Дубровский - Бог заповедал отдыхать

Книга Михаила Дубровского «Бог заповедал отдыхать. Как перестать торопиться и все успевать», изданная московским издательством «Ресурс» в 2025 году, представляет собой сравнительно небольшой по объему, но концептуально насыщенный пастырско-богословский труд, посвященный проблеме, которая для современного христианства стала значительно серьезнее, чем может показаться из самого слова «отдых». Автор стремится показать, что хроническая занятость, постоянная спешка, невозможность прекратить работу, цифровая доступность двадцать четыре часа в сутки и чувство вины при попытке ничего не делать являются не только психологическими или организационными трудностями, но могут указывать на искажение отношений человека с Богом. Уже издательская аннотация формулирует амбициозную исходную мысль книги: отдых рассматривается не просто как восстановительная пауза между периодами труда, а как часть Божьего замысла о человеке, пространство обнаружения смысла жизни и углубления отношений с Богом и людьми. В этом смысле перед нами не обычная книга по тайм-менеджменту, лишь украшенная библейскими цитатами, и не исследование ветхозаветного законодательства о субботе в собственно академическом смысле. Дубровский пытается соединить богословие творения, богословие труда, духовную формацию, практику христианской жизни и достаточно конкретные приемы организации времени, причем центральным герменевтическим ключом для всего рассуждения становится четвертая заповедь Декалога.

Важную роль для понимания замысла книги играет автобиографический контекст. Дубровский не выступает в роли стороннего теоретика отдыха. Он начинает с признания, что сам долгие годы фактически не понимал, зачем отдых нужен человеку, если тот еще способен работать. В воспитанной им внутренней системе ценностей преодоление слабости, целеустремленность и непрерывная деятельность имели очевидно положительное значение, тогда как отдых казался скорее потерей времени. Став пастором, он годами отказывался от отпуска не потому, что объективно не мог его взять, а потому, что не видел в нем необходимости. Богословский поворот произошел не вследствие эмоционального срыва или уже случившегося выгорания, а вследствие столкновения собственной жизненной философии с постоянным присутствием в Писании заповедей об отдыхе и празднике. Автор рассказывает, что исследование темы заняло у него около двадцати лет и постепенно привело к изменению образа жизни и самого восприятия Бога. Поэтому книга носит одновременно характер толкования Писания, духовной автобиографии и практического руководства. Это составляет одну из причин ее убедительности: читатель имеет дело не только с тезисом, но и с личным опытом человека, который сам долго сопротивлялся собственному тезису.

Историко-культурным фоном книги выступает общество поздней современности с его культом производительности. Дубровский обращается к известному прогнозу Джона Мейнарда Кейнса о сокращении рабочей недели по мере роста производительности и сопоставляет его с реальностью, в которой экономический рост действительно состоялся, однако свободного времени человек не приобрел в ожидаемой мере. Автор обращает внимание на парадокс: индустрия развлечений чрезвычайно развита, возможности для досуга огромны, но способность отдыхать не увеличилась пропорционально этим возможностям. Более того, человек испытывает вину, когда позволяет себе остановиться. В книге это важно не как социологическое отступление, а как постановка богословского диагноза. Современный человек может обладать большей технической свободой, чем его предки, и одновременно быть менее свободным от требований работы, уведомлений, дедлайнов и ожиданий окружающих. Именно поэтому суббота оказывается у Дубровского не архаичным постановлением древнеизраильского закона, а контркультурной практикой свободы.

Метод автора заявлен достаточно ясно. Основанием рассуждения становится именно еженедельный шаббат как базовый ритм, через который можно научиться также ежедневному и ежегодному отдыху. Вместе с тем Дубровский специально оговаривает, что не считает календарную субботу единственным допустимым днем отдыха и не предлагает буквально переносить культуру древнего Израиля в современную жизнь. Его интересует принцип: шесть дней деятельности и один день остановки. Он столь же решительно различает отдых и развлечение. Развлечение может быть способом отвлечься от жизни, тогда как подлинный отдых, по его формулировке, должен вести к восстановлению целостности. Одна из наиболее емких фраз книги звучит так: «Отдых — это не отвлечение от жизни, отдых — это процесс обновления отношений с Христом». В этом предложении практически заключена вся положительная программа автора. Ему важно не заставить христианина меньше работать, а помочь ему иначе понимать и работу, и отдых: оба должны происходить перед Богом и из отношений с Ним.

Композиция книги последовательно развивает эту мысль. Первая глава связывает выходной день с характером Бога и заветом; вторая исследует связь субботы с качеством человеческой жизни и библейскими благословениями; третья переходит к управлению временем; четвертая предлагает конкретные практики шаббата; заключение предостерегает от превращения самого учения об отдыхе в новый вид законничества. Такая структура весьма удачна: Дубровский не начинает с техники. Календарь, список дел, ритуалы, режим сна и прогулки появляются только после того, как читателю предложено богословское основание. Тем самым автор сознательно меняет распространенную логику: не богословие должно обслуживать продуктивность человека, а организация жизни должна вытекать из того, кем является Бог и кем человек является перед Ним.

Первая глава начинается с наиболее провокационного тезиса книги: отказ от отдыха автор называет грехом. Его логика проста. Если субботний покой входит в Декалог, то пренебрежение им не может рассматриваться лишь как неудачный образ жизни. Дубровский намеренно обостряет аргумент, помещая его рядом с другими заповедями Декалога и спрашивая, почему христиане считают серьезными нарушениями воровство или супружескую неверность, но почти никогда не воспринимают отсутствие выходного как проблему духовного послушания. В этом полемическом преувеличении есть педагогическая сила: автор заставляет читателя заметить то, что привычная церковная культура позволяет не замечать. Особое внимание уделяется Второзаконию 5:12–15. Дубровский настаивает, что основным содержанием заповеди является не просто участие в совместном богослужении, а прекращение деятельности: «не делай… никакого дела», чтобы отдохнули и сам израильтянин, и зависящие от него люди. Само слово «шаббат» он связывает с прекращением труда, поэтому посвящение дня Господу толкуется прежде всего как покой.

Особенно полезно применение этого принципа к церковному служению. Автор справедливо сопротивляется распространенному христианскому представлению, будто труд в церкви автоматически является отдыхом, потому что он совершается «для Господа». Для человека, который просто участвует в богослужении, воскресный день действительно может быть временем духовного восстановления; однако пастор, руководитель, музыкант, организатор или активный волонтер может переживать воскресенье как один из самых напряженных рабочих дней недели. Дубровский прямо называет такое служение настоящим трудом независимо от того, оплачивается оно или нет, и предлагает тем, кто активно служит в воскресенье, иметь полноценный выходной в другой день. Для пасторского сообщества это, пожалуй, одна из наиболее практически значимых страниц книги. Она выводит проблему выгорания служителей из плоскости индивидуальной слабости и заставляет общину признать труд служителя трудом, которому тоже необходим предел.

Далее суббота интерпретируется как знак завета. Исход 31:16–17 становится для автора важнейшим текстом: Бог избирает именно день прекращения труда как знамение отношений между Собой и Израилем. Дубровский противопоставляет завет договору, утверждая, что договор прежде всего защищает интересы сторон, тогда как завет предполагает самоотдачу и готовность жить ради другого. В применении к отношениям с Богом эта идея направлена против религиозной психологии заслуг: христианин легко начинает думать, что после жертвы Христа он обязан постоянно доказывать Богу собственную полезность. Автор же видит в шаббате телесное исповедание благодати: человек прекращает производить результаты и обнаруживает, что остается любимым Богом. Это одна из лучших богословских интуиций книги. В культуре, где идентичность человека определяется функцией и достижениями, способность ничего не производить в течение определенного времени действительно может стать духовной дисциплиной принятия благодати.

Особый интерес представляет сопоставление двух формулировок четвертой заповеди. Исход 20 связывает субботу с творением: человек покоится, потому что Бог сотворил мир за шесть дней и в седьмой день почил. Для Дубровского это означает исповедание Божьего суверенитета. Тот, кто способен прекратить работу, признает, что мир удерживается не его усилиями. Одновременно шесть дней труда также получают богословскую ценность: человеческая деятельность становится участием в творческом действии Бога. Второзаконие 5 связывает субботу уже не с творением, а с исходом из Египта. Здесь отдых становится знамением свободы. Раб не распоряжается своим временем; он может получить лишь передышку, чтобы восстановиться и продолжить работать. Свободный человек способен остановиться не потому, что дела закончены, а потому, что наступило время остановки. Особенно точно звучит мысль автора: «Работа прекращается не потому, что все дела сделаны», а потому, что наступил шаббат. Так Дубровский соединяет богословие субботы с очень современной темой: способность не отвечать немедленно на рабочие сообщения становится исповеданием того, что твоим господином не является работа.

Во второй главе книга делает более смелый шаг: от богословского значения отдыха автор переходит к конкретным благословениям, которые, по его убеждению, сопровождают правильный ритм жизни. Центральным становится Исайя 58:13–14, где соблюдение субботы связано с радостью в Господе, «высотами земли» и наследием Иакова. Дубровский прочитывает эти обетования широко: радость в Господе связывается с внутренним ресурсом и защитой от выгорания; «высоты земли» — с общественным влиянием и способностью Божьего народа задавать ориентиры другим; наследие Иакова — с обеспечением, защитой и полнотой благословения. Наиболее категорично звучит утверждение, что соблюдение шаббата является существенной защитой от выгорания. Даже там, где с отдельными экзегетическими выводами автора можно спорить, его основная пастырская интуиция заслуживает внимания: человек, который никогда не прекращает деятельность, постепенно теряет способность получать радость от самой жизни и служения.

Затем к Исайе добавляется Псалом 91, традиционно связанный с субботним днем. Образы пальмы и ливанского кедра становятся у Дубровского метафорами устойчивости, зрелости и длительной плодотворности. Правильный отдых должен сделать человека не пассивнее, а устойчивее: подобно пальме, он способен пройти бурю, не лишившись корней; подобно кедру, приобрести глубину и внутреннюю весомость. В дальнейшем автор связывает псалом также с близостью к Богу, процветанием, здоровьем и деятельной старостью. Для него идеал христианского старения — не человек, полностью истощенный десятилетиями «верного служения», а человек, который и в старости «плодовит, сочен и свеж», способен не только получать помощь от молодых, но и передавать им жизнь. Это важное возражение против романтизации служительского самоистощения, которая действительно встречается в церковной среде.

Обратная сторона благословения раскрывается через тему проклятия и Вавилонского плена. На основании 2 Паралипоменон 36:20–21 Дубровский подчеркивает связь семидесятилетнего плена с тем, что земля не получала положенных ей субботних лет. Затем эта ветхозаветная картина переводится на язык современности. Идолопоклонство принимает форму поклонения карьере и стабильной зарплате; рабство — форму зависимости от работодателя, кредита, ипотеки и постоянной доступности; потеря земли становится образом утраты призвания. Сильнейшая мысль этой части заключается в том, что работа сама по себе остается благой, но превращается в идола, когда ради нее регулярно приносятся в жертву брак, дети, здоровье, церковь и способность человека распоряжаться своим временем. Отдых в таком прочтении оказывается не противоположностью трудолюбия, а способом низложить труд с того места, которое принадлежит одному Богу.

Третья глава переводит рассуждение в область тайм-менеджмента, но и здесь Дубровский старается сохранить богословскую перспективу. Отправной точкой становится Псалом 1. Праведник подобен дереву, которое приносит плод «во время свое». Автор задает почти детский, но неожиданно продуктивный вопрос: видели ли мы когда-либо дерево, которое торопится? Из этого рождается одна из наиболее запоминающихся формул книги: «Дерево не торопится и не опаздывает». Спешка, таким образом, перестает быть обязательным атрибутом эффективной жизни. Зрелость означает способность производить плод в соответствующее время, а не постоянно ускорять естественные процессы. При этом Дубровский избегает романтической пассивности. Дереву требуется «орошение», а человеку — дисциплина. Отсюда появляются календарь, список задач, регулярное планирование и подотчетность.

Практическая часть написана ясно и достаточно здраво. Автор разграничивает календарь и список дел, рекомендуя помещать в календарь то, что занимает конкретное время, а в список дел — задачи, требующие исполнения. Главное, однако, не техника, а принцип: если молитва, чтение, семья, спорт или отдых действительно важны, они должны получить реальное место во времени. Отсюда еще одна характерная фраза: «Ваш календарь — это фиксация ваших приоритетов!» Автор предлагает ежедневные, еженедельные, ежемесячные и годовые горизонты планирования, причем особенно подчеркивает важность еженедельного обзора жизни. Однако решающий переворот состоит в другом: планировать нужно не работу, после которой, если останется время, можно будет отдохнуть, а сначала отдых. В начале года следует определить отпуск, в начале недели — выходной, в начале дня — периоды восстановления, а уже оставшееся время распределять между обязанностями.

Богословское обоснование этого принципа вновь выводится из рассказа о творении. Седьмой день был освящен Богом, то есть выделен из общего ряда. Поэтому отдых, по Дубровскому, должен быть не остатком времени после выполнения задач, а одной из точек, вокруг которых организуется жизнь. Особенно интересна мысль, что для Адама первый полный день существования был не рабочим, а субботним. Бог закончил труд, но человек еще ничего не сделал и сразу вошел в праздник. Автор сопоставляет это с притчей о блудном сыне: отец сначала устраивает пир возвращения, а уже затем могла бы обсуждаться дальнейшая жизнь. Отсюда развивается важное евангельское утверждение: действие христианина должно исходить не из попытки заслужить любовь, а из уже полученного принятия. По существу, именно здесь книга достигает наиболее глубокого уровня. Отдых становится не просто исполнением заповеди, а практикой оправдания по благодати: хотя формулировка автора не систематически догматическая, логика именно такова — сначала дар, затем деятельность.

Четвертая глава посвящена искусству самого отдыха. Если предыдущие главы убеждали читателя, почему необходимо остановиться, здесь рассматривается вопрос, что делать после остановки. Автор настаивает, что шаббат должен быть праздником. Отдыхать следует не тогда, когда человек уже рухнул от усталости, и не только затем, чтобы набраться сил для очередного рабочего цикла. «Отдых — это не перерыв в работе, а столь же значимая и ценная часть жизни», — утверждает Дубровский. Праздник соединяет радостный настрой и свободу от требований. Особенно удачно сформулировано: «В отдыхе человек свободен не от дел, а от обязательств!» Поэтому настоящий выходной может быть активным: прогулка, встреча с друзьями, поездка, спорт, чтение или творчество вполне совместимы с шаббатом, если они не несут давления долженствования и действительно возвращают человеку целостность.

Внутри этой главы особенно ценна практика «остановиться и оглядеться». Она возникла из тяжелого периода семейной жизни автора. Дубровский рассказывает, как он и жена при шестерых маленьких детях, финансовом напряжении и перегруженном служении начали выделять лишь несколько часов для разговора, причем установили необычное правило: обсуждать только то, что Бог сделал в их жизни за прошедшую неделю. Со временем это изменило не только их восприятие обстоятельств, но и взаимоотношения. Впоследствии автор свел практику к трем направлениям взгляда: вверх — что делает Бог; назад — что удалось сделать; вокруг — кому и за что я благодарен. Важнейшая духовная идея здесь состоит в переобучении внимания. Человек естественно фиксируется на незавершенном, проваленном и проблемном, тогда как рассказ Бытия демонстрирует Бога, Который среди еще не оконченного творения каждый день отмечает уже возникшее добро: «и увидел Бог, что это хорошо». Дубровский предлагает учиться замечать малые признаки Божьего действия даже посреди еще неустроенной жизни.

Следующая практика связана с ритуалами. Термин здесь не употребляется в смысле сакраментальной обрядности, а означает устойчивое действие, помогающее перейти из рабочего режима в состояние отдыха. Автор предлагает ориентироваться на традицию начала шаббата семейной трапезой, во время которой телефоны откладываются, а семья разговаривает о прожитом перед Богом. Возможны и другие формы: специальный режим телефона, прогулка, совместный фильм, определенное семейное событие. Смысл не в обязательности конкретного ритуала, а в его способности поставить границу. Очень современный человек нередко формально заканчивает рабочий день, но психологически продолжает работать через сообщения, мысли о задачах и постоянную проверку почты. Ритуал становится телесным знаком того, что период труда завершен.

Необычно и полезно рассмотрение сна. Дубровский возражает против привычки использовать выходной, чтобы «отоспаться». Его аргумент состоит не в недооценке сна, а, напротив, в признании того, что нормальный сон должен быть частью ежедневного Божьего ритма. Необходимость провести половину выходного в постели свидетельствует, по его мнению, о хронически неправильной организации будней. Он рекомендует по возможности сохранять одинаковый режим сна в рабочие и выходные дни и воспринимать восстановление не как аварийную меру, а как повседневную норму. Затем автор предлагает искать индивидуальные виды деятельности, которые действительно «наполняют»: природу, общение, творчество, поездки, работу руками, спорт. Здесь книга разумно избегает универсализма: один и тот же вид деятельности для одного человека оказывается отдыхом, а для другого — дополнительной нагрузкой.

Заключение очень важно для правильной оценки всего труда. Дубровский понимает опасность того, что книга о свободе от обязательств сама может создать еще одно обязательство. Поэтому он обращается к словам Христа: «Суббота создана для человека, а не человек для субботы», и прямо предупреждает против фарисейского превращения отдыха в новую систему религиозных правил. Бог ожидает не скрупулезного воспроизведения ритуала, а вхождения человека в Его покой, восстановление, радость и исцеление. Наконец, автор возвращается к вопросу конкретного дня недели и, опираясь на Римлянам 14 и Колоссянам 2, утверждает, что христианин не связан календарной субботой: существенен ритм, а не название дня. Этой оговоркой книга окончательно дистанцируется от адвентистского или строгого христианского саббатарианства и остается в русле евангельской практической духовности.

Главным достоинством труда следует признать попытку вернуть богословское значение тому, что христианская культура часто отдает на откуп медицине, психологии или популярным книгам о продуктивности. Дубровский показывает, что проблема отдыха затрагивает учение о Боге, благодати, творении, свободе, труде, призвании, семье и церкви. Особенно убедителен мотив Божьего суверенитета: способность остановиться разоблачает иллюзию незаменимости. Не менее сильна тема исхода: тот, кто принципиально не может перестать работать, в каком-то смысле действительно демонстрирует несвободу. Практически значимо признание домашнего труда и церковного служения полноценной работой. Для матерей, пасторов и волонтеров это не мелкая деталь, а изменение всей картины. Положительно следует оценить и то, что автор не противопоставляет отдых трудолюбию. Он требует и шести дней ответственного труда, и одного дня покоя, то есть стремится восстановить не культ досуга, а ритм.

Однако именно там, где книга наиболее богословски амбициозна, проявляются и ее слабые стороны. Прежде всего аргумент о нормативности четвертой заповеди для новозаветного христианина требует значительно более обстоятельной герменевтики. В Исходе 31 суббота названа знаком именно завета между Яхве и Израилем. Дубровский справедливо видит в ней великие богословские темы творения, освобождения и доверия Богу, но переход от этих тем к утверждению, что отсутствие еженедельного выходного у современного христианина является грехом той же категории, что нарушение остальных заповедей Декалога, совершается слишком быстро. Более того, в самой книге образуется напряжение: в начале четвертая заповедь используется как непосредственно обязательная норма, а в заключении Римлянам 14:5 и Колоссянам 2:16–17 приводятся для доказательства того, что субботний день как таковой нормативной силы не имеет. Это противоречие не обязательно неразрешимо, но для его разрешения потребовалось бы четко различить моральный принцип, Моисеев завет, церемониальную форму и новозаветное исполнение субботней темы во Христе.

С этим связан и недостаточно развернутый анализ Евреям 4. Автор несколько раз использует язык «войти в Божий покой», но Послание к Евреям развивает мотив субботы прежде всего христологически и эсхатологически: речь идет о Божьем покое, в который верующие входят через веру и который достигает полноты в спасительном Божьем замысле. Еженедельная практика отдыха вполне может стать знаком и духовной дисциплиной, указывающей на этот покой, однако отождествлять библейский «покой» Евреям 4 с правильно организованным выходным было бы экзегетически слишком узко. Здесь книге пошло бы на пользу более последовательное движение от Христа к практике, а не только от ветхозаветной практики к современной жизни.

Еще серьезнее вопросы вызывает интерпретация обетований. Когда Исайя 58, Псалом 91 и благословение Иакова используются для вывода, что соблюдение шаббата обеспечит человеку защиту от выгорания, рост влияния, материальное обеспечение, победу над противниками, здоровье и долголетие, возникает опасность почти механической схемы «правильный отдых — гарантированный успех». Особенно дискуссионно утверждение о том, что соблюдение субботы создает своего рода защитную стену от демонических атак. Автор действительно пишет о связи отдыха с духовной защитой. Здесь пастырская уверенность существенно опережает доказательную силу текста. Псалом 91 является песнью «на день субботний», но сам факт литургического употребления псалма в субботу еще не делает все его обетования условными обещаниями, исполняющимися вследствие соблюдения выходного. То же относится к «высотам земли» в Исайе 58: переход от пророческого обещания восстановленному Израилю к тезису о политическом, экономическом и культурном влиянии современных христиан нуждается в гораздо более осторожной аргументации.

Некоторое упрощение наблюдается и в объяснении Вавилонского плена. 2 Паралипоменон действительно связывает продолжительность запустения земли с неотпразднованными субботами, и Дубровский имеет право обратить на этот элемент особое внимание. Но представить отказ от отдыха основной причиной национальной катастрофы Израиля — значит сузить гораздо более широкое пророческое свидетельство, где названы идолопоклонство, социальная несправедливость, насилие, неверность завету и отказ слушать Божьих посланников. Даже соответствующий контекст 2 Паралипоменон шире только земельных суббот. Поэтому аналогии «не отдыхаешь — идешь в рабство — теряешь землю и призвание» прекрасно работают как пастырская метафора, но не должны восприниматься как исчерпывающая библейско-богословская причинность.

Подобной осторожности заслуживает и категорическое требование шесть дней трудиться. Дубровский вполне последовательно утверждает, что нарушение соотношения «шесть дней труд — один день отдых» возможно не только из-за чрезмерной работы, но и из-за чрезмерного досуга, а тем, кому не требуется шесть дней оплачиваемого труда, предлагает посвящать свободное время церкви, благотворительности и служению. В качестве нравственного призыва против праздности это понятно. Но как универсальная новозаветная норма такая формула нуждается в оговорках относительно возраста, здоровья, инвалидности, ухода за близкими, нестандартных рабочих графиков, сезонного труда и множества жизненных ситуаций. Иначе освобождающее богословие отдыха рискует неожиданно превратиться в чрезмерно жесткую регламентацию труда.

Несмотря на эти оговорки, общая ценность книги остается высокой, если читать ее в правильном жанре. Это не экзегетический комментарий к четвертой заповеди и не академическая монография по библейскому богословию субботы. В качестве единственного источника для формирования учения о Законе, заветах или субботе она недостаточна. Но как пастырско-духовное эссе, побуждающее современного христианина поставить под сомнение собственную зависимость от продуктивности, книга весьма сильна. Особенно полезна она будет пасторам и церковным лидерам, потому что напрямую ставит вопрос о том, почему служение так часто строится на постоянном истощении наиболее ответственных людей. Она принесет пользу христианским предпринимателям и руководителям, для которых телефонная доступность и ощущение незаменимости легко становятся частью идентичности. Семейные пары найдут здесь простые, но содержательные практики совместного разговора, благодарности и отключения от работы. Студентам богословия книгу полезно читать именно критически, сопоставляя ее выводы с более обстоятельным исследованием субботы в Пятикнижии, пророках, учении Иисуса, Павловых посланиях и Послании к Евреям. Для обычного церковного читателя ее главное преимущество состоит в способности сделать богословскую проблему личной: не «что означала суббота для древнего Израиля?», а «почему я не способен остановиться и что это говорит о том Боге, в Которого я фактически верю?».

Именно этот вопрос, в конечном счете, делает книгу Дубровского достойной серьезного обсуждения в богословском клубе. Не все экзегетические мосты, которые автор перебрасывает от ветхозаветной субботы к современной жизни, выдерживают одинаковую нагрузку; некоторые обетования истолкованы слишком прямолинейно, а связь отдыха с процветанием и защитой иногда приобретает нежелательно механический характер. Но центральная интуиция книги чрезвычайно важна: человек сотворен не только производить, достигать, служить и исполнять задачи. Его человеческое достоинство предшествует его полезности. Христианин трудится не для того, чтобы доказать Богу свою ценность, а потому, что уже принят Им; и по той же причине он способен прекратить труд. Поэтому отдых у Дубровского в лучшем своем богословском выражении становится практическим исповеданием благодати. Остановиться — значит признать, что Бог продолжает быть Богом, пока я не работаю; что Церковь принадлежит Христу, а не пастору; что семья важнее дедлайна; что служение не спасает служителя; что мир не держится на нашей постоянной доступности; и что благость сотворенного мира можно не только преобразовывать трудом, но и принимать с благодарностью. Именно в этом соединении покоя, свободы, праздника и доверия заключается наиболее убедительное послание книги — послание, которое современным деятельным христианам, пожалуй, услышать особенно трудно и особенно необходимо.