Данн - Зарождение христианства – Том 1

Первый том трехтомного проекта Джеймса Д. Г. Данна «Зарождение христианства» принадлежит к числу тех исследований исторического Иисуса, в которых собственно реконструкция жизни и служения Иисуса становится неотделимой от вопроса о том, каким образом вообще возможно историческое знание об Иисусе. Это существенно отличает «Вспоминая Иисуса» от обычной «жизни Иисуса». Данн не начинает с последовательного пересказа евангельских событий и не стремится сначала составить биографическую канву, а затем наполнить ее исторически вероятными деталями. Почти треть огромного тома занята предварительным выяснением того, что значит искать исторического Иисуса, какие методологические тупики пережил этот поиск, что представляют собой евангельские источники и каким образом память первых учеников превратилась в устойчивое, но живое предание. Из этого методологического решения вырастает центральная идея книги: историк достигает не некоего Иисуса, искусственно изолированного от реакции Его современников, а Иисуса, запечатлевшегося в памяти тех, на кого Его слова, поступки и личность произвели первоначальное воздействие. Уже во введении Данн формулирует исходную точку с почти программной лаконичностью: «Все началось с Иисуса». Для него это не благочестивая формула, а историческое утверждение, которое требуется объяснить: почему именно этот галилейский проповедник породил движение, пережившее Его казнь и превратившееся в христианство? Глава 1 помещает эту задачу внутрь значительно более широкого проекта истории христианских истоков. Данна интересует не только вопрос о том, что Иисус действительно говорил или делал, но и процесс, благодаря которому Его воздействие оказалось способным определять идентичность нескольких поколений последователей. Поэтому уже здесь он формулирует три крупных вопроса всего трехтомного замысла: что в самом Иисусе объясняет произведенное Им воздействие и Его распятие; как движение Иисуса вышло из матрицы иудаизма первого века; и в какой мере преимущественно языческое христианство второго века сохраняло идентичность с движением первого поколения. В первом томе непосредственно рассматривается первый вопрос, однако два последующих постоянно присутствуют на заднем плане. Благодаря этому Иисус не превращается в автономного религиозного гения, искусственно отделенного от истории Израиля или от дальнейшего формирования церкви. С самого начала книга нацелена на переходы: от Иисуса к преданию, от предания к Евангелиям, от Евангелий обратно к исторически значимому Иисусу, а затем от Него к возникновению христианства. Главы 2–6 образуют первую часть и представляют собой развернутую интеллектуальную историю поиска исторического Иисуса. Во второй главе Данн выделяет три постоянно переплетающихся измерения проблемы — веру, историю и герменевтику. Сам историк принадлежит к христианской традиции, и Данн не пытается скрыть эту принадлежность под маской недостижимой нейтральности. Но он столь же решительно отвергает возможность сделать веру заменой историческому исследованию. Христианское исповедание Иисуса само является историческим фактом, который нужно объяснить, а не препятствием, которое можно просто удалить. В этом уже присутствует характерная для книги попытка избежать двух симметричных редукций: догматическая уверенность не должна заранее решать исторические вопросы, но и исторический метод не должен заранее объявлять невозможным все то, что не помещается в мировоззренческую рамку исследователя. Третья глава возвращает происхождение исторического сознания гораздо дальше Просвещения — к Ренессансу и Реформации. Историческая филология, текстология, обращение к языкам оригинала и новое чувство дистанции между древностью и настоящим оказываются, по Данну, подлинными предпосылками современной библеистики. Реформационный принцип прямого смысла Писания также становится этапом исторической герменевтики: текст должен быть услышан в его собственном языке и контексте. Эта глава важна тем, что разрушает упрощенную конфессиональную схему, согласно которой историческая критика возникла исключительно как оружие Просвещения против веры. Историческое чтение Библии имело глубокие корни внутри самого западного христианства. Напряжение между верой и историей возникло не потому, что историческое исследование по природе антирелигиозно, а потому, что постепенно изменились его философские предпосылки. Глава 4, «Бегство от догмы», прослеживает именно эту трансформацию. От Реймаруса и Штрауса через либеральные «жизни Иисуса» к Швейцеру и последующим реконструкциям Данн показывает, как желание освободить исторического Иисуса от догматического Христа нередко приводило исследователя не к нейтральной истории, а к другому набору мировоззренческих допущений. Реймарус противопоставил намерения Иисуса вере учеников; Штраус сделал категорию мифа инструментом объяснения евангельских рассказов; либеральный протестантизм превратил Иисуса в великого религиозно-нравственного учителя; Швейцер разоблачил модернизацию Иисуса, вернув Его в напряженный эсхатологический мир первого века. Данн способен признавать реальный научный вклад авторов, с которыми принципиально не соглашается. Весьма характерна его формула: «критическая наука никогда не бывает в достаточной мере критичной, пока она с той же силой не становится самокритичной». Это одна из лучших методологических максим книги: никакой метод не получает иммунитета от критики только потому, что именует себя критическим. Пятая глава рассматривает противоположное движение — «бегство от истории». Келер, Бультман, постбультмановский «второй поиск», дискуссии о критериях аутентичности, «третий поиск» и постмодернистская критика показывают, почему вера и богословие в разные периоды пытались защитить себя от неопределенности исторических выводов. Особенно важно отношение Данна к Бультману. Он не сводит его наследие к скептицизму, но показывает, как разрыв между историческим Иисусом и керигматическим Христом делает историческое воздействие самого Иисуса богословски менее существенным, чем оно было для первых учеников. С другой стороны, Данн считает серьезным и постмодернистский вызов позитивистскому представлению об объективном историке, который якобы просто извлекает нейтральные факты из прошлого. Если старый поиск переоценивал способность метода устранить субъективность, реакция против него рискует сделать историческое знание вообще невозможным. Шестая глава становится конструктивным центром первой части. Данн предлагает не возвращение к позитивизму, а вариант критического реализма: прошлое действительно существовало независимо от исследователя, однако доступ к нему всегда опосредован свидетельствами, языком, перспективой и интерпретацией. История, герменевтика и вера поэтому должны не вытеснять друг друга, а вступать в постоянный диалог. Историческое исследование необходимо именно потому, что христианская вера делает утверждения о человеке, жившем, действовавшем и умершем в истории. Но история не способна превратить веру в доказанную теорему. Наиболее плодотворным здесь оказывается внимание Данна к «воздействию» Иисуса. Доступ к личности прошлого часто осуществляется через след, оставленный ею в других людях. Первоначальная вера учеников не просто заслоняет Иисуса; при критическом чтении она одновременно свидетельствует о силе того воздействия, которое требует исторического объяснения. Вторая часть переводит этот методологический аппарат к источникам. Глава 7 последовательно оценивает внешние свидетельства, ранние новозаветные упоминания, Марка, Q, Матфея и Луку, Евангелие от Фомы, Иоанна, другие евангелия и аграфы. Данн принимает значительную часть стандартной синоптической модели — приоритет Марка и использование Q, — но противится превращению источниковедения в археологию все более ранних письменных слоев, будто каждый новый слой автоматически приближает исследователя к Иисусу. Внехристианские свидетельства важны прежде всего как независимое подтверждение существования движения и отдельных базовых обстоятельств; Павел показывает, что знание об Иисусе присутствовало задолго до написания канонических Евангелий; синоптические источники остаются главным корпусом. Евангелие от Фомы рассматривается серьезно, но без той привилегии, которую ему иногда предоставляли сторонники радикальных реконструкций. Иоанн ценится осторожнее как непосредственный источник служения Иисуса, хотя Данн не считает его исторически бессодержательным. Глава 8 — наиболее оригинальная и влиятельная часть тома. Ее предметом является период между самим служением Иисуса и письменными Евангелиями, причем Данн считает ошибкой описывать этот период преимущественно по модели письменного копирования. Предание первоначально было устным, исполняемым и воспроизводимым в сообществах. Взаимодействуя с исследованиями устной традиции, Данн предлагает модель сравнительно устойчивого ядра и допустимой вариативности: воспоминания не передавались как стенограмма, но и не представляли собой бесконтрольное творчество общин. Рассказ мог меняться в деталях, сокращаться или расширяться, сохраняя узнаваемую идентичность. Именно поэтому вариативность синоптических параллелей для Данна не обязательно свидетельствует только о литературном редактировании. Его емкая формула гласит: «В устойчивых элементах мы видим идентичность традиции; в вариативности — ее жизненную силу». Это позволяет ему говорить о «живой традиции христианского памятования», которая способна сохранять первоначальное воздействие Иисуса, не превращаясь в механически точную запись. Девятая глава помещает это предание в исторический мир Иисуса. Данн подробно разбирает проблемы самого термина «иудаизм», многообразие и одновременно фундаментальное единство иудаизма Второго храма, галилейскую специфику, вопрос о синагогах и фарисеях, политическую реальность римского владычества и географию служения. Карты Галилеи, Самарии и Иудеи в конце главы визуально напоминают, насколько конкретным был этот мир. Главный принцип прост, но имеет далеко идущие последствия: Иисуса нужно понимать прежде всего как иудея первого века. Его споры о Торе, Храме, чистоте, грехе, Царстве и Израиле являются внутріиудейскими спорами, а не столкновением «христианства» с уже существующим «иудаизмом». При этом Данн не растворяет Иисуса в среде. Исторический контекст устанавливает горизонт возможного, но внутри этого горизонта остается вопрос об особом воздействии личности Иисуса. Глава 10 подводит методологический итог первых двух частей и формулирует тезис, который определяет остальную книгу: «Единственной реалистичной целью любого „поиска исторического Иисуса“ выступает Иисус в воспоминаниях». Это не означает, что память общины заменяет исторического Иисуса. Напротив, Данн утверждает причинную последовательность: Иисус произвел сильное впечатление на участников событий; это впечатление получило словесную форму; словесная форма стала воспроизводиться в устной традиции; традиция сохранилась в Евангелиях. Поэтому задача историка состоит не в бесконечном отслаивании позднейших элементов в надежде однажды встретить совершенно «неинтерпретированного» Иисуса, а в распознавании устойчивых мотивов и характерных особенностей традиции. На этой основе Данн получает довольно отчетливый общий профиль: галилейский иудей, связанный первоначально с Иоанном Крестителем, проповедник Царства, целитель и экзорцист, учитель афоризмов и притч, создатель круга учеников, пророческий критик, казненный в Иерусалиме. Третья часть применяет этот метод к самому служению. Глава 11 сознательно начинает не с Вифлеема, а с крещения Иоаннова. Рождественские повествования не предоставляют, по Данну, столь надежной исторической отправной точки, тогда как крещение Иисуса Иоанном и распятие образуют два наиболее твердо установленных полюса Его публичного служения. Анализ Иоанна Крестителя позволяет выявить одновременно преемственность и отличие: Иисус вышел из эсхатологического движения покаяния, однако постепенно сформировал собственный характер миссии. Рассказы о небесном гласе, помазании Духом и искушении Данн читает как богословски насыщенную память о значении начала служения, осторожно различая историческое событие, произведенное им воздействие и форму, которую позднее приобрело повествование. Даже там, где буквальная реконструкция невозможна, традиция свидетельствует о том, каким Иисус запомнился: человеком исключительной верности Божьему призванию, отвергавшим эффектные и компромиссные стратегии. Глава 12 посвящена центральному содержанию проповеди — Царству Божьему. Для Данна факт центральности Царства принадлежит к наименее спорным выводам исследования Иисуса. Более сложен вопрос, что именно означала basileia tou theou. Он отвергает простое противопоставление будущего и настоящего. Значительная часть традиции говорит о будущем Божьем царствовании, суде, перевороте и восстановлении; другая часть говорит о Царстве как уже проявляющемся в изгнании бесов, исцелениях, трапезах и призыве Иисуса. Вместо построения аккуратной эсхатологической схемы Данн обращает внимание на символическую и метафорическую силу языка Царства. Этот язык призван не столько передавать хронологический сценарий, сколько вызывать надежду, формировать восприятие настоящего и побуждать к ответу. Такое решение позволяет сохранить напряжение евангельских свидетельств, хотя оно одновременно оставляет читателю меньше систематической определенности, чем предлагают более жесткие реконструкции. Глава 13 спрашивает, к кому обращалась весть. Основным адресатом является Израиль: двенадцать учеников символически соотносятся с двенадцатью коленами, а большая часть миссии остается внутри Израиля. Однако восстановление Израиля у Иисуса приобретает характер, который разрушает привычные социальные границы. Нищие и нуждающиеся оказываются непосредственными получателями благой вести; «грешники» допускаются к открытому общению и трапезам; женщины занимают заметное место среди последователей; язычники не являются центром допасхальной миссии, но традиция содержит перспективу их участия в эсхатологическом благословении. Данн не пытается задним числом превратить земное служение Иисуса в полностью сформированную языческую миссию церкви. Именно эта сдержанность делает последующую экспансию христианства историческим вопросом, а не автоматически предрешенным продолжением. Глава 14 переводит внимание с адресатов к форме ученичества. Подданные Царя должны жить как дети Отца и ученики Иисуса. Данн рассматривает жажду праведности, любовь, прощение, переопределение семейных связей, открытые трапезы и жизнь в свете грядущего Царства. Характерно, что этические требования не превращаются у него в автономный «кодекс Иисуса». Они укоренены в богословии Царства и Божьего отцовства. Любовь к ближнему, милость и прощение представляют собой человеческое отражение Божьей инициативы. Открытое общение Иисуса становится не только социальной стратегией, но знамением Царства. Поэтому ученичество не есть просто согласие с учением: это новая практика жизни, в которой эсхатологическое будущее уже формирует настоящее. Четвертая часть ставит наиболее сложный вопрос — вопрос о личности и самосознании Иисуса. В главе 15 Данн сначала спрашивает, кем Его считали другие. Категории царственного Мессии, священнического Мессии, пророка, совершителя необычайных дел и учителя одна за другой проверяются по традиции. Его важный вывод состоит не в нахождении одного безупречного титула, а почти в обратном: Иисус не помещается естественно ни в одну готовую категорию. Мессианский язык оказывается сложным и часто связанным с последующей интерпретацией; образ пророка имеет более прочную допасхальную основу; чудотворная деятельность и экзорцизмы являются существенной частью памяти; учительский авторитет также неоспорим. Однако совокупность этих ролей создает впечатление необычной личной притязательности. Иисус не просто передает информацию о Боге — Его собственные действия становятся частью вести. В главе 16 Данн осторожно делает следующий шаг, пытаясь реконструировать собственное понимание Иисусом Своей роли. Он начинает с общего определения «эсхатологический представитель», потому что считает более точные титулы исторически труднее доказуемыми. Затем разбираются «Сын Божий» и особенно «Сын Человеческий» — одна из наиболее сложных проблем всего исследования. Данн не утверждает, что традиция позволяет построить психологию Иисуса или получить прямой доступ к Его внутреннему сознанию. Его аргумент вероятностный: характер устойчивого воздействия Иисуса предполагает, что Он осознавал Свою миссию как особую и непосредственно связанную с решающим действием Бога. Поэтому высокая послепасхальная христология не создается из абсолютного вакуума. В заключении книги эта мысль будет сформулирована еще точнее: «в традиции об Иисусе запечатлелось не только впечатление от слов и деяний Иисуса, но и впечатление от того, Кем Иисус был». Пятая часть рассматривает кульминацию миссии. Глава 17 начинается с исторически наиболее надежной точки — распятия при Понтии Пилате. Данн анализирует общую евангельскую традицию последней недели, вход в Иерусалим, действие в Храме, конфликт с властями, последнюю трапезу, арест и казнь. Центральный исторический вопрос — почему Иисус был казнен. Ответ связывает пророческий жест против Храма, мессианские или царственные оттенки Его деятельности и политическую опасность, которую римская власть могла увидеть в популярном проповеднике во время Пасхи. Далее Данн спрашивает, шел ли Иисус в Иерусалим сознательно навстречу смерти, предвидел ли ее и придавал ли ей спасительный смысл. Здесь его выводы заметно осторожнее конфессиональной догматики: он не считает возможным исторически доказать все позднейшие формулы искупления как эксплицитное самопонимание Иисуса. Однако образы чаши, крещения, нового завета и ожидаемого оправдания позволяют предполагать, что Иисус связывал собственную судьбу с кульминацией Божьего замысла о Царстве. Глава 18 сознательно не завершает «исторического Иисуса» смертью. Данн прекрасно понимает методологическую проблему: воскресение как действие Бога не является обычным событием, которое исторический метод может наблюдать или воспроизводить. Поэтому он сосредоточивается на исторически исследуемых данных — традиции пустой гробницы, рассказах о явлениях Воскресшего, ранних формулах и самом возникновении убеждения, что Иисус воскрес. Его вопрос не просто «может ли историк доказать воскресение?», а «почему именно категория воскресения стала первоначальным способом выразить опыт учеников?» Он отвергает возможность свести ее к произвольной поздней метафоре, но и отказывается превращать исторический аргумент в доказательство сверхъестественного события. В конце главы воскресение названо «парадигмой надежды»: историк способен исследовать возникновение и содержание веры учеников и признать, что без пережитого ими убеждения в Божьем оправдании Иисуса дальнейшая история христианства остается необъясненной. Глава 19 возвращает читателя к названию книги и собирает всю аргументацию воедино. Данн вновь отвергает мечту найти Иисуса как чистый объект, полностью отделенный от свидетельств тех, кто Его встретил. Память учеников является не досадной преградой между нами и «настоящим Иисусом», а исторически необходимым местом, где сохранилось произведенное Им воздействие. Первоначальный формирующий импульс традиции, согласно Данну, связан не прежде всего с послепасхальным богословским творчеством и не с длительной эволюцией церковных нужд, а с самим служением Иисуса. Пасхальная вера неизбежно прояснила и расширила допасхальные впечатления, но не создала их из ничего. Именно поэтому между Иисусом, традицией об Иисусе и последующим христианством существует реальная преемственность, хотя эта преемственность не тождественна неизменности. Сильнейшая сторона исследования — сочетание необыкновенного охвата с устойчивой методологической дисциплиной. Данн способен обсуждать Ренессанс, Реймаруса, Штрауса, Швейцера и Бультмана, переходить к социологии знания и постмодернистской герменевтике, затем к Марку, Q и Фоме, антропологии устного предания, иудаизму Второго храма, эсхатологии, христологии и воскресению, не теряя основной вопрос. Огромный научный аппарат не является декоративным: сноски постоянно показывают альтернативные позиции, пределы собственного вывода и степень консенсуса. Автор редко маскирует вероятностный вывод языком уверенности. Для студентов это особенно полезно: книга демонстрирует не только результаты библеистики, но сам способ ответственного научного аргументирования — различение данных, модели и вывода. Не менее значима богословская уравновешенность книги. Данн пишет как христианский исследователь, но не использует исповедание веры для сокращения исторической работы. В то же время он сопротивляется методам, которые заранее определяют, каким Иисус «не мог» быть. Это делает том особенно ценным для евангельского читателя, готового к серьезному взаимодействию с историко-критической наукой. Данн не обещает простых апологетических решений. Иногда его выводы будут казаться чрезмерно осторожными; иногда его оценка отдельных евангельских традиций расходится с более традиционным взглядом на историческую достоверность. Но сам способ постановки вопроса заставляет богословие работать тщательнее, а не отступать из публичного пространства исторической аргументации. Книга особенно полезна преподавателям и студентам Нового Завета как широкая карта исследований Иисуса и одновременно как самостоятельная методологическая программа. Библеист найдет здесь подробнейшую работу с синоптическим материалом; историк раннего христианства — объяснение перехода от личности Иисуса к памяти общин; богослов — серьезное размышление о связи истории и веры; пастор — богатый материал для понимания Царства, ученичества, молитвы, общения, смерти и воскресения Иисуса. Для подготовленного мирянина том также исключительно ценен, хотя его масштаб, многотысячные примечания и постоянный диалог с научной литературой требуют медленного чтения. Это не справочник быстрых ответов и не популярная биография; книга вознаграждает того, кто готов проследить ход аргумента от методологии до экзегезы. Главное методологическое новшество Данна одновременно является главным предметом возможной критики. Модель неформальной контролируемой устной традиции очень хорошо объясняет одновременное присутствие устойчивости и вариативности в синоптическом материале, однако конкретный механизм передачи почти неизбежно приходится реконструировать косвенно. Мы располагаем письменными Евангелиями, а не аудиозаписями ранних устных исполнений. Поэтому одна и та же синоптическая вариативность иногда может быть объяснена как устным исполнением, так и литературным использованием источников и редакторской деятельностью. Данн признает вероятностный характер своей модели, но временами ее объяснительная сила становится настолько широкой, что возникает вопрос, какие данные могли бы ее опровергнуть. Читателю следует различать очень убедительную общую мысль — устная фаза действительно должна приниматься всерьез — и более конкретные реконструкции характера этой фазы, которые неизбежно остаются гипотетическими. Вторая область для дискуссии — зависимость ряда выводов от традиционной синоптической модели. Приоритет Марка и Q используются достаточно уверенно, хотя Данн как раз призывает отказаться от слишком узкой литературной парадигмы. Между этими двумя установками иногда возникает напряжение: если устная традиция продолжала свободно циркулировать параллельно письменным источникам, определить конкретную литературную генеалогию отдельных параллелей становится еще сложнее. Похожий вопрос возникает относительно Иоанна. Данн справедливо учитывает своеобразный богословский характер Четвертого Евангелия, но читатель, считающий его более непосредственным историческим свидетелем, неизбежно будет спорить с тем, насколько небольшой вес оно получает при реконструкции основных линий служения и самосознания Иисуса. Третье ограничение связано с самым достоинством книги — ее осторожностью. Данн особенно силен там, где показывает, что несколько конкурирующих объяснений остаются возможными. Но последовательное накопление оговорок иногда приводит к тому, что крупные богословские вопросы завершаются сравнительно скромными историческими результатами. Это особенно заметно в вопросах самосознания Иисуса, значения Его смерти и воскресения. Конфессиональный читатель может почувствовать разрыв между богатством новозаветного свидетельства и минималистичностью того, что историк разрешает себе утверждать с высокой вероятностью. С другой стороны, именно здесь важно не требовать от исторического метода того, чего Данн сознательно ему не поручает: он не пытается заменить богословие историей, а стремится установить, какие исторические основания лежат под последующим богословским исповеданием. Наконец, оригинальный труд вышел в 2003 году, и потому его статус следует понимать правильно: перед нами монументальный синтез научной дискуссии на рубеже XX–XXI веков, а не последняя точка всех последующих исследований. Это особенно важно применительно к памяти, устности, социальному формированию традиции и новым оценкам Евангелий. Но возраст книги не превращает ее в простой памятник определенному этапу библеистики. Ее главные вопросы не устарели: каким образом свидетельство одновременно интерпретирует и сохраняет событие; возможно ли критическое историческое знание без иллюзии абсолютной нейтральности; насколько ранняя христианская вера является препятствием, а насколько свидетельством исторического воздействия Иисуса; как различать преемственность и развитие внутри предания. Именно благодаря этим вопросам книга продолжает заставлять читателя уточнять собственную методологию. Итоговая ценность «Вспоминая Иисуса» заключается в том, что Данн предлагает альтернативу как наивной гармонизации Евангелий, так и скептическому расчленению традиции до почти полного исчезновения ее исторического референта. Его Иисус глубоко укоренен в иудаизме, провозглашает Божье Царство, призывает Израиль к обновлению, принимает отверженных, исцеляет и изгоняет бесов, формирует учеников, действует с необычайным пророческим авторитетом, идет в Иерусалим, оказывается распят и становится центром неожиданной веры в воскресение. Не каждая деталь этой картины обладает одинаковой степенью исторической вероятности, но Данн убежден, что общий образ не растворяется в неопределенности. Более того, именно этот образ объясняет, почему память об Иисусе сохранилась и стала формирующей силой христианской идентичности. В финале его исторический проект почти незаметно возвращается к богословской цели: не добыть набор изолированных «аутентичных» фрагментов, а услышать целостную традицию. «Короче говоря, через традицию об Иисусе тот, кто стремится стать Его учеником, по-прежнему слышит и встречает Иисуса». В этом соединении тщательной исторической критики с убеждением, что исторически опосредованная память все же способна передать реальное воздействие личности Иисуса, заключается и главный тезис тома, и причина его высокой научной и богословской значимости.