Джеррам Баррс - Неизменный Дух благовестия

Книга Джеррама Баррса «Неизменный дух благовестия» представляет собой русский перевод труда The Heart of Evangelism, впервые опубликованного Crossway Books в 2001 году; русское издание вышло в Одессе в издательстве «Тюльпан» в 2008 году. Уже сам английский заголовок — буквально «Сердце благовестия» — несколько точнее раскрывает авторский замысел, чем русский: Баррса интересует не столько техника евангелизации, сколько ее внутренняя богословская логика, духовный настрой благовестника и характер отношений между христианином и человеком, которому он свидетельствует. Книга возникает на пересечении нескольких кризисов западного евангельского христианства конца XX — начала XXI века. С одной стороны, автор видит верующих, уставших от проповедей о благовестии, построенных на внушении вины и постоянно напоминающих им, насколько плохими свидетелями они являются. С другой стороны, перед ним находится постхристианская культура, в которой разрушен общий библейский язык, ослабла вера в объективную истину, плюрализм превратился в мировоззренческий релятивизм, а сама Церковь нередко воспринимается как лицемерная, агрессивная или культурно изолированная общность. Во введении Баррс прямо говорит, что хочет освободить христиан от парализующей вины и заново обратиться к учению и практике Иисуса и апостолов, чтобы восстановить новозаветные принципы благовестия.

Именно поэтому метод Баррса принципиально не технологичен. Это не учебник о том, как за несколько минут изложить «план спасения», добиться решения и перейти к следующему человеку. Автор работает преимущественно библейско-богословским и пастырским методом: внимательно рассматривает Великое поручение, повествования Евангелий и Деяний, проповеди Павла, отдельные ветхозаветные истории, а затем соотносит увиденные закономерности с повседневностью современного христианина. К этому присоединяются культурная апологетика, личные воспоминания, миссиологические наблюдения и влияние традиции Фрэнсиса Шеффера. Центральный тезис книги можно выразить одной из самых характерных фраз Баррса: «Бог — Великий Благовестник!» В этой формуле заключена существенная богословская переориентация: благовестие начинается не с нашей активности, красноречия или методики, а с суверенного, долготерпеливого и милостивого действия Триединого Бога, Который посылает Сына, действует Духом, управляет обстоятельствами человеческой жизни и только затем приглашает Церковь участвовать в Своем деле. Это защищает благовестника сразу от двух противоположных искушений — отчаяния при неудаче и гордости при видимом успехе.

Первая часть книги, «Великое поручение», закладывает это богословское основание. В первой главе Баррс читает Мф. 28:18–20 не просто как приказ «идти», а как поручение, заключенное между двумя великими христологическими утверждениями: Христу дана вся власть, и Христос пребывает со Своими учениками до скончания века. Поэтому грандиозность задачи — сделать учениками все народы — не должна оцениваться в соответствии с естественными способностями одиннадцати слабых и еще недавно сомневавшихся галилеян. Их миссия возможна потому, что воскресший Христос уже обладает властью над небом, землей, народами и силами тьмы. Во второй главе эта мысль развивается через Деян. 1: ученики стремятся узнать о восстановлении царства Израиля, тогда как Христос обещает им совсем иную силу — силу Святого Духа для свидетельства. Баррс особенно удачно противопоставляет силу господства силе крестообразного свидетельства: Дух дан не для осуществления политической мечты Церкви, а для того, чтобы она могла любить, прощать, говорить истину и свидетельствовать о Христе. Причем Дух действует не только в христианах, но и в сердцах тех, кому они свидетельствуют: обличение человека во грехе не является психологической техникой благовестника, а принадлежит Святому Духу.

Третья глава разворачивает географию Деян. 1:8 как миссиологическую программу: Иерусалим, Иудея, Самария и край земли становятся для каждой церкви образом ближайшего окружения, собственной страны, культурно отчужденных соседей и народов мира. Баррс добавляет сюда «пятый рубеж» — особую ответственность христиан за свидетельство еврейскому народу, обосновывая ее Рим. 1 и 9 и тем местом Израиля, которое он продолжает видеть в истории искупления. Четвертая глава обращается к Пятидесятнице и показывает ее как историческое подтверждение всемирного характера Великого поручения. Многоязычие Пятидесятницы для Баррса является не случайной деталью, а знаком нового человечества: разделение Вавилона преодолевается не унификацией культур, а единством людей во Христе. Пятая глава отвечает на принципиальный вопрос, относилось ли поручение только к апостолам. Из Деян. 8 и 11 автор показывает, что Евангелие несли в Иудею, Самарию и языческий мир также обычные верующие, рассеянные гонением; Антиохийская церковь затем становится образцом общины, в которой преодолеваются национальные барьеры и из которой посылаются миссионеры. Таким образом, миссия есть призвание не специализированной группы, а всей Церкви.

Шестая глава переносит этот вывод на отдельного христианина. Баррс обращается к Кол. 4:5–6 и 1 Пет. 3:15 и показывает, что каждый верующий призван быть готовым дать apologia — разумный и одновременно кроткий ответ о своем уповании. Для него апологетика поэтому не факультативная академическая дисциплина, а повседневное измерение христианской жизни. Не только сказанная проповедь, но труд, семейные отношения, честность, тон разговора и отношение к ближнему входят в «защиту благовестия»: мир судит о достоверности христианского свидетельства по жизни свидетеля. Седьмая глава поэтому начинается неожиданно не с обучения аргументации, а со смирения. Павел насаждал, Аполлос поливал, но возрастил Бог; следовательно, первый шаг благовестника — признать свою неспособность обращать человеческие сердца и начать молиться. Особое внимание Баррс уделяет не абстрактному «миру», а тем конкретным людям, которых Бог уже поместил рядом: родным, друзьям, коллегам, соседям. Бог способен нести бремя всего человечества; человеку же поручается верность на том небольшом участке Его промыслительной картины, который находится перед ним.

Восьмая глава конкретизирует содержание такой молитвы. Автор предлагает молиться о действии Духа в сердце человека, об открытой двери для разговора, о дерзновении благовестника и о ясности его речи. Здесь особенно разрушителен для евангельской мифологии образ «неустрашимого апостола Павла»: сам Павел просил церкви молиться, чтобы ему было дано слово и смелость, а значит, страх, ощущение своей некомпетентности и трудность разговора не свидетельствуют автоматически о духовной несостоятельности. Девятая глава показывает, что молитва не заменяет жизнь: после молитвы христианину предстоит стать солью и светом, причем именно в мире, а не внутри защищенного церковного пространства. Уход из общества оказывается не проявлением святости, а отказом от той позиции, в которую Христос поставил Своих учеников. Жизнь должна сделать учение Спасителя видимым и прекрасным; лицемерие же, напротив, способно заставить неверующего отвергнуть не только христианина, но и исповедуемое им Евангелие.

В десятой главе эта идея получает важное учение о призвании: профессиональная деятельность не является духовно нейтральным пространством, где единственное «христианское» действие состоит в поиске случая для проповеди. Работа сама включена в Божий замысел о человеке как образе Творца; поэтому добросовестность, мастерство, творчество, служение людям и честность являются частью свидетельства. Такой подход исправляет вредный разрыв между «священным» и «мирским»: христианин не перестает служить Богу, когда выходит из здания церкви и идет в офис, школу, мастерскую или магазин. Одиннадцатая глава связывает свидетельство с заповедью любви. Любовь, которую Христос явил ученикам, должна определять как внутреннюю жизнь общины, так и отношение к внешним: долготерпение, прощение и отказ ожидать от других безупречности создают общину, в которой Евангелие становится социально видимым. Баррс подчеркивает, что христиане не могут убедительно говорить о примирении с Богом, если их собственные отношения характеризуются раздражением, осуждением и неспособностью прощать.

Двенадцатая глава развивает эту же мысль через гостеприимство. Для Баррса открытый дом — не приятное приложение к миссии и не искусственно организованное евангелизационное мероприятие, а одна из естественных форм христианской любви к «чужому». Гостеприимство становится особенно убедительным, когда оно длительно, невзаимно и обращено к тем, кто не способен отплатить тем же. Это важный момент всей книги: Баррс постоянно отказывается превращать отношения в инструмент. Человека нельзя приглашать в дом только затем, чтобы «получить право» произнести подготовленный текст; его нужно любить потому, что он человек. В тринадцатой главе масштаб расширяется от дома к Церкви как «новому обществу». Христианская община должна являть новую реальность отношений между людьми, социальными группами, культурами и поколениями. Если Церковь говорит о примиряющей силе креста, но внутри нее сохраняются презрение, вражда и безразличие к нуждам, она сама опровергает собственную проповедь. Поэтому экклезиология Баррса по существу миссиональна: община не только произносит Евангелие, но должна становиться его общественным воплощением.

Вторая часть, «Благость и неотступность Бога», представляет собой богословский центр книги, потому что здесь фокус окончательно переносится с техники благовестника на действие Бога. Четырнадцатая глава задает провокационный вопрос: действительно ли Бог желает спасать? Баррс отвечает на него не отвлеченной системой, а библейскими повествованиями о том, как Бог Сам устраивает встречи, подготавливает сердца и направляет свидетелей. История эфиопского евнуха особенно показательна: не Филипп изобрел миссионерскую ситуацию; Дух привел его к человеку, уже читающему Ис. 53. Поэтому автор может выразить всю вторую часть словами: «Он хочет спасать!» Смысл этой фразы не в поверхностном оптимизме, а в доверии к деятельной Божьей благости: прежде чем христианин успел заговорить, Господь уже способен годами трудиться в жизни того, с кем он встретится.

Пятнадцатая глава рассматривает уже противоположную проблему — благовестника, который не желает свидетельствовать. На примере Петра и Корнилия Баррс показывает, что Бог спасает людей не только вопреки их неверию, но иногда и вопреки предрассудкам собственных служителей. Петру приходится преодолевать религиозно-культурную границу, а излияние Духа на дом Корнилия разрушает возможность считать язычников второсортными членами народа Божьего. Шестнадцатая глава вводит одну из самых плодотворных категорий книги — «предысторию обращения». Обращение Корнилия, Савла или любого современного человека не появляется «из ниоткуда»: Бог может задолго до видимой перемены использовать чтение, вопросы совести, дружбу, страдания, воспоминания, услышанное когда-то Слово. История Савла показывает, что даже ожесточенная вражда против Христа может быть частью сложного пути, который Бог в конечном счете обращает к спасению; история Тимофея, напротив, показывает действие Писания и домашнего благочестия с детских лет. Баррс тем самым разрушает стандартизированную модель, согласно которой «настоящее» обращение обязательно должно иметь одинаковую психологическую форму.

Семнадцатая и восемнадцатая главы объединены мыслью о «бесконечном множестве средств», которыми Бог пользуется, спасая людей. Нееман, вдова из Сарепты, Руфь, Раав, Манассия позволяют Баррсу показать действие общего откровения, страдания, человеческой доброты, политической истории, Божьего суда, родительских молитв и многолетней памяти. Особенно содержательно истолкован Манассия: его пленение оказывается одновременно справедливым судом за чудовищное нечестие и средством смирения, а за поздним покаянием Баррс видит также оставленное родителями наследие веры. Эта глава несет важное пастырское утешение родителям отпавших детей: Божья верность не зависит от совершенства отца и матери и не ограничивается нашим представлением о допустимой длительности духовного пути.

Девятнадцатая глава превращает богословский тезис в автобиографию самого автора и потому является одним из наиболее сильных фрагментов книги. Баррс описывает собственный путь к вере: нравственный пример родителей, которые тогда не были евангельскими христианами, работу верной учительницы воскресной школы, влияние Льюиса и Толкина, любовь к великой литературе, вопросы о смысле бытия, кризис университетских лет, отчаяние и почти состоявшееся самоубийство, неожиданно воспринятую красоту творения, дружбу с христианином Майком Тимчаком, готовым слушать и долго обсуждать сложные вопросы, и наконец потрясение от книги Екклесиаста, которая впервые открыла ему Библию как книгу, способную говорить о реальной человеческой трагедии. Затем Баррс сознательно противопоставляет своей истории путь жены Вики, которая верила Христу с детства и не могла назвать драматический момент обращения. Бог, следовательно, не работает по психологическому шаблону: у каждого человека есть своя история, которую благовестник должен уважать.

Третья часть переходит к препятствиям. Двадцатая глава начинает с тех, что находятся внутри самих христиан. Первое — вина, особенно искусственно произведенная проповедью, которая пытается принудить людей к благовестию. Баррс справедливо замечает: невозможно сделать человека радостным вестником освобождения от осуждения, если мотивировать его постоянным осуждением. Далее следуют неуверенность в способности отвечать, страх перед реакцией собеседника, обоснованные сомнения в некоторых агрессивных и механических методах евангелизации и, наконец, чрезмерная церковная занятость. Последний пункт особенно острый: иногда, утверждает Баррс, христианин настолько погружен в собрания и программы, что у него просто нет времени дружить с неверующими; возможно, ему даже нужно сократить часть религиозной активности, чтобы исполнить миссионерское призвание среди людей.

Двадцать первая глава рассматривает стены, выросшие между Церковью и миром. Первая — утрата уверенности в объективной истине: культура привыкла говорить о «моей» и «вашей» истине, а это давление проникает и в сознание верующих. Вторая — нравственная недостоверность самих христиан: публичные скандалы, нечестность и несоответствие исповедания жизни дают неверующим реальные основания не доверять проповедникам. Баррс отказывается списывать всякую критику Церкви на «нежелание грешников верить» и требует честного покаяния, в том числе за исторические грехи христианских сообществ. Третья стена — утрата общего языка. Термины вроде «оправдание», «освящение», «искупление» и даже «грех» могут быть совершенно непонятны человеку, не воспитанному в библейской культуре, и тогда правильные слова перестают быть коммуникацией.

Двадцать вторая глава еще жестче обращает критику на Церковь. Баррс называет страх перед обществом, осуждение неверующих, агрессивную политизацию, бегство в христианскую субкультуру и стремление к сепарации. Самая глубокая проблема здесь — фарисейское противопоставление «нас» и «их». Иисус, напротив, был другом грешников и в молитве Ин. 17 просил не забрать учеников из мира, а сохранить их в мире. Поэтому библейская святость не означает отсутствия отношений с грешниками; она означает верность Богу внутри таких отношений. Двадцать третья глава меняет перспективу и рассматривает стены, воздвигаемые уже современной культурой: недоверие к разуму, релятивистское понимание истины, плюралистическую религиозность, отказ от общего нравственного основания и одновременно новый духовный голод. Примечательно, что Баррс не предлагает бояться плюрализма: он видит в нем также миссионерскую возможность, поскольку представители иных культур и религий теперь находятся рядом с христианином. Даже увлечение альтернативной духовностью следует встречать не презрением, а признанием того верного интуитивного ощущения, что материальный мир сам по себе не насыщает человеческую душу.

В двадцать четвертой главе вопрос ставится от лица неверующего: что именно он слышит, когда христианин говорит об истине, исключительности Христа, нравственном законе, суде и авторитете Бога? Для постмодерного человека каждое из этих утверждений может звучать как нетерпимость и посягательство на автономию. Ответ Баррса заключается не в отказе от исключительных притязаний Евангелия, но и не в усилении громкости: христианин должен соединить твердую убежденность в истине со способностью терпеть отвержение, любить человека, дружить с ним, молиться о нем и говорить с благодатью. Двадцать пятая глава показывает внутренний источник противоположного поведения — «фарисея в каждом из нас». Гордыня, дух осуждения, показное благочестие и желание сохранить удобную жизнь заставляют верующего предпочитать «приличных» и мировоззренчески близких людей тем, кого любил Христос. Даже здравое богословие способно стать материалом для гордыни, если знание превращается в основание считать себя выше других.

Двадцать шестая глава завершает эту диагностическую часть обсуждением того, что именно следует говорить. Баррс признает полезность кратких формулировок Евангелия и сам предлагает вопросы о Боге, человеческой вине, личности и деле Христа, вере и ученичестве. Однако сравнение 1 Кор. 15, Деян. 2, Лк. 24 и Деян. 17 показывает: новозаветное благовестие обладает неизменным содержательным ядром, но не неизменной последовательностью заученных фраз. Для афинянина, не знающего Писания, путь к кресту может начинаться с Творца, достоинства человека, идолопоклонства, нравственного порядка и будущего суда. Отсюда одна из программных фраз книги: «Возвещение Евангелия — дело личное, это общение одного человека с другим». Любая схема полезна лишь до тех пор, пока помогает служить человеку; когда она заставляет относиться к личности как к объекту, она противоречит самому богословию образа Божьего.

Четвертая часть, начинающаяся двадцать седьмой главой «Стать всем для всех», систематизирует практические выводы. Баррс сопоставляет три разные проповеди Павла — иудеям и боящимся Бога в Антиохии Писидийской, народному языческому окружению Листры и образованным язычникам Афин — и показывает, что единое Евангелие у Павла не превращается в единообразную речь. В двадцать восьмой главе формулируется первый принцип — уважение. Его основание не в эффективности коммуникации, а в антропологии: каждый человек остается носителем образа Божьего. Поэтому Павел способен назвать братьями преследующих его иудеев, не унижать суеверных жителей Листры и признать религиозность афинян, хотя их идолопоклонство его глубоко возмущает. Особенно существенно, что уважение не равнозначно согласию. Можно считать убеждение ложным и одновременно почитать человека, потому что грех не уничтожил данное ему Богом достоинство.

Двадцать девятая глава демонстрирует этот принцип через встречу Иисуса с самарянкой. Баррс выделяет целый комплекс разделяющих их барьеров — этнических, религиозных, гендерных и нравственных. Однако Иисус идет через Самарию, начинает разговор с просьбы о воде, тем самым даже позволяет женщине послужить Ему, относится к ней как к разумному собеседнику, серьезно обсуждает ее богословские вопросы и только внутри этих отношений касается ее греха. Здесь Баррс удачно показывает разницу между благодатью и уклонением от истины: Христос не утверждает, что религия самарян одинаково истинна с откровением Израилю, и не игнорирует нравственное состояние женщины; но истина произносится так, что грешница понимает себя увиденной, а не презираемой.

Тридцатая глава формулирует второй принцип — наведение мостов. Общая почва существует потому, что неверующий живет не в другой вселенной, а в мире Бога и сам остается Его образом. Следовательно, даже в искаженном мировоззрении присутствуют фрагменты истины, а в человеческой жизни — ценности, которые христианин способен искренне одобрить. Павел в синагоге строит мост из Писания, истории Израиля и ожидания Мессии; в Афинах — из религиозного поиска, представлений о Божестве и достоинстве человека. Важно, что мост не является компромиссом: Павел ищет не ложь, которую можно дипломатично не заметить, а истину, уже присутствующую благодаря общему откровению, и затем ведет собеседника дальше. Даже светская надежда на науку, семью, нравственность или человеческое достоинство может стать такой точкой соприкосновения — и одновременно позднее обнаружиться как идол, если творение занимает место Творца.

Тридцать первая глава вводит третий принцип — понимание убеждений ближнего. Уважать человека значит достаточно серьезно относиться к нему, чтобы выяснить, во что и почему он верит. Благовестник не имеет права создавать карикатуру на мировоззрение оппонента, поскольку победа над карикатурой не есть служение истине. Павел мог толковать Ветхий Завет иудеям потому, что глубоко знал их Писание и традицию; он мог обращаться к афинянам потому, что был знаком с поэзией и философскими школами их мира. Из этого следует серьезное требование к современному благовестию: любовь предполагает интеллектуальный труд. Христианину иногда необходимо прежде слушать, читать и задавать вопросы, а уже затем отвечать.

Тридцать вторая и тридцать третья главы переходят от явных убеждений к «тайнам сердца». За мировоззрением находится упование: то, от чего человек ждет смысла, безопасности, достоинства и будущего. Семья, работа, деньги, наука, сексуальность, политическая идея или самоутверждение могут быть благими дарами, но именно поэтому легко становятся идолами. Баррс показывает, что Иисус не всегда разоблачает такого идола прямым обвинением. Разговаривая с законником, Он рассказывает притчу о Добром самарянине и вопросами заставляет его увидеть собственную нелюбовь; в беседе с богатым юношей касается той привязанности, которая фактически владеет его сердцем. Хороший вопрос или образ иногда проникает глубже, чем немедленный вербальный удар. Это не манипулятивная психология, потому что окончательно тайну сердца знает лишь Дух; благовестник же должен молиться о мудрости и действовать из любви.

В тридцать четвертой главе четвертым принципом становится понятный язык. Контекстуализация для Баррса не есть изменение Евангелия, а перевод его неизменной истины в понятия слушателя. Апостольский словарь сам демонстрирует такую гибкость: термины греко-римской общественной жизни получают богословское содержание, а Павел в суде пользуется юридическим языком. Тридцать пятая глава добавляет пятый принцип — убедительные доводы. Здесь автор сознательно вступает в спор с антиинтеллектуальным евангеликализмом. Разум не обращает человека и аргумент не заменяет Духа, но из этого не следует, что разумная аргументация бездуховна. Даже Иоанново понятие Logos показывает, как апостольское благовестие способно воспользоваться интеллектуально насыщенным словом своего времени и наполнить его полнотой откровения о Христе.

Тридцать шестая глава специально отвечает на возражение, будто Павел после сравнительно неудачного выступления в Афинах раскаялся в апологетическом подходе и в Коринфе решил «ничего не знать, кроме Иисуса Христа, и притом распятого». Баррс показывает слабость такого чтения: Лука и до, и после Афин описывает Павла как человека, который рассуждает, доказывает и убеждает. Полемика 1 Кор. 1–2 направлена не против разума, а против софистического красноречия и человеческой мудрости, претендующей заменить Божью истину. Павел отвергает манипуляцию речью, но не тщательность мышления. Это важное различие делает книгу особенно полезной для апологетики: благовестие должно быть одновременно духовным и интеллектуально ответственным, потому что Дух истины не нуждается в помощи интеллектуальной небрежности.

Тридцать седьмая глава формулирует шестой принцип — разъяснять смысл Благой вести. Здесь Баррс предлагает христологическое основание контекстуализации: воплощение Самого Сына Божьего есть высший пример снисхождения Бога к человеческому состоянию, поэтому стремление сделать весть понятной не является предательством ее трансцендентности. Мосты строятся именно для того, чтобы по ним провести человека к еще неизвестной ему истине. В Антиохии Павел говорит: вы ждете Мессию — Иисус есть Мессия; вы доверяете Писанию — Писание свидетельствует об Иисусе. В Афинах движение начинается от религиозного поиска, но приводит к Богу-Творцу, Его откровению, покаянию, Христу и воскресению. Благовестие у Баррса оказывается шире минималистской формулы: это добрая весть о Творце, человеческом достоинстве, нравственном порядке, искуплении, воскресении, будущем правосудии и обновленном творении, причем все эти истины достигают центра во Христе.

Тридцать восьмая глава сохраняет необходимое равновесие: седьмой принцип требует бросать вызов. Уважение, слушание, поиск общего и культурная адаптация не должны превратить благовестие в бесконечный дружеский диалог без покаяния. Евангелие обращается к разуму, воле и сердцу и требует отвернуться от ложного упования к Христу. Павел ставит под вопрос религиозную уверенность иудеев в Законе и национальной избранности; в Афинах он затрагивает идолопоклонство, философскую самоуверенность, культурное чувство превосходства и отрицание телесного воскресения. Затем Баррс переносит этот метод на современность и называет среди характерных идолов материализм, ничем не ограниченную свободу, самореализацию и такую концепцию толерантности, которая уже запрещает саму мысль об объективной истине. Но вызов должен исходить не сверху вниз. Одна из наиболее точных формулировок Баррса звучит так: «Мы должны ранить людей, сознавая, что и сами страдаем от таких же ран». Обличение без благодати становится фарисейством; благодать без обличения перестает вести к покаянию.

В заключении автор специально предупреждает читателя против превращения всего сказанного в очередной алгоритм: семь принципов «не являются еще одной “программой благовествования из семи шагов”». Их следует понимать как наблюдения над тем, как Иисус и Павел относились к людям. Великим Благовестником в конечном счете является Христос: Его воплощение, жертвенная любовь, крест, истина и дар Духа являются одновременно основанием спасения и образцом христианской миссии. Павловское «для всех я сделался всем» Баррс читает через подражание Христу, а не через прагматику успешной коммуникации. Поэтому книга завершается не методикой достижения результатов, а призывом стать таким человеком и такой церковью, чья жизнь, любовь, разумная речь и готовность к самопожертвованию согласуются с возвещаемой Благой вестью.

Именно здесь находится главное достоинство труда. Баррс возвращает благовестие из области специализированной церковной деятельности в область целостной христианской жизни. Молитва, труд, семья, дружба, гостеприимство, интеллектуальная честность, отношение к политическим оппонентам, способность признавать грех Церкви, интерес к литературе и культуре — все входит в миссионерское существование христианина. При этом автору удается избежать противоположной крайности, будто «жизнь сама все скажет» и словесное свидетельство необязательно. Жизнь должна подтверждать слово, но слово должно быть произнесено; уважение должно перейти в разъяснение, а разъяснение — в призыв к покаянию и вере. Не менее ценно соединение сильной пневматологии с серьезной апологетикой: спасает Бог, однако Божье действие не делает ненужными изучение собеседника, поиск точных слов и разумные доводы. Тем самым Баррс разрушает ложную альтернативу между упованием на Святого Духа и интеллектуально ответственным свидетельством.

Второй большой вклад книги — ее христианская антропология. Учение об образе Божьем становится у Баррса не абстрактным пунктом систематического богословия, а непосредственной нормой миссии. Неверующий — не проект, не потенциальная статистическая «душа», не представитель враждебного лагеря, а человек, которого Бог сотворил, наделил достоинством и окружил свидетельствами Своей истины. Отсюда вырастают и уважение, и внимательное слушание, и поиск общего, и отказ от карикатурного изображения чужих убеждений. Особенно важна эта сторона книги для консервативных евангельских общин, где ревность по истине иногда незаметно соединяется с культурным презрением. Баррс не просит ослабить догматическую определенность; напротив, он твердо утверждает исключительность Христа, необходимость покаяния и реальность суда. Но он настаивает, что человек, убежденный в абсолютной истине, не получает тем самым права быть надменным. Чем глубже христианин понял благодать, тем меньше у него оснований разговаривать с грешником как с человеком низшего порядка.

Книга поэтому особенно полезна пасторам и пресвитерам, которым она предлагает проверить не только содержание евангелизационных проповедей, но и всю миссионерскую культуру общины; студентам семинарий, поскольку соединяет миссиологию, апологетику, учение о Церкви и практическое чтение Деяний; рядовым членам церкви, которым трудно представить себя «евангелистами», но которые способны молиться, дружить, трудиться, принимать людей в своем доме и разумно объяснять свою надежду; наконец, христианам, работающим в образовании, общественной сфере и интеллектуальной среде, поскольку Баррс показывает, что знание культуры и аргументированный разговор не являются уступкой неверию. При этом труд остается пастырской, а не сугубо академической монографией: его сила — не в филологической детализации текстов Деяний и не в обсуждении полного спектра современных миссиологических теорий, а в способности заставить обычного христианина заново увидеть людей вокруг себя и собственное место в Божьей миссии.

При столь высокой оценке книга не лишена мест, требующих богословской оговорки. Прежде всего, портрет «постмодерного человека» порой слишком обобщен и явно несет отпечаток американской ситуации 1990-х годов. Баррс описывает общество через релятивизм, недоверие к истине, движение «Нью-Эйдж», религиозный плюрализм и культурные войны; эта диагностика была чрезвычайно узнаваема в момент написания книги, но спустя четверть века часть терминологии и статистических примеров устарела, тогда как новые формы секулярности, цифровой социализации, политической поляризации и религиозного смешения требуют более сложного анализа. Это, однако, скорее ограничивает конкретные иллюстрации, чем основные принципы книги: необходимость понимать собеседника сегодня становится еще важнее именно потому, что типового «постмодерного человека» фактически не существует.

Более содержательного обсуждения требует и предложенный в третьей главе «пятый рубеж» благовестия — Израиль. Его желание сохранить особое миссионерское внимание к еврейскому народу понятно из Рим. 9–11 и собственного прочтения истории искупления, однако превращение этого положения в дополнительный рубеж схемы Деян. 1:8 не является прямым выводом самого текста и нуждалось бы в более развернутой экзегетической аргументации. Аналогично семь принципов последней части чрезвычайно удачны педагогически, но они выводятся преимущественно из избранных повествовательных текстов Деяний и потому не должны восприниматься как исчерпывающая новозаветная теория миссии. Показательно, что сам Баррс фактически предвосхищает эту критику своим отказом называть их «семью шагами»: именно как мудрые наблюдения над апостольской практикой они сильнее, чем были бы в качестве жесткой нормативной системы.

Можно также пожелать более обстоятельного развития того, что происходит после собственно евангелизационной встречи. Баррс великолепно пишет о предыстории обращения, о личном диалоге и о пути к покаянию, но сравнительно меньше внимания уделяет дальнейшей церковной инкорпорации, крещению, ученичеству, богослужению и длительному формированию новообращенного. Эти элементы присутствуют, но не образуют самостоятельной развитой экклезиологической картины. Некоторые пастырские призывы к жертвенности и сохранению отношений также полезно читать вместе с более явным различением между христианским самоотвержением и терпимостью к разрушительному или насильственному поведению: любовь к грешнику не требует отрицать необходимость границ, церковной дисциплины или защиты уязвимого человека. Такое дополнение не опровергало бы Баррса, а помогло бы применить его сильный призыв к жертвенной любви более точно.

Однако эти оговорки не меняют общей высокой оценки. «Неизменный дух благовестия» — редкая книга, в которой консервативная убежденность в истине Писания и исключительности Христа не производит закрытости, а становится основанием для более внимательного, культурно восприимчивого и милостивого отношения к неверующему. Баррс не предлагает смягчить Евангелие, чтобы оно понравилось современному миру; он предлагает глубже усвоить само Евангелие, чтобы исчезли гордость, страх и манипуляция, которыми христиане иногда его заслоняют. В этом смысле его главная мысль действительно заслуживает определения «неизменного духа» благовестия: поскольку спасение есть дело благодати Божьей во Христе, способ свидетельствовать о нем также должен быть проникнут благодатью; поскольку истина обращена к реальным людям, ее необходимо возвещать каждому человеку как неповторимой личности; поскольку обращает сердце Святой Дух, благовестнику позволено быть смиренным; и поскольку Христос есть единственная надежда мира, уважение и диалог никогда не могут закончиться простой взаимной терпимостью — они должны, в угодный Богу момент, привести к ясному свидетельству, разумному разъяснению и любящему призыву: покайтесь и веруйте в Благую весть.