, что он рискует оценивать ее недостаточно высоко: превращать встречу двух личностей в операцию с энергией, символом и результатом.

К сильнейшим сторонам книги относится её выдающаяся документальная насыщенность. Чёртон умеет воссоздавать пространство: вокзал, гостиницу, редакцию, студию, остров, нью-йоркскую улицу, калифорнийскую выставку. Благодаря письмам, дневникам, газетным публикациям и государственным документам Кроули перестает быть легендой без адреса и даты. Особенно ценна способность автора показывать несколько Кроули одновременно. Один пишет пронемецкую пропаганду, другой надеется служить Британии; один объявляет себя Магом Эона, другой мучительно зависит от нескольких долларов; один проповедует дисциплину Истинной Воли, другой теряет контроль над наркотиками и отношениями; один презирает христианство, другой до конца жизни спорит с Христом на языке, сформированном собственным христианским детством. Эта многослойность делает книгу намного полезнее большинства апологетических или сенсационных рассказов о Кроули.

Сильна книга и как интеллектуальная биография. Чёртон показывает, что идеи возникают не в вакууме. Телема в Америке меняется под воздействием войны, прессы, психологии, восточной религиозности, художественного модернизма, сексуального освобождения и американского индивидуализма. Фраза «Любовь открывает врата небес, воля закрывает врата адов» хорошо передает притягательность проекта Кроули: он хочет одновременно экстаза и дисциплины, любви и самообладания, разрушения запретов и открытия закона. Если читать его только как шарлатана, невозможно объяснить продолжительность его культурного воздействия. Чёртон правильно заставляет читателя принять интеллектуальную серьезность противника прежде, чем приступать к его критике. В этом смысле книга представляет образец того, как богослову следует изучать альтернативные религиозные движения: сначала понять их внутреннюю логику, а не заменять понимание заранее готовым приговором.

Вместе с тем литературный стиль Чёртона иногда становится слабостью. Он любит героя, любит исторические совпадения и обладает вкусом к эффектной сцене. Поэтому предположение порой получает риторическую энергию, несоразмерную доказательству. Особенно заметно это в разведывательной линии. Сам Чёртон неоднократно честно признает отсутствие окончательных свидетельств, и это необходимо учитывать при чтении. Документы убедительно показывают, что Кроули находился в поле зрения разведывательных и правоохранительных структур, общался с людьми из соответствующих кругов и позднее утверждал, что действовал в интересах Британии; гипотеза о более систематической работе существует в историографии и была подробно аргументирована Ричардом Спенсом. Но степень формализации этой работы, содержание конкретных заданий и связь некоторых путешествий с операциями спецслужб не всегда могут быть установлены. Для академического читателя важно не позволить красоте реконструкции превратить возможность в установленный факт.

Второе слабое место связано с богословской широтой. Чёртон превосходно знает западный эзотеризм, гностицизм, розенкрейцерство и масонство, но в споре Кроули с христианством чаще выступает адвокатом исторического контекста Кроули, чем строгим собеседником христианской догматики. Поэтому его герой порой слишком легко побеждает то христианство, которое сам же предварительно определил как фундаменталистское, пуританское и репрессивное. Между тем патристическая традиция, восточное богословие обожения, августиновское понимание воли, мистическая традиция Средневековья, богословие благодати Реформации и христианская персоналистическая мысль XX века предоставили бы значительно более сложных оппонентов. Кроули был прав, что религия, основанная на одном страхе, духовно разрушительна. Но из этого не следует, что христианская аскеза есть ненависть к жизни, что послушание исключает свободу или что догмат является только механизмом контроля. Книга была бы богословски сильнее, если бы Чёртон чаще различал критику конкретного викторианского религиозного опыта Кроули и критику исторического христианства как такового.

Особенно полезен труд будет студентам богословия и религиоведения, пасторам, преподавателям истории Церкви и всем, кому приходится говорить о современной эзотерике, неоязычестве, New Age и постхристианской духовности. Он показывает генеалогию идей, которые сегодня часто воспринимаются как естественные: необходимость «найти свое истинное я», недоверие к институциональной религии, сакрализацию сексуальности, поиск измененных состояний сознания, эклектическое соединение Востока и Запада и убеждение, что личный опыт обладает большей религиозной властью, чем догматическая традиция. Для пастыря книга может стать прививкой против примитивной апологетики: современный человек обращается к эзотерике не обязательно потому, что любит зло или ненавидит Бога, но нередко потому, что ищет свободу, непосредственный опыт, целостность тела и духа и выход из религиозной культуры страха. Именно на эти желания христианское богословие обязано дать более убедительный ответ, чем запрет. Историкам западного эзотеризма книга ценна обилием архивного материала; читателям, интересующимся американской культурой, — картиной соединения богемы, политики и альтернативной религиозности; специалистам по Кроули — необычайной детальностью американского периода. Но начинающему читателю следует помнить, что предоставленный русский том начинается с восемнадцатой главы и предполагает знакомство с предшествующей частью биографии.

В конечном счете «Алистер Кроули в Америке» интереснее всего не как книга о знаменитом оккультисте и не как попытка выяснить, был ли «Великий Зверь» британским разведчиком. Это исследование одного из вариантов религиозной реакции на кризис христианского Запада. Кроули отвергает Бога своего детского страха, но не перестает искать откровение; отвергает Церковь, но создает орден; отвергает догму, но пишет собственную священную книгу; отвергает аскетическую мораль, но требует жесткой инициатической дисциплины; отвергает христианские таинства, но сакрализует материю и сексуальный акт; отвергает идею послушания и на ее место ставит Истинную Волю; отвергает эсхатологию старой религии и провозглашает новый Эон. Поэтому Кроули в изложении Чёртона предстает не столько секулярным противником религии, сколько создателем конкурирующей религии. Его борьба с христианством сама по себе остается глубоко религиозной.

Именно это делает книгу заслуживающей серьезного прочтения в богословском клубе. Она не требует от христианина симпатии к Телеме, но требует интеллектуальной честности. Кроули следует критиковать не за карикатуру, созданную газетами, а за то, что он действительно утверждает. И тогда обнаруживается, что спор идет вокруг чрезвычайно фундаментальных вопросов. Является ли человек существом, которое должно открыть собственную истинную волю, или существом, которое получает себя как дар и призвание от Творца? Является ли высшей духовной властью интенсивность личного опыта или откровение, требующее различения и свидетельства? Спасается ли человек техникой преображения сознания или благодатью? Может ли любовь быть «в согласии с волей», или сама воля должна судиться любовью? Способна ли свобода быть абсолютной или она становится истинной только в отношении к добру? Чёртон далеко не всегда задаёт эти вопросы в такой форме, но его книга неизбежно приводит к ним. И в этом состоит её главное достоинство. Она позволяет увидеть, что Алистер Кроули — не просто экзотический персонаж оккультной истории начала XX века. Он является одним из радикальных свидетелей той духовной перестройки современности, в которой авторитет переносится от Бога и традиции к внутреннему опыту и самоконструированию личности. Поэтому спор с Кроули, если вести его по существу, оказывается спором не только с одним магом, умершим в 1947 году, но и с одной из влиятельнейших религиозных интуиций нашего времени: убеждением, что путь человека к спасению начинается и заканчивается открытием самого себя. Чёртон показывает притягательность этой идеи с редкой полнотой; христианскому богословию остается показать, почему человек обретает подлинное себя не тогда, когда превращает собственную волю в окончательный закон, а тогда, когда его свобода входит в преображающее общение с Истиной и Любовью, которые он не создаёт сам.