Чёртон - Пропавшая семья Иисуса

Книга Тобиаса Чёртона построена вокруг проблемы, которая кажется сравнительно узкой лишь до тех пор, пока читатель не начинает последовательно просматривать раннехристианские источники: что произошло с семьёй исторического Иисуса? В канонических Евангелиях родственники Иисуса присутствуют вполне отчетливо. Марк и Матфей называют его братьев; Павел знает Иакова как «брата Господня»; Деяния показывают мать и братьев Иисуса среди участников ранней общины; позднейшие источники сохраняют сведения о родственниках Иисуса и их потомках. Однако в привычном христианском повествовании после рождения и детства Иисуса семья почти исчезает, за исключением Марии. Именно этот дисбаланс становится исходной точкой исследования Чёртона.

Сам автор сразу обозначает эпистемологическую трудность предприятия. История раннего христианства дошла до нас не как непрерывный протокол событий, а как совокупность текстов, созданных разными авторами, для разных общин и с разными богословскими целями. Чёртон поэтому предупреждает против представления о прошлом как о полностью восстановимой последовательности фактов: «История — это искусство, а не наука». Для книги эта установка принципиальна. Автор занимается не доказательством одной сенсационной генеалогической схемы, а реконструкцией возможных исторических связей из канонических, апокрифических, патристических и позднейших материалов. В то же время именно здесь находится главный методологический риск его исследования: между допустимой исторической гипотезой и привлекательной реконструкцией существует граница, которую Чёртон временами проводит менее строго, чем профессиональная историко-критическая библеистика.

Название книги полемично. Формула о том, «как стерли из истории братьев и сестер Иисуса», заранее предлагает определённую модель развития традиции: существовала реальная семья Иисуса, память о ней создавала богословские затруднения, и по мере институционализации христианства её значение уменьшалось. Однако фактический материал книги сложнее собственного подзаголовка. Чёртон показывает не единичный акт сознательного устранения семьи, а многовековой процесс переинтерпретации источников. Формирование учения о приснодевстве Марии, развитие христологии, изменение отношения Церкви к иудейским корням христианства и возвышение апостольских моделей преемства действительно способствовали тому, что буквальное понимание братьев Иисуса стало проблематичным. Но из этого ещё не следует существование единой программы исторического «стирания». В этом отношении фактическое исследование Чёртона убедительнее его наиболее резких формулировок.

Первая глава, «Утраченная семья», задаёт масштаб всей работы. Чёртон начинает не с поздних легенд, а с вопроса о том, что вообще означает исторически говорить о семье Иисуса. Традиционный образ Святого семейства — Мария, Иосиф и единственный ребёнок Иисус — воспринимается западной культурой почти автоматически. Автор показывает, что это уже богословски обработанный образ. Если начать не с поздней иконографии и догматики, а с наиболее ранних текстов, возникает существенно более сложная картина. Иисус оказывается членом многочисленной еврейской семьи, существовавшей внутри конкретной социальной и религиозной среды.

Чёртон поэтому задаёт один из центральных вопросов исследования прямо: «Что же случилось с семьей Иисуса?» Этот вопрос относится не только к биографии самого Иисуса. От ответа зависит реконструкция происхождения христианского движения. Если Иаков и другие родственники Иисуса действительно занимали важные позиции после распятия, тогда раннее христианство нельзя описывать исключительно как историю Иисуса, двенадцати апостолов и последующей миссии Павла. Возникает ещё один центр — Иерусалим и связанное с семьёй Иисуса иудеохристианское руководство.

Во второй главе, «Потерянные в Новом Завете», автор переходит непосредственно к каноническим свидетельствам. Здесь особенно важны места, где названы братья Иисуса. Марк перечисляет Иакова, Иосию, Иуду и Симона и говорит также о сёстрах. С точки зрения обычного чтения греческого текста это естественно воспринимается как указание на родных братьев и сестёр. Позднейшие церковные традиции предложили другие интерпретации: родственники могли быть детьми Иосифа от предыдущего брака или более дальними родственниками Иисуса. Эти решения были тесно связаны с развитием учения о вечном девстве Марии.

Особое значение приобретает Павел. Его свидетельство хронологически предшествует написанию канонических Евангелий и потому обладает исключительной исторической ценностью. Упоминание Иакова как «брата Господня» трудно устранить из реконструкции первого поколения христианства. Для Чёртона Иаков становится ключом к «пропавшей семье»: если родной или, по крайней мере, непосредственно называемый братом Иисуса человек возглавлял иерусалимскую общину, родственники основателя движения были не периферийными фигурами.

Здесь книга касается одного из наиболее существенных вопросов истории раннего христианства — отношений Иакова и Павла. Павловы послания свидетельствуют о существовании сложной системы авторитетов внутри движения. Пётр, Иаков и Иоанн выступают как «столпы», а споры вокруг обрезания, пищевых норм и общения иудеев с язычниками показывают, насколько острым был вопрос о границах новой общины. Чёртон интерпретирует эту ситуацию через противопоставление первоначального иудеохристианского центра и позднейшего христианства язычников. Подобная модель имеет серьёзные основания, однако применять её следует осторожно: источники свидетельствуют как о конфликтах, так и о сотрудничестве, поэтому простая схема «семья Иисуса против Павла» была бы историческим упрощением.

Глава о Назарете выполняет важную функцию: она возвращает обсуждение из сферы догматики в социальную историю. Чёртона интересует, каким мог быть Назарет I века, что означало происхождение Иисуса из Галилеи и насколько позднейший образ Иосифа-плотника соответствует семантике и социальному контексту евангельских свидетельств. Автор рассматривает семью не как изолированную современную «нуклеарную» единицу, а как часть расширенной системы родства, ремесла, религиозных обязательств и местной идентичности.

Такой подход продуктивен потому, что само понятие семьи в древнем Средиземноморье существенно отличалось от современного. Родственные связи определяли социальный статус, экономические отношения, наследование, репутацию и принадлежность к общине. Поэтому сведения о братьях Иисуса нельзя рассматривать как случайную биографическую деталь. Если после его смерти родственники участвовали в руководстве движением, это вполне соответствует социальным механизмам древнего общества.

В четвёртой главе, «Братья в пустыне», Чёртон расширяет контекст и обращается к Иоанну Крестителю, аскетическим движениям и религиозному миру Иудеи эпохи Второго храма. Здесь появляются Кумран, ессеи и Свитки Мёртвого моря. Для автора это способ показать, что проповедь Иисуса и деятельность его окружения возникли не в религиозном вакууме. Иудея и Галилея I века были пространством интенсивных мессианских, апокалиптических и реформаторских ожиданий.

Сопоставление раннего христианства с Кумраном может быть полезным, когда речь идёт об общем языке эпохи: праведности, Завете, эсхатологическом суде, мессианских ожиданиях, общинной дисциплине и интерпретации Писания. Но непосредственные генеалогические связи между отдельными движениями доказать значительно труднее. Чёртон осознаёт фрагментарность материала, хотя временами позволяет сходству мотивов выполнять большую доказательную работу, чем допускает строгий исторический метод. Кумранские тексты чрезвычайно важны для понимания иудаизма эпохи Иисуса, но сами по себе не являются документами об Иисусе или его семье.

Пятая глава, «Разрыв в семье?», возвращает читателя к одному из наиболее интригующих пластов канонического материала. Евангелия сохраняют эпизоды, в которых отношения Иисуса с родственниками выглядят напряжёнными. Семья пытается приблизиться к нему; в ответ Иисус переопределяет понятие родства через исполнение воли Божией. В другом месте говорится о непонимании или неверии братьев. Эти эпизоды важны именно потому, что позднейшая благочестивая традиция едва ли имела бы очевидную причину создавать семейный конфликт.

Чёртон использует эти тексты для реконструкции динамики внутри семьи: публичное служение Иисуса могло вызывать тревогу, непонимание и разногласия, тогда как после его смерти некоторые родственники, прежде всего Иаков, оказались в центре движения. Такая модель исторически возможна и хорошо объясняет различия между евангельскими и более поздними свидетельствами. Однако степень конкретности реконструкции неизбежно ограничена. Мы знаем, что источники изображают напряжение; мы не знаем достаточно, чтобы восстановить психологическую историю семьи во всех деталях.

Шестая глава, «Апокрифическая утраченная семья», знаменует методологический переход. Чёртон начинает активнее использовать тексты за пределами Нового Завета. Апокрифические евангелия, раннехристианские предания и гностические произведения ценны не потому, что автоматически сообщают более достоверную историю, чем канон, а потому, что сохраняют альтернативные способы осмысления персонажей и событий. Они показывают, какие вопросы продолжали занимать христианские общины и каким образом пробелы канонического повествования заполнялись новыми сюжетами.

Особенно важен образ Иакова. В некоторых внебиблейских традициях он получает значительно большее значение, чем можно предположить по обычному церковному повествованию. Именно здесь центральная идея Чёртона приобретает наибольшую историческую силу. Иаков — не персонаж, которого современный автор извлекает из полного небытия. Его авторитет подтверждается несколькими независимыми линиями традиции. Вопрос заключается не в том, существовал ли значительный раннехристианский лидер Иаков, связанный с Иисусом как брат, а в том, насколько далеко можно реконструировать его роль и идеологию.

Глава «Скрытый брат» концентрирует эту проблематику. Иаков Праведный становится для Чёртона фигурой, через которую можно увидеть альтернативную траекторию развития христианства. Иаков связан с Иерусалимом, верностью иудейской религиозной среде и авторитетом, основанным одновременно на личной святости и близости к Иисусу. После разрушения Иерусалима и постепенного превращения христианства в преимущественно неиудейскую религию этот тип авторитета утратил прежнее институциональное значение.

Вместе с тем книгу необходимо читать с учётом современного состояния исследований раннего христианства. Представление о первых десятилетиях как о соревновании нескольких форм христианства сегодня гораздо продуктивнее старой схемы единой первоначальной Церкви, от которой позднее отделились «ереси». Но из этого не следует, что одна из альтернативных групп обязательно сохраняла первоначальное учение Иисуса в чистом виде. Иудеохристиане, павловские общины, авторы синоптических Евангелий, иоанновская традиция и другие направления сами проходили процессы развития и переосмысления.

В восьмой главе, «Обнаружено в истории», Чёртон обращается к внешним и патристическим свидетельствам. Особое значение имеет знаменитое сообщение Иосифа Флавия о смерти Иакова, «брата Иисуса, называемого Христом». Это один из наиболее важных внехристианских текстов для рассматриваемой темы. Далее существенную роль играют фрагменты Егесиппа, сохранённые Евсевием Кесарийским. Здесь семейная линия Иисуса становится заметной уже не как гипотеза, построенная на отдельных новозаветных стихах, а как традиция, которую знали ранние церковные историки.

Именно материал Егесиппа о родственниках Господа позволяет Чёртону перейти от Иакова к более широкой теме деспосинов. Греческое обозначение desposynoi применялось к родственникам Господа. Существование подобных преданий чрезвычайно существенно для аргумента книги: память о семье Иисуса действительно не исчезла сразу после первого поколения. Более того, родственники могли сохранять определённый престиж внутри некоторых христианских кругов.

Девятая глава развивает эту тему в направлении «наследников Иисуса». Здесь особенно важно различать два значения наследования. Одно — родство с самим Иисусом через его братьев и других родственников. Другое — сенсационная идея прямых потомков самого Иисуса. Первое имеет основание в древних источниках; второе находится на значительно более спекулятивной территории. Чёртон интересуется обоими направлениями, однако качество свидетельств между ними несопоставимо.

Исторически особенно интересна не возможность тайной династии, а сам факт того, что родственная связь с Иисусом могла выступать источником авторитета. Это ставит раннее христианство в контекст других древних движений, где происхождение и семейная преемственность имели политическое и религиозное значение. Возникает принципиальный вопрос: могла ли ранняя Иерусалимская церковь обладать элементами династической преемственности? Материал о родственниках Иисуса позволяет поставить такой вопрос, хотя не позволяет превратить его в доказанную теорию о непрерывной «династии Христа».

Последние две главы намеренно перемещаются на более зыбкую территорию. «Вечность в Провансе» рассматривает западноевропейские предания о прибытии связанных с Иисусом фигур в Южную Францию, прежде всего традиции вокруг Марии Магдалины. Здесь книга превращается также в исследование исторической памяти. Средневековые легенды нельзя просто читать как документы I века, однако они представляют интерес как свидетельства того, каким образом европейское христианство создавало собственные связи со священной историей.

Чёртон прослеживает мотивы, которые позднее окажутся чрезвычайно влиятельными в легендах о Святом Граале, Марии Магдалине, священной родословной и тайных хранителях наследия Иисуса. Методологически эта часть требует от читателя наибольшей осторожности. Чем дальше источник от I века, тем больше промежуточных стадий предания отделяют его от предполагаемого события. Средневековая легенда может сохранять древний мотив, но доказать непрерывность передачи значительно сложнее, чем показать существование самой легенды.

Финальная глава, «Стражи», соединяет историческое исследование с историей легенды. Здесь становится понятен замысел всей книги. Чёртона интересует не только вопрос, были ли у Иисуса братья и сестры. Его интересует механизм, посредством которого память сохраняется, трансформируется или вытесняется. Семья Иисуса оказывается своего рода тестом на способность историка различать несколько уровней источников: событие, раннее свидетельство, богословскую интерпретацию, апокрифическое развитие и позднюю легенду.

С этой точки зрения показательно замечание автора о человеческой ограниченности перед историческим временем: «Ни один человек не может победить время». Историк не способен вернуться в Назарет I века и непосредственно проверить происхождение каждого предания. Он вынужден работать с остатками — текстами, именами, конфликтующими версиями, поздними пересказами. Поэтому наиболее убедительные страницы Чёртона — те, где он сохраняет различие между вероятностью и доказательством. Наименее убедительные — те, где привлекательность общей реконструкции начинает компенсировать нехватку прямых свидетельств.

Одной из сильных сторон книги является широта источникового поля. Читатель движется от Марка, Матфея, Луки, Иоанна, Деяний и Павла к Иосифу Флавию, раннехристианским историкам, апокрифам, гностическим текстам и средневековым легендам. Такая композиция показывает, что история семьи Иисуса — не экзотическая периферия новозаветных исследований. Через неё открываются фундаментальные проблемы происхождения христианства: отношение Иисуса к иудаизму, структура Иерусалимской церкви, авторитет Иакова, конфликт вокруг принятия язычников, формирование христологии и мариологии, развитие канона и механизмы церковной памяти.

Не менее важна способность Чёртона вернуть историческую конкретность персонажам, которые в догматической традиции нередко превращаются исключительно в символические фигуры. Мария оказывается еврейской женщиной определённой эпохи; Иосиф — членом конкретной семьи и социальной среды; Иаков — руководителем реальной общины; братья и сестры Иисуса — вопросом исторической реконструкции, а не только проблемой конфессиональной экзегезы. Для читателя, привыкшего к гармонизированному изложению евангельской истории, подобное смещение перспективы весьма продуктивно.

Одновременно необходимо отделять эту продуктивную постановку вопросов от более сильного тезиса о сознательном церковном сокрытии. Развитие учения о приснодевстве Марии действительно сделало буквальных младших детей Марии богословски неприемлемыми для значительной части христианской традиции. Отсюда возникла необходимость иначе объяснять новозаветных adelphoi Иисуса. Однако древние авторы не просто уничтожили сведения о братьях: они спорили об их интерпретации, а сами тексты, где эти братья названы, остались в каноне и публично читались Церковью. Это обстоятельство существенно ослабляет наиболее буквальное понимание слова «стерли» в подзаголовке.

Подобная корректировка, однако, не разрушает основную историческую проблему Чёртона. Напротив, она делает её интереснее. Вопрос состоит не в существовании тайного центра, который физически удалил родственников Иисуса из документов, а в том, почему одни линии памяти стали центральными, а другие — периферийными. Канон сохранил Иакова, но массовая христианская память сделала гораздо более узнаваемыми Петра и Павла. Евангелия сохранили братьев Иисуса, но позднейшая иконография Святого семейства практически исключила их. Именно исследование такого перераспределения памяти является наиболее значимой частью книги.

Полезна книга и для понимания Иакова Праведного. Читатель, знакомый прежде всего с традиционным изложением истории апостолов, может недооценивать его значение. Между тем Павел вынужден считаться с ним; Деяния помещают его в центр принятия решений в Иерусалиме; Иосиф Флавий связывает его смерть с событиями 60-х годов I века; позднейшая традиция помнит его как исключительно праведного человека. Чёртон собирает эти свидетельства в единую картину и тем самым показывает, насколько сильно реконструкция раннего христианства меняется, если Иакова перестать рассматривать как второстепенного персонажа.

Другим достоинством является внимание к иудейской среде Иисуса. Книга последовательно противостоит представлению, будто христианство появилось сразу как самостоятельная религия, уже отделённая от иудаизма. Иисус, его родственники, первые ученики и Иерусалимская община существовали внутри еврейского религиозного мира. Их споры о Законе, чистоте, Храме, мессианстве и эсхатологии становятся понятнее на фоне многообразия иудаизма эпохи Второго храма.

Здесь же обнаруживается и ограничение автора. Интерес Чёртона к гностицизму и альтернативным религиозным традициям иногда влияет на выбор акцентов. Гностические и апокрифические тексты он читает с большим вниманием и симпатией к возможности сохранения в них вытесненных традиций. Сам принцип совершенно оправдан: неканонический источник не становится исторически бесполезным только потому, что не вошёл в Новый Завет. Но верно и обратное: маргинализированный текст не становится автоматически древнее или достовернее канонического. Каждый документ необходимо датировать и анализировать независимо.

То же относится к Свиткам Мёртвого моря. Они радикально расширили знания об иудаизме рубежа эр, но прямые отождествления кумранских фигур с персонажами Нового Завета остаются крайне спорными. Чёртон полезнее всего там, где использует Кумран для реконструкции интеллектуального и религиозного контекста; гораздо осторожнее следует относиться к попыткам превращать структурные параллели в биографические связи.

Последние главы о Провансе и «наследниках» Иисуса также следует читать иначе, чем главы об Иакове. Это не равнозначные по доказательной силе комплексы данных. Упоминание Иакова у Павла и Иосифа Флавия относится к историческому ядру исследования. Средневековые предания о пребывании Марии Магдалины во Франции принадлежат истории рецепции и легенды. Чёртон помещает их в одно повествование, поскольку его интересует судьба идеи семьи Иисуса, но академический читатель должен сохранять между этими уровнями источников чёткую дистанцию.

Целевая аудитория книги поэтому достаточно широка. Она будет полезна читателям, интересующимся историческим Иисусом, ранним христианством, иудеохристианством, апокрифами, гностицизмом и историей формирования церковной традиции. Для специалиста книга скорее представляет синтетическое и провокационное исследование, чем окончательную академическую монографию по проблеме братьев Господних. Для подготовленного неспециалиста её ценность выше: Чёртон демонстрирует, насколько сложнее реальная источниковая картина привычных конфессиональных схем.

Главное достижение автора состоит в изменении фокуса. После прочтения трудно продолжать воспринимать родственников Иисуса как случайную деталь нескольких евангельских стихов. Семья оказывается непосредственно связана с вопросом о власти и преемственности в первом поколении христиан, а Иаков — с историей Иерусалимской церкви и с тем вариантом христианства, который ещё глубоко укоренён в иудейской жизни. Разрушение Иерусалима, гибель первых руководителей и распространение движения среди язычников изменили эту конфигурацию необратимо.

При этом наиболее плодотворный вывод книги несколько скромнее её сенсационного подзаголовка. Чёртон не обнаруживает простого документа, доказывающего, что некая церковная власть однажды решила уничтожить историю семьи Иисуса. Он обнаруживает нечто исторически более сложное: несколько конкурирующих форм памяти. Одни сведения сохранились непосредственно в Новом Завете, другие — у ранних церковных историков, третьи — в апокрифах, четвёртые превратились в легенды. Одновременно менялись богословские интересы христианства, а вместе с ними менялось значение этих свидетельств.

Поэтому «Пропавшую семью Иисуса» лучше всего читать не как разоблачение тайного заговора и не как доказательство какой-либо сенсационной родословной, а как исследование исторической памяти раннего христианства. Самые сильные аргументы Чёртона касаются Иакова, братьев и сестёр Иисуса, иерусалимского иудеохристианства и деспосинов. Наиболее гипотетическими остаются попытки протянуть непрерывную линию от этих ранних свидетельств к поздним западноевропейским легендам. Такое различение не обесценивает книгу; напротив, оно позволяет увидеть её действительный вклад.

В конечном счёте Чёртон заставляет поставить вопрос, который выходит за пределы генеалогии: каким образом исторический еврей Иисус и его непосредственное окружение превратились в центральные фигуры мировой религии, при этом некоторые ближайшие участники первоначального движения почти исчезли из массовой памяти? Семья Иисуса оказывается удобной точкой наблюдения за этим процессом. Через неё становятся видны и исторический Иисус, и Иерусалимская церковь, и Иаков Праведный, и конфликты первого поколения, и формирование ортодоксии, и последующая работа легенды. Именно поэтому книга имеет значение прежде всего как исследование происхождения и трансформации христианской памяти: она возвращает внимание к людям, которых канонические тексты никогда полностью не скрывали, но чья историческая роль оказалась значительно менее известной, чем можно было бы ожидать по древнейшим свидетельствам.

Вам нравится этот характер?