Джонсон - Евангелие от Иоанна

«Евангелие от Иоанна» Дэррелла Джонсона представляет собой редкий пример курса, в котором академическая экзегеза не отделена от пастырского чтения Писания, а историко-критические вопросы не превращаются в самоцель. Перед читателем не обычный построчный комментарий и не систематический трактат по иоанновскому богословию, а сохраненный в его живой лекционной форме университетский курс, прочитанный в Риджент-Колледже. Это обстоятельство определяет и его силу, и его границы. Джонсон постоянно разговаривает со слушателями, молится вместе с ними, отвечает на вопросы, вспоминает эпизоды собственного пастырского служения, спорит с толкователями, предлагает рабочие гипотезы, возвращается к уже прозвучавшим темам и сознательно переводит академический анализ в плоскость ученичества. Поэтому основным предметом курса становится не только вопрос о том, что означает Евангелие от Иоанна, но и о том, что происходит с человеком, который начинает читать его так, как, по убеждению лектора, хотел сам евангелист: чтобы читатель увидел, кто есть Иисус, уверовал в Него и вошел в жизнь, даруемую Сыном.

Метод Джонсона сформулирован уже в первых лекциях. Каждый отрывок он стремится читать одновременно в нескольких концентрических контекстах: в свете пролога, в структуре самого четвертого Евангелия, на фоне Ветхого Завета и иудейской литургии, с вниманием к отдельным греческим словам и, наконец, в перспективе цели, сформулированной в Ин. 20:30–31. Два постоянно возвращающихся вопроса — что данный эпизод открывает об Иисусе и в какую жизнь входит человек, веруя в Него, — удерживают курс от рассыпания на множество интересных, но независимых экзегетических наблюдений. Для Джонсона познание Христа не может оставаться внешним наблюдением. Его удачная формула «Не „посмотрите и придите“, но „придите — и увидите“» передает важнейший герменевтический принцип всего курса: исследование необходимо, но окончательное понимание четвертого Евангелия возникает внутри ответа на его собственный призыв к ученичеству.

Первая лекция закладывает исторический и богословский фундамент. Джонсон начинает с различий между Иоанном и синоптиками: пространных речей Иисуса, особого языка света и тьмы, верха и низа, Отца и Сына, преобладания иерусалимского материала. Однако вместо вывода о поздней богословской переработке традиции он подчеркивает различие аудитории и географического контекста: галилейское служение синоптиков и иерусалимские споры у Иоанна требуют различной формы речи. Затем следуют топографические и археологические наблюдения, вопрос датировки, Кумран и дискуссия о происхождении дуалистического языка Евангелия. Джонсон склоняется к ранней датировке, особенно подчеркивая настоящее время в упоминании купальни Вифезда и отсутствие прямой реакции на разрушение Иерусалимского храма. Далее он обстоятельно защищает связь четвертого Евангелия с очевидцем и традиционную идентификацию Любимого ученика с апостолом Иоанном, сыном Зеведеевым, проходя через свидетельства Иринея и Папия, внутренние данные книги и знаменитые концентрические круги аргументации Б. Ф. Весткотта.

Однако историческая апологетика первой лекции подчинена более важному для Джонсона вопросу — цели Евангелия. Здесь появляется один из основных мотивов курса: вера у Иоанна есть не статическое обладание набором убеждений, а движение к Христу и пребывание в Нем. Джонсон любит подчеркивать отсутствие у евангелиста существительного pistis и частое употребление глагола pisteuein, формулируя это предельно афористично: «Вера всегда выражается глаголом!» На этой основе строится его толкование выражения pisteuein eis как «веровать внутрь» Христа. С этим движением он связывает пребывание — menein — и дар zoē, жизни Божьей. Пролог становится герменевтической увертюрой ко всей книге. Логос толкуется как Божье совершенное Самовыражение; воплощение — как установление новой Скинии; а «слава» — как откровение того, каков Бог в Своей глубочайшей сущности. Уже здесь появляется тезис, который будет определять последующие лекции: слава Бога явлена не вопреки смирению, служению и кресту, а именно в них.

Вторая лекция переносит этот принцип из пролога в повествование. Джонсон обращает внимание на необычайную концентрацию христологических титулов в Ин. 1:19–51: Агнец Божий, Сын Божий, Крестящий Духом, Мессия, Учитель, Царь Израилев, Сын Человеческий. Особенно подробно разработан образ Агнца. Лектор сводит воедино апокалиптического победоносного агнца, Страдающего Раба Исаии 53, пасхального агнца, козла отпущения, храмовые жертвы и жертвоприношение Исаака. Его ответ на вопрос, какой именно образ имел в виду Иоанн Креститель, характерен для метода всего курса: не выбрать одну аллюзию и исключить остальные, а показать, как полнота библейского свидетельства сходится во Христе. Такой синтетический способ чтения особенно полезен для проповедника, поскольку позволяет увидеть не только отдельный источник образа, но широкую каноническую перспективу.

В повествовании о Кане Джонсон показывает, что «знамение» у Иоанна не исчерпывается чудесностью события, а открывает славу и указывает на новую реальность, принесенную Христом. Шесть каменных водоносов для очищения, изобилие вина и упоминание «часа» связываются с темами исполнения, мессианского пира и приближающейся Голгофы. За Каной следует очищение Храма, где тело Иисуса открывается как новый Храм — место встречи Бога и человека. Так начинает формироваться большая дуга глав 2–4: от Каны до Каны все становится новым. Никодим, самарянка, храм, вода, вино, рождение и исцеление оказываются различными гранями одной темы — дарования новой жизни.

Третья лекция раскрывает эту тему через две знаменитые встречи — с Никодимом и самарянкой. В беседе с Никодимом Джонсон делает акцент на многозначности anōthen: родиться «свыше» и «заново». Человек религиозно образованный и нравственно респектабельный не меньше любого другого нуждается в радикальном действии воды и Духа. Связь с Иезекиилем 36 позволяет прочитать слова Иисуса не как загадочное требование дополнительного духовного опыта, а как обещанное пророками эсхатологическое очищение и новое сердце. Образ медного змея затем направляет взгляд к «вознесению» Сына Человеческого, в котором крест у Иоанна одновременно является смертью и прославлением.

В рассказе о самарянке Джонсон особенно силен как пастырский толкователь. Он показывает, как Иисус переступает национальные, религиозные, гендерные и нравственные границы, не обходя при этом проблему греха. Просьба «дай Мне пить» превращается в путь к обнаружению более глубокой жажды самой женщины. Ее вопрос о месте поклонения лектор убедительно читает не как попытку сменить неприятную тему, а как закономерный вопрос человека, внезапно поставленного перед Богом: где теперь искать Его? Ответ Иисуса переносит центр поклонения с конкурирующих святилищ на новую реальность, связанную с приходом Мессии и Духа. Самарянка становится свидетелем, а ее «пойдите, посмотрите» повторяет приглашение первых глав. Здесь академический анализ органично переходит в миссиологию: встреча со Христом не замыкает человека в индивидуальном религиозном опыте, а превращает его в свидетеля.

Четвертая лекция охватывает Ин. 5–6 и строится вокруг двух фундаментальных притязаний Иисуса. У купальни Вифезда субботний конфликт выводит на вопрос о непрекращающемся действии Отца и Сына. Джонсон предпочитает описывать отношения Иисуса с Отцом через образ «подмастерья в мастерской Отца»: Сын делает то, что видит творящим Отца. Этим подчеркивается не ослабление христологии, а абсолютное единство действия и воли. Источник жизни и право суда принадлежат Христу именно потому, что Его действие неотделимо от действия Отца. В практической плоскости лектор подчеркивает творческую действенность слова Христа: повеление Спасителя не только сообщает обязанность, но вводит ученика в возможность послушания.

Шестая глава рассматривается на пасхальном фоне Исхода. Насыщение пяти тысяч, манна, ожидание Пророка, подобного Моисею, и синагогальная речь образуют единый комплекс. Иисус не просто дает хлеб — Он Сам есть Хлеб жизни. Поэтому ключевой вопрос переносится с дара на Дарителя. Джонсон хорошо показывает ежедневное измерение этого образа: как Израиль ежедневно собирал манну, так ученик призван постоянно приходить ко Христу. Трудные слова о вкушении Плоти и питии Крови рассматриваются в широком контексте веры, соединения со Христом и Его жертвенного самоотдания. Вопросы слушателей позволяют лектору оговорить евхаристические ассоциации, не сводя смысл главы исключительно к таинству.

В пятой лекции особую роль играет литургический календарь. Праздник Кущей становится ключом к символике воды и света. Джонсон реконструирует храмовые обряды излияния воды и возжжения светильников, после чего слова «кто жаждет, иди ко Мне и пей» и «Я свет миру» приобретают почти драматическую силу: Иисус помещает Себя в центр тех надежд, которые воплощал праздник. Живая вода истолковывается как дар Святого Духа, а формулы Egō eimi сближаются с ветхозаветным Божьим самообозначением. Здесь Джонсон формулирует один из главных тезисов курса: «Для Иоанна крест — это час славы». Дух изливается в полноте после того, как Христос пройдет Свой «час» и завершит искупительное дело.

Переход к празднику Обновления позволяет раскрыть образ Доброго Пастыря в свете Иезекииля 34 и памяти о нечестивых и верных пастырях Израиля. Смерть Пастыря — не несчастный исход Его служения, а добровольное самоотдание ради овец. Джонсон выделяет безопасность, близость, слышание голоса и заботу как четыре благословения отношений с Пастырем. Особенно удачно то, что образ не остается статичным: Пастырь не просто охраняет загон, но идет впереди. Ученичество поэтому связано с движением за Христом в еще неизвестное будущее. В этом месте экзегеза и духовное руководство практически неразделимы.

Шестая лекция посвящена Лазарю и двенадцатой главе и является одним из богословских центров курса. Смерть Лазаря Джонсон читает в свете противопоставления bios и zoē: физическое существование может прекратиться, но жизнь, сообщенная Христом, принадлежит новой эсхатологической реальности. Слова «Я есмь воскресение и жизнь» означают, что воскресение перестает быть только доктриной о будущем событии и предстает в Личности Иисуса. Большое пастырское значение имеет внимание лектора к скорби Марфы и Марии. Иисус не стыдит их за боль и не отвечает на нее холодным объяснением. Он плачет и в то же время внутренне возмущается перед лицом смерти как врага Божьего творения. Это позволяет Джонсону избежать как сентиментальности, так и стоической модели христианского утешения.

Двенадцатая глава соединяет воскрешение Лазаря с грядущей смертью Самого Иисуса. Пшеничное зерно, которое приносит плод, только пав в землю и умерев, становится ключом к пониманию Божественной славы. Джонсон привлекает гимн Флп. 2:5–11 и утверждает, что самоистощение Сына не является временным отступлением от Божественности: жертвенное самоотдание раскрывает, что значит быть Богом. Это одна из наиболее сильных богословских линий книги. Крест не скрывает истинную славу за унижением; на кресте становится видимым, что Божественное величие есть любовь, не цепляющаяся за преимущество, а отдающая Себя ради другого.

Седьмая лекция проводит тот же тезис через омовение ног. Сцена из Ин. 13 превращается у Джонсона в драматическое истолкование всего пути Христа. Господь снимает одежду, склоняется у ног учеников, вновь берет одежду — и эти действия сопоставляются с языком Ин. 10 о Пастыре, Который «полагает» и вновь «принимает» жизнь. Так омовение ног становится не просто нравственным примером смирения, но символической интерпретацией креста. Особенно запоминается формула Джонсона: «Бог у подножия лестницы заставляет нас навсегда забыть о себе и восхищаться Им!» Она точно выражает его прочтение славы: путь Бога вниз разрушает человеческое стремление строить духовность как восхождение по лестнице статуса.

Прощальная беседа в главах 14–16 разворачивается как ответ на страх учеников перед уходом Иисуса. Образ небесного Жениха, приготовляющего место для невесты, помогает Джонсону показать заветный характер обещания «Я приду опять и возьму вас к Себе». Особое место занимает учение о Параклете. Святой Дух представлен не как обезличенная сила, а как иной Утешитель, продолжающий присутствие и служение Христа. Параклет делает присутствие Иисуса доступным Церкви за пределами физической локализации Его земного тела, напоминает слова Христа, ведет учеников в истину, свидетельствует о Нем и обличает мир. Отсюда рождается миссиологический принцип: благовестник не приносит Бога туда, где Его прежде не было, а присоединяется к уже совершающемуся труду Духа. Хиастическое прочтение Прощальной беседы помогает Джонсону показать внутреннее единство тем страха, молитвы, пребывания, любви, скорби, радости и действия Параклета.

Восьмая лекция начинается с Ин. 17, которую Джонсон называет разговором в сердце Вселенной. Здесь его тринитарное чтение достигает особой глубины. Первосвященническая молитва раскрывает самосознание Сына, Его предвечную славу, посланничество, власть давать вечную жизнь и желание прославить Отца. Вечная жизнь определяется не просто как бесконечное продолжение существования, а как познание истинного Бога через посланного Им Сына. Затем внимание переносится на учеников: они принадлежат Отцу и даны Сыну, приняли откровение, остаются в мире, освящаются истиной и посылаются в мир. Молитва о единстве поэтому не сводится к организационному экуменизму: ее основанием служит участие учеников в единстве Отца и Сына и их общая посвященность истине и миссии.

Арест в саду Джонсон читает в продолжение Первосвященнической молитвы. Даже здесь Иисус остается не беспомощной жертвой обстоятельств, а Тем, Кто знает происходящее и сознательно принимает чашу Отца. Его «Я есмь», перед которым отступает и падает вооруженный отряд, подчеркивает парадокс страстей: внешне Христа ведут на суд, но на глубинном уровне именно присутствие Иисуса подвергает суду окружающий мир. Петр, первосвященническое руководство и Пилат по-разному оказываются перед вопросом об истине и царстве. Иоанновская ирония особенно заметна в сценах «Се, Человек!» и «Се, Царь ваш!»: персонажи произносят больше истины, чем сами понимают.

Девятая лекция посвящена Голгофе и пасхальному утру. Джонсон сознательно предлагает смотреть на распятие через накопленные ранее темы — Агнца, Храма, славы, часа, царства, жажды, воды, Духа и завершения дела Отца. «Совершилось!» для него означает не отчаянное признание конца, а торжественное объявление завершенного дела. Пасхальный Агнец, несокрушенные кости, иссоп, кровь и вода, царская надпись, нешвеный хитон и жажда складываются в многослойную иоанновскую картину. Голгофа предстает одновременно местом жертвы, царского воцарения и откровения Божьей славы. Здесь особенно ясно видно преимущество метода Джонсона: темы, заложенные в первых лекциях, не забываются, а возвращаются в кульминации, так что курс действительно воспроизводит большую композиционную дугу Евангелия.

Рассказ о воскресении читается столь же внимательно. Бег Петра и Любимого ученика к пустой гробнице, положение погребальных пелен, встреча Марии Магдалины с Воскресшим и два ангела у места, где лежало тело Иисуса, получают богословское истолкование в связи с новым творением и образом престола благодати. Возвращение к прологу позволяет Джонсону связать воскресение с темой усыновления: дар «власти быть чадами Божиими», объявленный в первой главе, получает полноту через смерть, воскресение и восхождение Сына. Для лектора Пасха не приложение к искуплению, а начало нового порядка реальности.

Десятая лекция завершает курс событиями пасхального вечера, встречей с Фомой и восстановлением Петра. «Мир вам!» звучит из уст Того, Кто показывает ученикам именно раны, и потому мир основан не на забывании Голгофы, а на совершенном ею примирении. Послание учеников в мир, дуновение Духа и служение прощения продолжают миссию Сына. Особенно тонко Джонсон работает с образом Фомы. Он не изображает его карикатурным скептиком, противопоставленным «настоящей» вере, а видит в нем честного человека, который понимает величину утверждения о воскресении и требует основания для него. Но одних фактов, по Джонсону, все же недостаточно для спасительной веры: фактическая реальность воскресения необходима, однако сердце Фомы пленяет личная встреча с Воскресшим. Поэтому слова Иисуса о невидевших и уверовавших становятся не укором Фоме, а ободрением последующим поколениям. «Иисус Христос найдет путь к вашему сердцу!» — говорит Джонсон, сохраняя характерную для всего курса связь исторического свидетельства и личного самооткровения Христа.

Двадцать первая глава позволяет завершить Евангелие не абстрактным догматическим итогом, а пастырской сценой. Воскресение, по мысли Джонсона, дает ученику новое будущее, новое настоящее и даже «новое прошлое». Петр знает, что Христос воскрес, но его прошлое остается неразрешенным: троекратное отречение продолжает определять его отношение к самому себе. Поэтому Иисус возвращает его к Галилейскому морю, к месту первоначального призвания, и устраивает новый костер из углей, напоминающий костер во дворе первосвященника. Троекратный вопрос «Любишь ли ты Меня?» не стирает историю падения, а переписывает ее благодатью и превращает место стыда в место нового призвания: «паси овец Моих». Это один из наиболее пастырски зрелых разделов курса. Прощение у Джонсона не означает амнезию; Христос исцеляет человека, входя именно в ту память, которая его связывает.

Приложения существенно повышают учебную ценность издания. План по девятой главе компенсирует реальный пробел аудиокурса: запланированная лекция об исцелении слепорожденного не вошла в сохранившуюся запись. Схема двух встречных движений — прозревающего исцеленного и все глубже погружающихся в слепоту фарисеев — кратко, но убедительно демонстрирует литературную технику Иоанна. Второе приложение превращает книгу из транскрипта лекций в практическое пособие для самостоятельной работы. Совет трижды прочитать все Евангелие, исследовать отдельный отрывок сначала без комментариев, определить его структуру, главное утверждение, ближайший контекст и связь с Ин. 20:30–31, а затем проследить одну из иоанновских тем через всю книгу — это здравый педагогический алгоритм, полезный как студенту, так и пастору.

Наиболее сильная сторона курса — его способность удерживать вместе литературное, историческое, богословское и пастырское измерения текста. Джонсон хорошо чувствует композицию: возвращение к прологу, обрамление «от Каны до Каны», переход «от праздника к празднику», движение темы славы к кресту, зеркальные мотивы начала и конца Евангелия. Ветхозаветный и литургический фон не становится декоративным материалом, а помогает увидеть, почему отдельные слова Иисуса звучали столь радикально в храмовой и праздничной среде. Особенно ценны наблюдения над Пасхой, Кущами и праздником Обновления, над Исходом, Иезекиилем 34, образом Храма, Агнца и Пастыря. Эта каноническая насыщенность делает курс весьма полезным для проповедников: текст Нового Завета постоянно возвращается в большую историю Писания.

Не менее важна христоцентричность курса. Джонсон не превращает Евангелие от Иоанна в коллекцию духовных принципов. В центре каждого эпизода остается вопрос о Личности Иисуса. Вода важна потому, что Христос дает ее; хлеб — потому, что Он Сам есть Хлеб; воскресение — потому, что Он Сам есть Воскресение; пастырство — потому, что Он есть Пастырь; храм — потому, что Его тело становится местом Божьего присутствия; истина неотделима от Его Личности. Именно эта последовательность спасает практические применения от морализма. Читателю предлагается не прежде всего подражать некоторому набору добродетелей, а войти в союз со Христом, пребывать в Нем и уже из этого союза жить жизнью ученичества.

Существенным достоинством является и лекционная прозрачность. Джонсон способен объяснять греческие слова, литературные структуры и исторические реалии человеку без специальной филологической подготовки. Вопросы слушателей показывают, где именно академический материал вызывает недоумение, и заставляют преподавателя уточнять позиции. Для пасторов и руководителей библейских групп это особенно полезно: перед ними не только готовые выводы, но модель того, как отвечать на реальные вопросы общины. Студент богословия увидит пример интеграции экзегезы и служения; преподаватель — пример педагогически выстроенного курса; проповедник получит множество композиционных и образных находок; мирянин — путь внимательного чтения, не требующий отказаться ни от разума, ни от благоговения.

При высокой оценке курса необходимо, однако, различать его яркие богословские интуиции и степень доказательности отдельных историко-филологических построений. Джонсон занимает ясно выраженную консервативную позицию по историчности, датировке и авторству четвертого Евангелия, и читатель всегда знает, где стоит преподаватель. Это достоинство в смысле интеллектуальной честности, но временами риторическая уверенность оказывается выше, чем позволяет характер данных. Аргумент от настоящего времени в Ин. 5:2 и от молчания о разрушении Храма делает раннюю датировку возможной и заслуживающей обсуждения, однако сам по себе не решает вопрос. Точно так же археологическая подтверждаемость ряда иоанновских топографических деталей усиливает доверие к знанию палестинской среды, но не автоматически доказывает весь комплекс дальнейших выводов об авторе и времени окончательной редакции. В учебном использовании полезно сопоставлять эти разделы с более широким спектром современной иоаннистики.

То же относится к идентификации Любимого ученика с Иоанном, сыном Зеведеевым. Джонсон действительно рассматривает альтернативы — Иоанна Марка, Лазаря, Иоанна Пресвитера — и не скрывает сложности древних свидетельств. Однако движение от очевидца к одному из Двенадцати, а затем к Иоанну Зеведееву у него выглядит более линейным, чем сама дискуссия. Заключительная формула «мы знаем, что истинно свидетельство его» допускает вопросы о роли общины или редакционного круга, а различение автора свидетельства и окончательной литературной формы Евангелия заслуживало бы более подробного рассмотрения. Для конфессионального курса выбор традиционной позиции вполне естественен; для академического знакомства с проблемой этого материала недостаточно как последнего слова.

Некоторые лингвистические наблюдения также требуют осторожности. Джонсон великолепно умеет заставить слушателя заметить греческое слово и почувствовать его богословскую нагрузку, но временами слишком многое выводит из отдельной грамматической формы, предлога или лексического различия. Особенно это касается сильного противопоставления pisteuein eis другим конструкциям веры, представления настоящего времени как непременно обозначающего непрерывное действие и некоторых употреблений различия bios и zoē. Такие наблюдения могут быть плодотворными для богословской медитации над текстом, однако грамматика сама по себе не всегда несет весь объем выводов, который на нее возлагается. Студенту полезно воспринимать их как экзегетические предложения Джонсона и проверять по грамматикам, словарям и современным комментариям.

Похожая осторожность нужна при обращении с литургическими реконструкциями. Наиболее сильны те случаи, где сам евангелист называет праздник и явно строит сцену вокруг его символики: Пасха, Кущи, Обновление. Здесь подход Джонсона часто исключительно продуктивен. Но некоторые более отдаленные связи — например, предлагаемый фон Пурима для повествования о Лазаре — остаются рабочими гипотезами. Лектор обычно сигнализирует об этом формулами вроде «я все больше склоняюсь к мысли», однако его яркая манера изложения способна сделать гипотезу в памяти слушателя почти установленным фактом. То же можно сказать о стремлении собрать сразу шесть ветхозаветных прообразов в словах «Агнец Божий»: как канонический синтез это богословски богато, но реконструировать именно такой полный набор ассоциаций в сознании Иоанна Крестителя значительно труднее.

Сам жанр курса также определяет его ограничения. Это двадцатичасовой цикл, а не многотомный критический комментарий. Некоторые темы получают непропорционально много места благодаря интересам и дарам преподавателя, другие проходят значительно быстрее. Девятая глава вообще отсутствует в записи и восполнена лишь конспектом. Вопросы и ответы временами уводят далеко от непосредственного текста, а устная манера порождает повторения, риторические восклицания и личные иллюстрации, которые в книге воспринимаются иначе, чем в аудитории. Для чтения от корки до корки это может показаться избыточным; для подготовки проповеди или занятия, напротив, именно эти особенности часто становятся преимуществом. Научный аппарат издания сравнительно скромен: Джонсон регулярно ссылается на Карсона, Ньюбигина, Брауна, Весткотта, Уизерингтона, Брюса, Барретта и других исследователей, но книга не превращает эти ссылки в полноценный справочно-библиографический инструментарий исследовательской монографии.

Наконец, курс принципиально конфессионален. Джонсон не имитирует нейтрального наблюдателя: он молится, исповедует Божество Христа, реальность воскресения, действие Святого Духа и богодухновенность Писания, обращается к аудитории как к ученикам и будущим служителям. Для читателя, ищущего исключительно религиоведческий обзор истории интерпретации Иоанна, это будет ограничением. Но в собственном жанре книги именно такая целостность составляет ее главную ценность. Здесь академическое исследование не используется для дистанцирования от текста, а становится дисциплиной более внимательного слышания текста. Показательно, что курс начинается вопросом воплощенного Слова «Что вам надобно?» и заканчивается призывом Воскресшего к Петру «иди за Мною». Между этими двумя обращениями разворачивается весь путь книги: увидеть славу Слова, распознать в Иисусе Агнца, Хлеб, Свет, Пастыря, Воскресение, Истину, Царя и Господа, пройти с Ним к кресту, пустой гробнице и Галилейскому берегу и обнаружить, что цель Иоанна состоит не только в сообщении правильной христологии, но в вовлечении читателя в жизнь Самого Христа. Именно поэтому курс Дэррелла Джонсона способен быть одновременно учебным пособием по Евангелию от Иоанна, богословским введением в его основные темы, школой христоцентрической проповеди и приглашением к тому самому движению, которое преподаватель видит в глаголе веры: выйти из безопасной дистанции, прийти ко Христу, увидеть Его славу и пребывать в Нем.