Allison - The Resurrection of Jesus: Apologetics, Polemics, History

Книга Дейла К. Эллисона-младшего «The Resurrection of Jesus: Apologetics, Criticism, History», опубликованная T&T Clark в 2021 году, представляет собой один из наиболее масштабных современных трудов о воскресении Иисуса, причем ее значение определяется не только объемом привлеченного материала, но и редкой интеллектуальной честностью автора, который отказывается превращать историческое исследование либо в триумфальную апологетику, либо в заранее победившую полемику против веры. Уже оглавление показывает, что перед нами не краткий трактат о «доказательствах воскресения», а широкая исследовательская панорама: Эллисон последовательно проходит от постановки проблемы и обзора возможных объяснений пасхальной веры к анализу ранних формул, явлений воскресшего Христа, преданий о погребении и пустой гробнице, затем расширяет поле за счет сравнительного материала о видениях, явлениях умерших, религиозных параллелях и, наконец, подвергает критике как апологетические, так и скептические аргументы, завершая труд размышлением о пределах исторического знания. Сам автор в предисловии подчеркивает, что книга выросла из его более ранних исследований, но была существенно переработана, расширена и заново продумана; поэтому это не повторение прежней позиции, а итог многолетнего диалога с источниками, критиками, апологетами, скептиками и собственными сомнениями автора.

Историко-богословский контекст книги задается спором, который в западной мысли особенно обострился после Просвещения. До XVIII века, как отмечает Эллисон, христианская традиция в ее православной, католической и протестантской формах в целом принимала новозаветные свидетельства о воскресении как исторически достоверные. Просвещенческий рационализм, подпитанный разочарованием в конфессиональных войнах, успехами механистической науки, картезианским сомнением и протестантской критикой католических чудес, радикально изменил интеллектуальный климат: чудо стало восприниматься не как действие Бога в истории, а как нарушение «законов природы», требующее либо отрицания, либо символического переосмысления. С тех пор вся дискуссия о воскресении Иисуса вращается вокруг двойной потребности: верующий стремится показать, что пасхальная вера имеет реальное основание в событии, а неверующий стремится рассказать иную историю происхождения этой веры, не прибегая к Божьему действию. Главная проблема, которую решает Эллисон, состоит не в том, чтобы предложить еще одно окончательное доказательство или окончательное опровержение, а в том, чтобы выяснить, что именно может и чего не может сказать историк, когда он сталкивается с источниками, утверждающими, что распятый Иисус был увиден живым и что его гробница оказалась пустой. Поэтому одна из наиболее характерных авторских формулировок — его определение книги как “exercise in the limits of historical criticism”: исследование воскресения становится для него не только исследованием раннехристианской традиции, но и испытанием самой историко-критической рациональности.

В первой главе Эллисон сразу разрушает ожидание читателя, привыкшего к жанру религиозной полемики. Он прямо говорит, что не является ни «энтузиастическим защитником веры», ни разрушителем библейской традиции; он верит, что ученики видели Иисуса, и остается христианином, но одновременно считает, что ни уверенные апологеты, ни уверенные отрицатели не способны сделать то, что часто обещают своим читателям. Эта методологическая установка чрезвычайно важна: Эллисон не отказывается от веры, но отказывается от насилия над данными ради веры; не принимает скептического натурализма как самоочевидной догмы, но не позволяет богословскому патриотизму подменить исторический анализ. Он описывает собственную внутреннюю многоголосость: в нем соседствуют молящийся христианин, строгий историк, скептик из «клуба не знаю» и человек, открытый к странным, аномальным, труднообъяснимым сторонам человеческого опыта. Отсюда возникает стиль всей книги: Эллисон не строит крепость, а исследует местность; не выдает вероятности за достоверность, но и не прячет сильные данные ради скептического спокойствия. Его знаменитый образ книги как “historical-critical stone” особенно выразителен: читатель, ищущий готового духовного хлеба, найдет здесь камень исторической критики, но этот камень не обязательно разрушителен для веры; напротив, он может стать средством очищения веры от поверхностных доказательств и интеллектуальной самозащиты.

Во второй главе автор предлагает карту основных объяснений пасхальной веры. Традиционная христианская позиция утверждает, что Бог действительно воскресил Иисуса, гробница опустела, а явления Воскресшего были объективными. Рядом с ней стоят различные натуралистические версии: гробница могла быть пуста по обычной причине, например из-за переноса тела, ошибки женщин или кражи; Иисус мог не умереть окончательно; ученики могли пережить галлюцинации или видения, вызванные горем, чувством вины и ожиданием оправдания Учителя; апостолы могли сознательно обмануть окружающих; пасхальная вера могла вырасти из предшествующих ожиданий страдающего и оправданного пророка; наконец, некоторые радикальные гипотезы растворяют Иисуса в мифе или предлагают эксцентричные сценарии вроде ускоренного разложения тела. Важно, что Эллисон не перечисляет эти варианты механически. Он показывает, что каждая версия пытается ответить на один и тот же вопрос: почему казнь Иисуса, которая должна была положить конец его движению, породила не распад, а убеждение, что Бог уже вмешался в эсхатологическую историю? Поэтому фраза “God raised Jesus from the dead” для Эллисона является не абстрактной догматической формулой, а исторически ранним исповеданием, требующим объяснения как феномен религиозной памяти, опыта и общинной идентичности.

В третьей главе Эллисон переходит к ранним формулам и исповеданиям. Его интересуют не поздние богословские разработки, а кратчайшие формы пасхальной веры: Бог воскресил Иисуса, Христос умер и был погребен, воскрес в третий день, явился Кифе, Двенадцати, Иакову, Павлу и другим. Здесь центральное место занимает 1 Кор 15:3–8, но автор не позволяет читателю превратить этот текст в единственный ключ ко всей традиции. Павел чрезвычайно важен как ранний свидетель, но он не дает полной картины: он почти ничего не говорит о женщинах у гроба, о деталях погребения, о характере явлений, о географии Пасхи. Эллисон показывает, что ранние формулы указывают на очень быстрое возникновение веры в воскресение: речь идет не о многовековом мифологическом развитии, а о чем-то, что произошло в самые первые дни или недели после распятия. При этом выражение «в третий день» помещается в еврейский библейский и литургический контекст: оно связано не только с хронологией, но и с языком Божьего спасительного вмешательства. Воскресение мыслится не как частное чудо, а как знак наступления последних времен, как эсхатологическое оправдание Иисуса и начало новой фазы Божьего действия.

Четвертая глава посвящена явлениям и христофаниям. Эллисон последовательно рассматривает предания о Марии Магдалине, Петре, Двенадцати, Фоме, учениках на пути в Эммаус, явлении у моря в Ин 21, пятистах братьях, Иакове, всех апостолах, вознесении, Стефане, Павле и Иоанне Патмосском. Его вывод трезв и потому ценен: источники одновременно слишком важны, чтобы их отбросить, и слишком фрагментарны, чтобы из них можно было построить уверенную реконструкцию. Особенно значима его критика своеобразного «павлианского фундаментализма», при котором 1 Кор 15 превращается в канон внутри канона и все остальные предания оцениваются лишь по степени соответствия Павлу. Эллисон напоминает, что Павел передает исповедальную схему, а не исчерпывающий протокол. Поэтому отсутствие у Павла Марии Магдалины не доказывает неисторичности ее роли, как и молчание о пустой гробнице не доказывает, что Павел ничего о ней не знал. В этой главе автор особенно хорошо демонстрирует, как историк должен работать с традицией: не гармонизировать все рассказы искусственно, но и не объявлять всякое расхождение доказательством вымысла.

Пятая и шестая главы образуют центр историко-критической части книги, поскольку касаются погребения и пустой гробницы. В главе о пятнице Эллисон анализирует предание о Иосифе Аримафейском и показывает, что скептические реконструкции, согласно которым тело Иисуса было брошено в общую могилу, оставлено на кресте или погребено неизвестным образом, часто опираются на чрезмерно уверенные обобщения о римской жестокости. Да, распятых могли не хоронить; да, казнь через распятие была публичным унижением; но иудейские обычаи погребения, приближение субботы, предписание Втор 21:22–23 и политическая гибкость Пилата делают погребение Иисуса в гробнице вполне возможным. Эллисон не превращает Иосифа в благочестивого героя поздней церковной легенды; напротив, он допускает, что тот мог действовать из соображений благочестия, чистоты земли или соблюдения закона, не будучи полноценным учеником. Но именно эта сдержанность усиливает историческую правдоподобность: традиция о названном члене совета, который заботится о теле казненного, не выглядит очевидной христианской выдумкой.

В главе о воскресном утре Эллисон рассматривает пустую гробницу как один из самых трудных узлов всей дискуссии. С одной стороны, рассказ Марка может быть литературно и богословски оформлен; ангельское истолкование, страх женщин, молчание, мотив камня и раннего утра — все это требует критического анализа. С другой стороны, предание о женщинах как первых свидетельницах, ранняя полемика о краже тела, отсутствие устойчивой традиции почитания места с телом Иисуса и связь погребения с воскресением в ранних формулах делают полное отрицание пустой гробницы не менее проблематичным. Эллисон склоняется к тому, что некоторые женщины действительно обнаружили гробницу пустой, но подчеркивает: пустая гробница сама по себе не является воскресением. Она требует интерпретации, а интерпретация зависит от явлений, Писания, памяти об Иисусе, эсхатологических ожиданий и веры в Божье действие. Именно здесь проявляется зрелость книги: автор не говорит, что пустая гробница «доказывает» воскресение, но и не позволяет скептику легко избавиться от нее как от поздней легенды.

Седьмая глава о воскресших святых в Мф 27:51–53 имеет особое методологическое значение. Эллисон считает этот эпизод исторически недостоверным: если бы множество святых действительно вышло из гробов и явилось многим в Иерусалиме, столь поразительное событие не осталось бы почти без следа в раннехристианской проповеди. Здесь он показывает, что евангельские тексты могут содержать апокалиптическую, богословски насыщенную, символическую наррацию, возникшую не через столетия, а сравнительно быстро. Но из этого не следует, что все пасхальные рассказы являются такой же фикцией. Значение главы в другом: она учит различать уровни традиции и признавать, что канонический статус текста не избавляет историка от необходимости задавать трудные вопросы. Для консервативного читателя это может быть болезненно, но именно такая честность делает дальнейшую защиту более вероятных элементов традиции убедительной.

Восьмая глава возвращает к вопросу о предшествующих ожиданиях учеников. Эллисон обсуждает гипотезу Рудольфа Пешa, согласно которой вера в воскресение могла возникнуть из пред-пасхальных представлений о страдающем и оправданном пророке или мученике. Автор не принимает радикальную форму этой гипотезы: сами ожидания не создают пасхальную веру без событий или переживаний, которые были истолкованы как явления Воскресшего. Однако он считает правильным сам вопрос. Ученики не были пустыми сосудами, в которые внезапно влилась новая идея; они жили в мире еврейской апокалиптики, ожидания воскресения мертвых, надежды на оправдание праведников, памяти о мучениках и пророках. Если бы воскресение не было мыслимой категорией в их религиозном языке, они не назвали бы пережитое воскресением. Но если бы не было каких-то послепятничных переживаний, они, вероятно, не применили бы эту категорию к Иисусу так быстро и решительно. Здесь Эллисон предлагает одну из своих наиболее сбалансированных идей: Пасха возникла из встречи события, опыта и интерпретирующей традиции.

Третья часть книги расширяет горизонт за пределы новозаветной экзегезы. В девятой и десятой главах Эллисон обращается к явлениям умерших, видениям, коллективным религиозным переживаниям и парапсихологической литературе. Для апологета это может показаться опасным: если существуют параллели к явлениям воскресшего Иисуса, не ослабляет ли это уникальность Пасхи? Для скептика это может показаться удобным: если люди видят умерших, значит, ученики просто пережили галлюцинации. Эллисон отвергает обе поспешности. Сравнительный материал показывает, что человеческий опыт богаче, чем допускает плоский рационализм, и что видения умерших не всегда принадлежат больным или суеверным людям. Но наличие параллелей не решает вопрос об онтологическом статусе явлений Иисуса. Оно лишь заставляет апологетов отказаться от утверждения, что пасхальные явления не имеют никаких аналогий, а скептиков — от уверенности, будто слово «видение» автоматически означает «ничего реального не произошло». Для Эллисона граница между «физическим» и «видимым», «объективным» и «субъективным» в древних религиозных текстах гораздо менее проста, чем в современных учебниках.

Одиннадцатая глава о сохраняющихся связях с умершими особенно интересна для пастырей и богословов, потому что Эллисон вводит в обсуждение воскресения психологию скорби. Он показывает, что смерть Иисуса была для учеников не только богословской проблемой, но и травматической потерей. После смерти значимого человека люди продолжают ощущать его присутствие, рассказывать о нем, переосмыслять его последние дни, испытывать вину, искать прощения, идеализировать память, испытывать гнев к виновным. В этом свете раннехристианская традиция о присутствии Христа, о прощении Петра, о страстях, о виновности властей и о продолжающейся жизни общины получает дополнительное человеческое измерение. Это не редукция воскресения к психологии, но напоминание, что Божье действие, если оно имело место, было воспринято людьми, переживавшими горе, страх, вину и надежду. Богословски это важно: вера апостолов не падает с неба в виде готовой догматики, а рождается в реальной ткани памяти, боли и общинного переживания.

Двенадцатая глава о тибетском «радужном теле» и другие сравнительные материалы могут показаться наиболее спорной частью книги. Эллисон рассматривает буддийские и иные религиозные рассказы об исчезновении или преображении тел святых, не для того чтобы уравнять их с воскресением Иисуса, а чтобы проверить христианскую привычку объявлять все чужие чудеса ложными, а свои — очевидными. Здесь проявляется его «фортеанская» сторона: он не хочет, чтобы мировоззрение заранее решало, какие свидетельства достойны внимания. В тринадцатой главе он подвергает критике идею, что явления Иисуса резко прекратились после сорока дней и потому принципиально отличаются от позднейших видений Христа. Книга Деяний сама содержит видения Стефана и Павла после вознесения, а история христианской мистики знает множество свидетельств о видении Иисуса. Поэтому простая цезура между «апостольскими объективными явлениями» и «поздними субъективными видениями» оказывается богословски удобной, но исторически проблематичной. Четырнадцатая глава о явлениях Марии в Зейтуне продолжает ту же мысль: массовое религиозное видение может иметь внешние, фотографируемые или коллективно воспринимаемые аспекты, но его интерпретация всегда зависит от культурного и религиозного контекста. Это помогает понять, почему одни и те же данные убеждают одних и оставляют равнодушными других.

Последняя часть книги имеет очищающее значение. В пятнадцатой главе Эллисон разбирает слабые апологетические аргументы. Он считает недостаточным довод от существования и успеха Церкви: великие религиозные движения могут иметь глубокие последствия, но из этого не следует истинность всех их основополагающих утверждений. Он критикует аргумент, будто распятие неизбежно уничтожило бы веру учеников, если бы воскресение не произошло: религиозные движения нередко переживают катастрофы через переинтерпретацию поражения. Он осторожен и в отношении аргумента о мученичестве апостолов: даже если некоторые умерли за свою веру, мученичество доказывает искренность, но не достоверность виденного; кроме того, предания о судьбах многих апостолов поздни и легендарны. Он не придает решающей силы переходу от субботы к воскресному дню, поскольку ранние данные о воскресном богослужении недостаточно ясны. Он также скептически относится к Туринской плащанице как к апологетическому доказательству: споры о ней настолько сложны и оспоримы, что строить на ней веру в воскресение методологически рискованно. Ценность этой главы для христианского читателя огромна: Эллисон не разрушает веру, а освобождает ее от плохих подпорок.

В шестнадцатой главе автор с той же строгостью разбирает слабые скептические аргументы. Простое утверждение, что чудеса невозможны, не является историческим аргументом, а представляет собой мировоззренческую посылку. Апелляция к Юму может быть философски значимой, но в конкретном историческом споре она легко превращается в круг: если чудо заранее исключено, то никакие данные не будут иметь значения. Эллисон признает, что противоречия между пасхальными рассказами реальны и подрывают наивную гармонизацию, но они не делают все свидетельства бесполезными; историки постоянно работают с противоречивыми источниками. Он также рассматривает аргумент о том, что Воскресший не явился врагам вроде Пилата или Каиафы. Но даже если бы кто-то из них пережил нечто странное, стал бы он это записывать, признавать, истолковывать в пользу христиан? Здесь Эллисон снова возвращает нас к социальной природе свидетельства: опыт не существует без рамки интерпретации, памяти, страха, статуса и языка.

Семнадцатая глава пытается сопоставить конкурирующие истории. Если принимать пустую гробницу и явления, натуралистическая версия должна объяснить оба факта вместе. Можно представить, что тело было перенесено или украдено неизвестными лицами, а ученики затем пережили видения, истолкованные в свете Писания и ожиданий. Такая реконструкция не невозможна, но она сталкивается с трудностями: требуется сочетание пустой гробницы, множественных индивидуальных и коллективных переживаний, обращения Павла, устойчивого убеждения в телесно-эсхатологическом оправдании Иисуса и быстрого формирования новой общинной идентичности. Традиционная христианская версия также выходит за пределы обычной исторической аналогии, но она, по мнению Эллисона, не является абсурдной или внутренне противоречивой. Здесь он особенно далек от полемического жанра: он не говорит, что скептическая история невозможна, и не говорит, что христианская история исторически принудительна. Он показывает, что обе требуют мировоззренческого участия читателя, потому что голые факты не организуют себя сами.

Восемнадцатая глава и «Coda» подводят итог всей книге. Эллисон критикует апологетические заявления о доказанности воскресения «вне разумного сомнения» или с почти математической достоверностью. Исторические данные важны, но они не обладают такой силой. С другой стороны, он отвергает и скептическую самоуверенность, будто естественное объяснение уже найдено или будто отрицание воскресения является единственно интеллектуально ответственным вариантом. Его формула “no coercive necessity” точно передает финальный вывод: историческое исследование может привести к серьезным вероятностям, устранить плохие аргументы, показать силу ранних свидетельств, но оно не способно принудить человека к пасхальной вере. Более того, воскресение не является изолированной богословской аксиомой, из которой автоматически выводятся канон, учение об искуплении, церковная структура, спор Афанасия и Ария, Filioque, крещение младенцев или оправдание верой. Оно имеет смысл внутри целой сети верований, практик, Писания, литургии и духовного опыта.

Особую богословскую значимость книги можно выразить так: Эллисон показывает, что воскресение Иисуса есть одновременно исторический вопрос, догматическое исповедание, экзистенциальная встреча, событие памяти и вызов эпистемологии. Он не позволяет богослову спрятаться от истории, но и не позволяет историку вообразить себя посредником всей истины. В финале он говорит, что религиозное знание требует не только наблюдения и логики, но и преобразованного восприятия; в евангельских рассказах люди видят Иисуса и не узнают Его, пока зрение не становится прозрением. Это не антиинтеллектуализм, а отказ от «детективного» понимания веры, будто Пасха есть загадка, которую нужно решить как преступление в романе. Историческая критика способна многое прояснить, но христианское исповедание «Христос воскрес» не является простым отчетом о результатах расследования; оно принадлежит литургии, молитве, общине и преображенной жизни.

Наибольшую пользу эта книга принесет нескольким категориям читателей. Пастыри найдут в ней образец честного разговора с сомнением: Эллисон показывает, что вера не обязана жить за счет плохих аргументов и не должна бояться трудных вопросов. Студенты богословия получат почти энциклопедическую карту современной дискуссии, причем не в виде сухого справочника, а как живое движение мысли от источников к методологии и обратно. Миряне, ищущие интеллектуально ответственной веры, смогут увидеть, что между фундаменталистской уверенностью и агрессивным скепсисом существует пространство зрелого христианского мышления. Специалисты по Новому Завету и истории ранней Церкви оценят широту библиографии, внимание к забытым авторам, аккуратность в обращении с гипотезами и редкую готовность пересматривать прежние выводы. Апологеты, если прочтут книгу внимательно, могут стать лучше: не слабее в вере, а честнее в аргументации. Скептики, если прочтут ее без предрешенного вывода, увидят, что натуралистическое объяснение Пасхи не так просто, как кажется в популярной полемике.

Сильнейшая сторона труда Эллисона заключается в его интеллектуальной аскезе. Он знает огромное количество литературы, но не подавляет читателя эрудицией ради демонстрации учености; его сноски и экскурсы служат одной цели — показать, как долго, сложно и неоднозначно обсуждалась каждая деталь. Он одинаково беспощаден к обеим сторонам: плохая апологетика для него так же неприемлема, как и плохой скепсис. Он умеет держать вместе несколько уровней анализа: раннехристианские формулы, евангельские нарративы, психологию скорби, сравнительное религиоведение, философию чуда, историю экзегезы и догматические последствия. Его главная добродетель — смирение перед предметом. Воскресение Иисуса для него действительно остается “maze of haunting conundrums”, но это не лабиринт без центра; скорее, это пространство, где историк должен идти медленно, не выдавая собственное желание за результат исследования.

Тем не менее книга имеет и слабые места. Ее широта иногда оборачивается размытостью: сравнительные материалы о явлениях умерших, тибетском радужном теле, позднейших видениях Христа и Зейтуне чрезвычайно интересны, но не каждый читатель согласится, что они помогают понять именно новозаветную Пасху, а не создают вокруг нее слишком широкую зону неопределенности. Эллисон сознательно открывает дверь для «аномального» опыта, но богословски не всегда достаточно различает феноменологическую похожесть и догматическую сущность. Христианское воскресение Иисуса — не просто случай исчезнувшего тела или посмертного явления; в Новом Завете оно связано с Израилем, мессианством, оправданием распятого, началом нового творения, победой над смертью и эсхатологическим судом. Эллисон знает это, но его историко-сравнительный метод иногда оставляет догматическое ядро как бы за пределами прямого рассмотрения. Кроме того, его подчеркнутая скромность может для некоторых читателей стать не только лекарством от самоуверенности, но и источником усталости: постоянное «вероятно», «возможно», «не исключено» дисциплинирует мысль, но иногда мешает увидеть, где автор все-таки считает данные достаточно сильными. Наконец, книга почти не строит мост от исторической вероятности к церковному исповеданию; она честно показывает, что этот мост не может быть чисто историческим, но оставляет пастырю и богослову задачу дальнейшего догматического осмысления.

И все же именно в этой незавершенности заключается достоинство труда. Эллисон написал не книгу, которая заменяет Пасху доказательством, и не книгу, которая растворяет Пасху в психологии. Он написал исследование, возвращающее читателя к серьезности вопроса. После него трудно повторять упрощенные лозунги: что воскресение «доказано» несколькими популярными аргументами; что пустая гробница ничего не значит; что видения обязательно являются галлюцинациями; что противоречия автоматически уничтожают историческое ядро; что вера может обойтись без истории; что история может исчерпать веру. Для богословского клуба эта книга особенно ценна как школа зрелого чтения: она учит не бояться фактов, не поклоняться методу, не презирать сомнение, не путать вероятность с исповеданием и не забывать, что христианская вера живет не только в архиве, но и в молитве, литургии, общине и преображенном восприятии реальности. Эллисон не дает последнего слова вместо Церкви, но помогает Церкви говорить о воскресении менее самодовольно, более ответственно и, возможно, более глубоко.