Дончев-Глогов - Бытие и учение богомилов

«Бытие и учение богомилов» занимает необычное место на пересечении истории религий, социальной утопии, эзотерической космологии и болгарского национального самосознания. Перед читателем не академическая монография о богомильстве в современном значении этого слова и не публикация достоверно атрибутированного средневекового памятника, а авторская реконструкция, претендующая на передачу древнего тайного учения. Антон Илиев Дончев, выступавший под именем Антон Глогов и обозначенный в русском издании как А. И. Дончев-Глогов, сообщает, что основу труда составили две апокрифические книги, принадлежавшие его деду Данцо Глогову: одна якобы была записана глаголицей, другая — турецкими буквами. После смерти деда рукописи стали недоступны, и автор восстанавливал их содержание по памяти, одновременно сопоставляя услышанное с «Беседой против богомилов» пресвитера Козмы и другими известными ему материалами. Уже это обстоятельство определяет особый статус книги. Дончев-Глогов не скрывает промежуточного, восстановительного характера своего труда и замечает: «Предоставляю читателю право воспринимать оное либо как бытописание, либо как любомудрие, или даже как изящную словесность». Подобная формула оказывается методологически точнее некоторых более уверенных заявлений издателей, поскольку признаёт, что перед нами текст, балансирующий между предполагаемым преданием, философской системой и художественно-мифологическим сочинением.

Русское издание 2026 года само является многослойным историко-редакционным произведением. Переводчик Свабуно не ограничился воспроизведением одного болгарского издания, а объединил редакции 1935 и 1943 годов, причём последняя содержит дополнительные главы и более развёрнутый материал. Перед основным текстом помещены издательские уведомления разных лет, отзывы представителей католической и европейской учёной среды, а также пояснение русского переводчика. Эти документы показывают, как менялось восприятие книги: от национально-романтического прославления богомилов как предтеч европейской Реформации и демократии до её включения в круг болгарской эзотерики, учения Петра Дынова и различных неоязыческих реконструкций. Издание оформлено в подчёркнуто архаизирующем стиле: обложка воспроизводит орнаментальные мотивы, внутри приведены изображения прежних изданий, богомильского знака, предполагаемой часовни и средневековой проповеди. Визуальное решение удачно передаёт атмосферу тайного рукописного предания, но одновременно способствует стиранию границы между исторически засвидетельствованным материалом и поздней стилизацией. Читателю поэтому важно постоянно различать авторский текст первой половины XX века, издательские комментарии последующих десятилетий и новые приложения, написанные уже специально для русского издания.

Предваряющее основные части «Бытописание богомильства» задаёт общую концепцию труда. Богомил изображён не просто священником или ересиархом, но царским законоведом, учёным и представителем знатного рода, который отказался от своего положения ради угнетённых селян. Социальный конфликт между боярами и зависимым крестьянством становится у Дончева-Глогова главной причиной возникновения богомильства. Христинство, принятое царской властью, истолковывается как религия господ, тогда как древнее общинное устройство болгар — как воплощение равенства, совместного труда и общего пользования плодами земли. Богомил якобы соединяет космологическое знание о двух силах с программой освобождения рабов и тем самым создаёт универсальное учение, предназначенное всему человечеству. Его красное одеяние толкуется как добровольное принятие участи осуждённого на смерть раба, а проповедь — как вызов не только церковной иерархии, но и всему сословному строю. Центральный общественный тезис выражен словами: «Община есть та движущая сила, которая превратит человека-зверя во вторую, после Солнца, творческую силу». В этой фразе уже заключена вся логика произведения: космос, этика и общественный строй рассматриваются как разные уровни одного противостояния созидания и разрушения.

Дальнейшие разделы «Бытописания» описывают распространение движения через Боснию, Далмацию и Северную Италию во Францию, связывают богомилов с патаренами, катарами, альбигойцами, вальденсами, гуситами и даже позднейшей Реформацией. В этой исторической картине богомильство становится едва ли не главным источником европейской религиозной свободы и республиканского общественного устройства. Автор рассказывает о храмах, молитвах, магах, знаке из двух пересекающихся эллипсов и десяти заповедях проповедникам. Особое значение имеет утверждение, что богомилы называли себя «общиарами», то есть общинниками, а потому их подлинная сущность была не догматически христианской, а общественнической. В десяти заповедях магов отрицается традиционное представление о богомилах как поклонниках Сатанаила, однако одновременно утверждается радикальная двойственность Силы Творения и Силы Разрушения. Рай и ад переносятся с небес на землю: «Ад — это человечество при господах и рабах, а Рай — всечеловеческое общинное устройство». Тем самым религиозная эсхатология превращается в социальную: окончательное спасение означает не воскресение мёртвых и не преображение творения Богом, а установление земного бесклассового общества.

Первая часть основного учения представляет космогонию, разделённую на шесть глав и тридцать шесть ступеней. Каждая ступень начинается неизменной формулой: «Началом была мёртвая Точка, а первоначальны были лишь Сила Творения и Сила Разрушения». Мёртвая Точка обозначает состояние до бытия, в котором две противоположные силы заключены вместе. Сила Творения, побуждаемая желанием создавать, разрывает первоначальную неподвижность и начинает переход от небытия к бытию. Первым творением становится тело, понимаемое не как человеческая плоть, а как сама материальная определённость. Из сгущённого дыхания творческой силы возникает Земля; затем создаются Солнце, Луна и звёзды. Солнце получает особый статус наиболее совершенного вместилища творческой энергии и становится центром Вселенной. Луна и звёзды оказываются следствием не вполне удавшихся попыток сотворить второе солнце, которым препятствовала Сила Разрушения. Уже в первой главе заметно, что мифология Дончева-Глогова строится не на всемогуществе творца, а на ограниченности и постепенном истощении Силы Творения. Космос возникает в условиях борьбы, нехватки и компромисса, поэтому несовершенство мира не является позднейшей случайностью, но присутствует в самом процессе его формирования.

Во второй главе устанавливается порядок движения небесных тел. Земля обращается вокруг Солнца, Луна — вокруг Земли, а Солнце объявляется средоточием Вселенной и заместителем ослабевающей Силы Творения. После устроения небесного порядка повествование переходит к воде, воздуху, растениям и животным. Вода возникает из слёз творческой силы, пролитых над изуродованной Землёй; воздух — из её свободного дыхания; зелень и деревья — из радости, которую она желает воплотить в цвете и росте. Появление животных осложняет космогонию. Первого зверя Сила Творения создаёт по совету Силы Разрушения, поэтому в движущуюся жизнь с самого начала входит неистовство. Птицы возникают из листьев, оживлённых дыханием, рыбы — из серебристых корней, брошенных в воду, а сухопутные животные — из частей земной тверди. Здесь особенно заметен фольклорный характер повествования: абстрактные силы действуют как мифологические персонажи, разговаривают, испытывают радость, зависть, печаль и хитрость. Одновременно природные явления получают нравственную оценку: движение может быть творческим, но может нести и разрушительное безумие.

Третья глава содержит самую оригинальную и спорную часть антропологии книги. Первым человеческим существом объявляется женщина. Сила Творения создаёт её из белой глины и воды, вкладывает в неё красоту Солнца, чистоту воды, синеву воздуха, любовь и способность укрощать животных. Женщина становится последним и высшим непосредственным творением созидательной силы, тогда как мужчина возникает позднее как замысел Силы Разрушения. Он составлен из частей свирепых животных и оживлён их дыханием. Такое переворачивание библейской последовательности позволяет автору представить женское начало как первичное, творческое и миротворческое, а мужское — как производное, звериное и агрессивное. Женщина сообщает животным половую дифференциацию, вызывает цветение растений и превращает первоначально бесполый мир в пространство размножения и обновления. Однако одиночество рождает в ней желание противоположного пола, чем пользуется Сила Разрушения. Встреча женщины с мужчиной становится не гармоничным соединением, а началом трагедии, в которой влечение, страх, насилие и кровь неразрывно соединяются.

Четвёртая глава разворачивает своеобразный миф о грехопадении. Первая кровь проливается после укуса, нанесённого мужчиной женщине; вслед за этим мужчина получает сознание, а женщина теряет первоначальную чистоту и становится «женой». Их примирение и телесное соединение сопровождаются мировой бурей, дождём и скорбью природы. Первой молитвой объявляется молитва женщины, которая воспринимает природную катастрофу как осуждение своего поступка. После продолжительных страданий она рождает ребёнка, и именно рождение становится частичным искуплением: Сила Творения, потерпев поражение в отдельной женщине, продолжает себя в потомстве. Дети наследуют одновременно красоту матери и силу отца, но уже являются «полусилами», смешением творческого и разрушительного начал. Завершает главу появление смерти. Первая женщина умирает после повторяющихся рождений, а вслед за ней из тоски умирает первый мужчина. Так индивидуальная вечность оказывается утраченной, но сохраняется вечность человечества как непрерывности поколений. Рождение и смерть образуют круг, в котором созидание побеждает разрушение не сохранением личности, а продолжением рода.

Пятая глава выводит из смерти происхождение религии. Дети и мужчина ожидают пробуждения умершей женщины, а после исчезновения её тела предполагают, что она продолжает существовать в другом месте. Так появляется вера в загробную жизнь. Тоска мужчины порождает желание смерти как пути к возлюбленной. Затем индивидуальное бессмертие заменяется бессмертием человечества: смертные мужчины и женщины через рождение создают вечный человеческий род. Поклонение Солнцу, воде, воздуху и другим природным силам объясняется зависимостью человека от них, а идолопоклонство понимается как первоначальная попытка почтить рассеянные проявления Силы Творения. В то же время нарастающая животная природа человека проявляется в мясоедении, убийстве животных и даже потомства. История религии предстает здесь не как последовательное откровение Бога человеку, а как ряд ошибочных объяснений смерти и природы, возникающих в условиях утраты первоначального знания.

Шестая глава переводит антропологический миф в философию истории. Размножившиеся люди разделяются на племена и народы, различие языков превращается во вражду, а войны становятся самым явным действием Силы Разрушения. Честь, слава и победа истолковываются как маски разрушительного начала. Религиозное многообразие также рассматривается исключительно отрицательно: разные веры и суеверия дробят человечество и препятствуют его единству. В этой последовательности появляется ЙЕ-ШО, то есть Иисус, изображённый как человековдохновитель, стремившийся познать истину, но убитый окружающими; позднейшие последователи будто бы исказили его учение. Христианство, признающее кесаря и наставляющее рабов к покорности, оценивается как недостаточный и в конечном счёте ложный путь. После разделения человечества на господ и рабов возникает Богомил, который узнаёт тайну происхождения мира от самой Смерти и обращает её в учение о равенстве. Он становится последним победителем Силы Разрушения, поскольку предлагает объединить человечество в одну общину, способную занять место второй после Солнца творческой силы.

Вторая часть переводит миф в подробный нормативный кодекс. Первая глава посвящена месяцеслову, труду, праздникам, храмам и служителям. Год разделён на десять месяцев по тридцать шесть дней и пять «мёртвых дней»; каждый четвёртый год добавляется шестой день, посвящённый умилостивлению Силы Разрушения. Неделя заменена шестицей из пяти рабочих и одного праздничного дня. Эта схема повторяет устройство первой части: шесть глав, тридцать шесть ступеней, пять дней созидания и день покоя. Месяцы связываются с Землёй, Водой, Солнцем, Зачатием, Трудом, Жаром, Плодом, увяданием, Обменом и Весельем. Главная этическая формула звучит предельно ясно: «Творчество есть труд». Всякий взрослый обязан трудиться на общую пользу; дети соединяют обучение письму с освоением ремесла; произведённые блага распределяются по потребности, а излишки обмениваются между общинами. Деньги отвергаются как орудие царей и господ, мерой стоимости становится пшеница. Храмы лишены икон и украшений, служители могут быть мужчинами или женщинами, но обязаны соблюдать безбрачие. Наряду с внешней простотой устанавливается суровая дисциплина: возражающий проповеднику считается носителем разрушительной силы и может быть приговорён к смерти от голода.

Вторая глава регулирует рождение, погребение, семью, устройство общины и наказания. Новорождённый принадлежит прежде всего общине и воспринимается как торжество Силы Творения. Имя даётся в доме родителей, ребёнка показывают Солнцу, а отец клянётся заботиться о нём. Смерть рассматривается как поражение тела, но не духа, который должен вселиться в будущего младенца. Погребение совершается без священнослужителя; скорбь запрещена, поскольку она признаётся проявлением разрушения. Семья создаётся личным заявлением мужчины и женщины перед старейшиной и может быть расторгнута после исчезновения взаимной любви. Частная собственность отсутствует, воспитание детей является общим делом, а управление строится снизу вверх: местные старейшины избираются мужчинами и женщинами, затем образуют племенные и народные собрания, а те избирают всеземного первостарейшину. На поверхности это напоминает федеративную демократию, однако она соединена с жёстким идеологическим контролем. Неверие в космогонию общины, публичное несогласие, нарушение половых правил, мясоедение, пьянство и проповедь иного учения караются заключением, изгнанием или голодной смертью.

Третья глава продолжает разработку повседневной этики. Запрет мясоедения основан на убеждении, что убийство животных пробуждает в человеке зверя и подготавливает насилие против ближних. Вино и другие опьяняющие средства исключаются, поскольку подлинное веселье должно возникать из природы, любви, детей, труда и храмовой проповеди. Особенно необычно учение о скорби: продолжительное горе объявляется заразным присутствием Силы Разрушения, поэтому скорбящий подлежит изоляции. Под подозрение попадают даже песни, вызывающие уныние. Столь же опасным признаётся человеческое «Я». Индивидуальность допустима только как творческий дар на пользу общины; открытое заявление о несогласии с общим учением может караться смертью. Собственность выводится из первого мужского слова «моя», обращённого к женщине, и понимается как основа войн, рабства и насилия. Женщина вновь называется преимущественным носителем Силы Творения, но её предназначение почти целиком связывается с материнством. Умышленный отказ от рождения и прерывание беременности объявляются тяжкими преступлениями. Так возвышение женщины до космического принципа соединяется с её жёстким подчинением репродуктивной функции.

Четвёртая глава разворачивает проект всемирной общины. Местные поселения, племенные и народные союзы должны завершиться единым земным управлением, подобным Солнцу как центру небесного порядка. Всечеловеческий первостарейшина действует вместе с советом учёных мужчин и женщин, организует обмен, дороги, перемещение товаров и общее развитие. Рядом с ним находится первосвященник, подчинённый светскому старейшине и отвечающий за единообразное толкование учения. Общины обязаны проповедовать среди «противообщин», поднимать рабов на восстание и при необходимости вести освободительные войны. Автор признаёт войну проявлением Силы Разрушения, но оправдывает её как последнее средство достижения вечного мира. В результате пацифистский идеал превращается в революционную доктрину: ради уничтожения царств, господ и частной собственности разрешается вооружённое насилие вплоть до готовности умереть всем до последнего. Этот парадокс особенно важен для понимания книги: противостояние разрушению постоянно воспроизводит разрушительные методы, а стремление к абсолютному единству делает всякое внешнее общество потенциальным врагом.

Пятая глава обращена к совершенству человека. Индивидуальная смертность противопоставляется вечности творческого духа, который продолжает себя в рождениях, труде и общине. Невинность до совершеннолетия должна дать юноше и девушке возможность сначала обрести духовное единство, а священнослужителям предписывается пожизненное бесполие. Видимое тело смертно, тогда как невидимый творческий дух объявляется единым, вездесущим и почти космическим. Человек становится подлинным человеком лишь тогда, когда полностью посвящает себя общему творчеству; в противном случае он остаётся «получеловеком» или животным. Женская красота истолковывается как остаток первоначальной духовной красоты, повреждённой плотью. Завершает главу крайне суровое положение о «лишнем человеке»: всякий, кто перестал творить и утратил полезность для общины, фактически выпадает из вечности. Человеческое достоинство здесь зависит не от самого факта личности, а от производительной и общественной функции, что придаёт гуманистической риторике книги тревожный утилитарный оттенок.

Последняя глава рассматривает происхождение богов и завершение человеческой истории. Первые божества объявляются отражениями разрушительной природы мужчины; карающий Бог, покровитель господ и властей, есть созданный людьми образ Силы Разрушения. Иные религии не признаются частичным поиском истины, а оцениваются как инструменты господства и самоистребления. «Отрицание» человека человеком, мужчины женщиной или одного учения другим считается особым грехом, хотя сама община строит свою идентичность на отрицании всех альтернативных систем. Наиболее светлым образом главы становится Бог-дитя. Ребёнок воплощает невинность, творческое обновление и надежду женщины; в нём Сила Творения возвращается после каждого поражения. Конечной целью становится общество, в котором мужчины и женщины очищены до детской невинности, собственность исчезла, все религии и царства упразднены, а единственным богом остаётся идеализированное человечество, объединённое любовью, равенством и творчеством. Это уже не средневековая эсхатология, а религиозно окрашенная антропократическая утопия.

Приложения существенно меняют восприятие основного текста. В статье «Богомильство и гностицизм» система Дончева-Глогова сопоставляется с гностической моделью Плеромы, Демиурга и архонтов. Автор приложения справедливо замечает сходство двойственной космологии, однако предлагает спорное отождествление Силы Творения с гностическим Демиургом и предполагает существование тайного учения для магов, не подтверждённого самим основным текстом. «От общинии к Белому Братству» показывает, как Пётр Дынов включал богомилов в универсальную эзотерическую традицию, связывая их с ессеями, орфиками, герметистами и розенкрейцерами. Другие приложения обсуждают календарь, предполагаемые булгарские божества и замену божественных имён описательными формулами. Особенно важно отделять от исторического корпуса «Отречённое чтение» — современную литературно-оккультную инверсию учения, подписанную «Тенью». Она превращает Силу Разрушения в освободительницу, прославляет индивидуальную власть, собственность, мясоедение, жертвоприношения и насилие. Это эффектный художественный эксперимент, но его помещение в один том с претендующим на историчность текстом усиливает жанровую неопределённость издания.

Сильнейшая сторона книги заключается в необыкновенной внутренней цельности её символического мира. Формула двух сил повторяется на каждой ступени и в каждой точке, связывая происхождение космоса, различие полов, смерть, труд, собственность, религию и политическую власть. Даже когда отдельные построения представляются фантастическими, читатель видит последовательную попытку вывести все формы зла из одного принципа разъединения, а все формы добра — из созидания, взаимности и общего труда. Автор умеет превращать отвлечённые социальные идеи в яркие мифологические образы: вода становится слезами творческой силы, женщина — итогом красоты мира, Солнце — небесным прообразом общины, ребёнок — богом невинности, а частная собственность рождается из притяжательного местоимения. Такая образность обеспечивает тексту литературную энергию, благодаря которой он действительно может восприниматься как «изящная словесность», даже когда его исторические притязания вызывают сомнение.

Не менее значима социальная направленность труда. Дончев-Глогов предлагает читать богомильство не только как догматическую ересь, но как протест против рабства, имущественного неравенства и сакрализации власти. Он подчёркивает достоинство труда, необходимость женского участия в управлении, выборность старейшин, общую ответственность за детей, заботу о больных и запрет превращать другого человека в собственность. Для своего времени многие из этих положений звучали смело и позволяли связать средневековое движение с современными автору поисками справедливого общества. Важен и отказ от изображения зла как самостоятельного человекоподобного демона: Сила Разрушения проявляется в конкретных формах войны, эксплуатации, насилия, пьянства и властолюбия. Благодаря этому мифологическая система приобретает этическую практичность и побуждает читателя искать разрушительное начало не только во внешнем враге, но и в повседневных отношениях.

Однако богословская оценка книги должна быть предельно ясной. Изложенная в ней система несовместима с основными положениями исторического христианства. Здесь отсутствует вера в единого личного Творца, свободно созидающего мир из любви; вместо Него действуют ограниченные безличные силы. Мир возникает не как благое творение, повреждённое грехом, а как результат борьбы и ослабления. Человек не сотворён по образу Божию, а представляет смесь творческого и звериного начал. Иисус Христос лишён уникального богосыновства, воплощения, искупительной смерти и воскресения; Его учение оценивается как недостаточное из-за признания кесаря и непротивления социальной власти. Спасение достигается не благодатью, примирением с Богом и воскресением личности, а трудом, дисциплиной и растворением индивидуального «Я» во всемирной общине. Для христианского богословия это не альтернативное выражение Евангелия, а самостоятельная синкретическая религиозно-политическая система, использующая отдельные христианские имена и образы при радикальном изменении их содержания.

Историческая сторона труда ещё более уязвима. Авторские сведения о рукописях невозможно проверить: оригиналы не представлены, обстоятельства их исчезновения не документированы, описания письма и датировки крайне общи. Восстановление сложной системы из семидесяти двух строго организованных ступеней и точек по детским воспоминаниям о чтении деда вызывает закономерное недоверие. В текст легко распознаются понятия, близкие социальным и политическим дискуссиям XIX–XX веков: всемирная федерация, пятилетние выборные сроки, равное голосование мужчин и женщин, организованная система советов, производственный обмен и идеологически мотивированные освободительные войны. Это не доказывает полной вымышленности произведения, но требует рассматривать его прежде всего как модерную реконструкцию богомильства. Столь же осторожно следует относиться к прямому выведению катаров, вальденсов, гуситов, протестантов и современной демократии из одного болгарского движения. Подобные связи могут обсуждаться как история влияний и типологических сходств, но в книге они чаще провозглашаются, чем доказываются.

Внутренняя этика учения также полна противоречий. Автор прославляет свободу от господства, но создаёт общество, где публичное несогласие карается голодной смертью. Он осуждает войны, но разрешает тотальные походы против всех «противообщин». Он отвергает религиозную нетерпимость, но объявляет проповедников других учений врагами человечества. Он стремится изгнать страх смерти, но использует смертную казнь как средство поддержания духовной чистоты. Он говорит о равенстве полов, однако связывает женщину почти исключительно с красотой и деторождением, а мужчину — с изначальной звериностью. Женщина возвышена над мужчиной космологически, но одновременно лишена права отказаться от материнства; мужчина считается носителем разрушения уже по происхождению. Вместо преодоления гендерных стереотипов возникает их зеркальная перестановка. Не менее опасно представление о скорби как заразе и о человеке, утратившем творческую полезность, как «лишнем»: оно оставляет мало места состраданию к страдающему, немощному и психологически уязвимому.

Язык русского перевода является одновременно достоинством и препятствием. Стремление избегать заимствованных слов создаёт своеобразную славянизированную речь: «бытописание», «общиния», «человековдохновитель», «жизнь-в-движении», «всеземнолюдской» и множество других образований придают тексту неповторимый ритм. Иногда эта речь помогает почувствовать архаизирующую мифологичность произведения, но нередко затемняет мысль и создаёт ложное впечатление древности. Переводческие примечания полезны там, где объясняются болгарские формы, различия редакций и возможные культурные параллели. В других случаях они становятся полемическими, допускают смелые неоязыческие и оккультные гипотезы или исправляют автора «по смыслу», не всегда позволяя установить границу между исходным текстом и интерпретацией переводчика. Для научного издания желательно было бы дать параллельные фрагменты болгарского оригинала, подробное описание использованных редакций и систему обозначения позднейших вставок.

Наибольшую пользу книга принесёт исследователям истории религий, болгарской культуры, новых религиозных движений, эзотеризма, гностицизма и национально-романтических реконструкций прошлого. Церковным историкам она интересна как пример того, каким образом образ богомилов переосмысливался в XX–XXI веках и превращался из объекта полемики в символ социальной свободы, тайного знания или национальной духовной миссии. Богословам книга позволит увидеть радикальный вариант секуляризации христианской эсхатологии, при котором Царство Божие заменяется всемирной общиной, грех — социальной разобщённостью, а спасение — организацией труда. Студентам и неспециалистам она может быть полезна только при сопровождении критической литературой: использовать её как достоверное изложение средневекового богомильства без проверки нельзя. Пасторам и церковным служителям труд поможет понять привлекательность религиозных систем, соединяющих критику несправедливости, миф о тайном знании и обещание земного совершенного общества.

Итоговая ценность «Бытия и учения богомилов» определяется именно его двойственным положением. Как документ подлинного учения богомилов книга остаётся недоказанной и методологически ненадёжной; как авторская философско-мифологическая система она поражает цельностью, воображением и смелостью социального проекта; как памятник болгарской эзотерической мысли и позднего конструирования богомильского наследия она обладает несомненным историко-культурным значением. Её следует читать не как найденную «золотую книгу» Средневековья, а как сложную цепь пересказов, воспоминаний, редакций и интерпретаций, в которой предполагаемое древнее предание преломилось через общественные надежды первой половины XX века и современные неоязыческие интересы переводчика. Именно критическое различение этих уровней позволяет оценить произведение по достоинству: не принимать его притязания без проверки, но и не сводить весь текст к простой мистификации, поскольку перед нами самостоятельная и выразительная попытка создать универсальный миф о происхождении насилия, поиске справедливости и превращении человечества в созидательную общность. Обзор выстроен в соответствии с предоставленной структурой проекта «Эсхатос: Библиотека».