Бартен - Надежда в жизни и в смерти

Книга Эверта Бартена «Надежда в жизни и в смерти» занимает несколько необычное место среди современных богословских трудов: это не самостоятельная догматическая монография и не обычный пересказ классического произведения, а пастырско-катехизическая адаптация знаменитой книги шотландского пресвитерианского богослова Томаса Бостона «Природа человека в ее четырех состояниях». Сам Бартен вполне ясно определяет свое намерение. Его беспокоит парадоксальная ситуация: книга Бостона продолжает пользоваться почтением, стоит на книжных полках верующих, но из-за объема, языка и непривычной для современного читателя манеры аргументации практически не читается. Поэтому автор сознательно стремится не заменить Бостона, а сделать его богословскую логику доступной прежде всего молодому читателю. Он прямо предлагает считать собственную книгу «кратким ее изложением на доступном для вас языке» и надеется, что она возвратит читателя как к самому Бостону, так и, еще важнее, к Священному Писанию. Уже это обстоятельство чрезвычайно существенно для правильной оценки книги: спрашивать с Бартена следует не столько как с автора новой системы богословия, сколько как с посредника между классическим реформатским наследием и современным церковным читателем.

Историческая рамка этого проекта задается самим Бартеном достаточно обстоятельно. Томас Бостон представлен как шотландский пресвитерианский пастор, родившийся в 1676 году в Дансе, выросший в период религиозного давления на пресвитериан и начавший служение уже после Славной революции 1688 года, когда положение шотландского пресвитерианства стало значительно свободнее. Особенно важен для понимания его богословия не столько политический фон, сколько пастырский: оказавшись в Симприне, Бостон обнаружил поразительное библейское невежество и духовное безразличие своей паствы. Именно это побудило его начать цикл проповедей о природном состоянии человека, затем о Христе как единственном средстве исцеления грешника и, наконец, об обращении. Эти проповеди, позднее вновь прочитанные в Эттрике, легли в основу «Природы человека в ее четырех состояниях», завершенной в 1713 году и опубликованной спустя несколько лет. Уже здесь становится понятна главная особенность всего последующего изложения: перед нами богословие, выросшее не из отвлеченного академического спора, а из проповеди, душепопечения и заботы о том, чтобы слушатель понял собственное положение перед Богом. Характерно и воспоминание Бостона о раннем духовном пробуждении: «Тогда мне открылось мое заблудшее, соответственно моей природе, состояние и абсолютная необходимость во Христе». В сущности, вся четырехчастная антропология Бостона уже содержится в этой короткой формуле: человек должен узнать, кем он является по природе, и именно это знание должно привести его к пониманию абсолютной необходимости Христа.

Богословский каркас книги классически реформатский. История человека рассматривается через четыре состояния: первоначальная праведность, падшая порочность, начавшееся восстановление благодатью и окончательное состояние вечного блаженства либо вечного осуждения. Бартен сохраняет этот порядок почти без изменений: после биографического введения следуют состояние первозданной праведности, три раздела о падшем состоянии, два раздела о восстановлении — возрождение и союз со Христом — и обширное заключительное рассмотрение смерти, воскресения, суда, небес и ада. Метод при этом принципиально не академический в современном смысле. Бартен постоянно ставит воображаемые вопросы читателя, отвечает на возражения, приводит библейские места, бытовые аналогии, пастырские предупреждения и призывы к самоиспытанию. В результате догматика превращается в продолжительный разговор с совестью. Читатель не получает возможности долго оставаться внешним наблюдателем: местоимения «ты» и «вы» постоянно переводят обсуждение от вопроса «каков человек?» к вопросу «кто ты перед Богом?».

Первое состояние — состояние первоначальной праведности — выполняет в книге фундаментальную функцию. Если сразу начать с учения о полной порочности, оно легко покажется чрезмерно пессимистическим взглядом на человека. Бостон и вслед за ним Бартен начинают не с греха, а с творения. Человек сотворен «правым»: его разум просвещен, воля согласна с волей Творца, привязанности упорядочены, тело и душа составляют гармоническое единство, а закон Божий не противостоит человеческой природе, но как бы написан в ней. Бартен различает внутреннюю и деятельную праведность: человек не просто способен поступать правильно, но сама структура его духовной жизни соответствует Божьей воле. Этим особенно подчеркивается, что грех не является существенным элементом человечности. Человек остается человеком после падения, но становится человеком испорченным; первоначальная же праведность принадлежала человеческому существованию таким образом, что ее утрата означает не переход к иной природе в метафизическом смысле, а глубочайшее нравственное повреждение всех способностей личности.

Одновременно вводится важнейшая для всей книги федеративная и заветная структура. Адам является не только первым человеком, но и главой человеческого рода; его послушание должно было привести к жизни, а нарушение Божьей заповеди — к смерти. Бартен называет это «заветом послушания», по существу воспроизводя классическое реформатское учение о завете дел. Поэтому падение Адама касается читателя не просто потому, что тот повторяет его пример, но потому, что человечество органически и заветно связано со своим первым главой. Именно отсюда позднее станет понятна симметрия между первым и вторым Адамом: если осуждение человека возможно в силу его соединенности с Адамом, то спасение возможно благодаря соединению со Христом. Уже в конце первого раздела звучит один из центральных призывов книги: «Надежда есть. Оставьте первого Адама и взгляните на Иисуса – второго Адама». Так Бартен не позволяет антропологии превратиться в самостоятельное учение о человеке: от начала до конца она остается христологической по направлению.

Второе состояние раскрывается несравненно подробнее, и именно здесь наиболее отчетливо ощущается наследие пуританско-реформатской традиции. Бартен начинает с Быт. 6:5 и настаивает, что текст о допотопном человечестве должен стать зеркалом для каждого читателя. Грех — не совокупность отдельных нравственных ошибок, которые можно постепенно исправить воспитанием или дисциплиной, а повреждение самого источника человеческих поступков. Поэтому автор последовательно исследует разум, волю, привязанности, совесть, память и тело. Разум способен успешно действовать в земных вопросах, но слеп в отношении Бога; воля свободно осуществляет естественные решения, но не желает подлинного духовного добра; чувства любят то, что должны ненавидеть, и остаются холодны к тому, что должно быть высшим предметом любви; совесть может обвинять человека и даже производить религиозный страх, оставаясь при этом неочищенной; память охотно сохраняет обиды и греховные впечатления и легко теряет духовные истины; тело становится инструментом уже поврежденной души. При всей жесткости подобного описания важно заметить, что Бартен не утверждает, будто невозрожденный человек в социальном отношении неспособен совершить ничего относительного доброго: он специально оговаривает, что речь идет о неспособности желать духовного блага «в глазах Бога». Тем самым учение о полной порочности у него означает не максимальную степень порока каждого человека, а распространенность греха на все стороны человеческого существа.

Наиболее значительная мысль этой части состоит в переносе проблемы с поступков на природу. Нельзя исцелить человека, просто прекратив несколько потоков, если сам источник остается загрязненным. Отсюда необходимость не косметической реформы, а нового рождения. Порочность наследуется в Адаме, и потому нравственное воспитание, религиозная дисциплина и даже сильные религиозные впечатления сами по себе не достигают корня болезни. Такая антропология призвана разрушить самоправедность: читатель должен перестать считать проблему чем-то находящимся вокруг него — в обществе, культуре или особенно порочных людях — и увидеть ее в собственном сердце. В этом отношении книга последовательно противопоставляет библейское самоиспытание морализму. Человек нуждается не просто в лучшем поведении, а в действии Духа, которое соответствует глубине его повреждения.

Следующий раздел усиливает диагноз переходом от греховности к бедственности естественного состояния. Если человек является грешником, он находится не в нейтральном отношении к Богу, а под Божьим гневом. Бартен разворачивает мысль Еф. 2:3 о «чадах гнева» и рассматривает гнев Божий не как эмоциональную вспышку, подобную человеческому раздражению, но как святую и справедливую реакцию неизменного Бога на зло. Здесь автор старается оградить учение от грубого антропоморфизма: в Боге нет изменчивых страстей, и потому Его гнев выражает устойчивое отношение святости к греху и соответствующий справедливый суд. При этом пастырская риторика становится чрезвычайно напряженной: болезнь, смерть, суд и окончательное осуждение рассматриваются в перспективе того фундаментального разрыва с Богом, который внес грех. Цель этого языка совершенно очевидна: Бартен стремится разрушить религиозную беспечность, особенно беспечность человека, выросшего в христианской среде и привыкшего считать принадлежность к церкви достаточной гарантией благополучия.

Третий раздел второго состояния — «Улучшить себя? Невозможно!» — доводит реформатскую антропологию до логического завершения. Если грех проник во все духовные способности человека, никакая система самоспасения не может действовать. Закон требует совершенного послушания, а не относительного улучшения; нынешнее послушание не погашает прежнего долга; хорошие намерения не удовлетворяют Божью праведность; даже само обращение ко Христу невозможно сделать независимым актом автономной воли. Бартен соединяет Рим. 5:6 с Ин. 6:44 и настойчиво утверждает действенность предваряющей Божьей благодати: Отец должен привлечь, Дух должен оживить, Христос должен стать не просто предложенной возможностью, а действительным Спасителем. Именно здесь возникает характерное для реформатской пастырской традиции напряжение между полной неспособностью грешника и его обязанностью искать Бога. Человеку велено слушать проповедь, читать Писание, молиться и пользоваться средствами благодати, хотя сами эти действия не создают в нем новой жизни. Бартен сознательно удерживает обе стороны: признание бессилия не должно стать оправданием бездействия.

Третье состояние, «начало восстановления», является богословским центром книги. Возрождение определяется не как принятие нового религиозного образа жизни и не как усиление уже имевшегося нравственного потенциала. Бартен тщательно отсекает ложные эквиваленты: крещение, христианское воспитание, исправление поведения, активность в церкви, строгая религиозность и даже глубокие эмоциональные переживания могут существовать без нового рождения. Смысл перемены передается предельно краткой формулой: «вы не изменяетесь, а обновляетесь». Это различие принципиально. Возрождение не создает другого человеческого существа, но восстанавливает поврежденные качества той же личности: разум получает свет, воля — новое направление, привязанности — новый центр, совесть — новую чувствительность, память — новое употребление, тело становится орудием праведности. Образ Божий начинает восстанавливаться во всем человеке. В то же время освящение остается незавершенным: новая жизнь присутствует реально и необратимо, однако борьба с остаточным грехом продолжается. Именно поэтому сомнения верующего не являются автоматическим доказательством отсутствия благодати; Бартен замечательно выражает динамический характер освящения словами о том, что «грех не умер, он умирает».

Особенно интересна попытка провести различие между возрождением и верой, не разделив их. Уже во вступлении это названо существенным достоинством Бостона. Для Бартена логическое первенство принадлежит оживотворяющему действию Бога: мертвый человек не порождает спасительную веру из самого себя. Но оживленная душа действительно верует, действительно приходит ко Христу и действительно принимает Его. Поэтому монергизм не устраняет человеческий ответ, а делает его возможным. Такая формулировка важна и пастырски: вера перестает пониматься как заслуга или психологическая способность убедить себя в собственном спасении. Ее основание находится в действии Бога и в объективной достаточности Христа.

Раздел о союзе со Христом еще глубже показывает христоцентричность всей системы. Основным образом становится виноградная лоза из Ин. 15. Человек по природе является ветвью первого Адама; спасение требует не улучшения плодов на прежнем дереве, а отсечения от старого ствола и привития ко Христу. Союз со Христом у Бартена духовен, реален, внутренне близок, неразрушим и таинствен. Из него проистекают оправдание, мир с Богом, усыновление, освящение, рост и плодоношение. Это позволяет избежать фрагментации спасения на независимые дары: все они принадлежат верующему потому, что ему принадлежит Сам Христос. Поэтому одна из лучших формул книги звучит почти торжественно: «Если вы имеете Его, то, безусловно, имеете все!» Оправдание понимается отчетливо форензически: вина прощена, праведность Христа вменена, осуждение снято. Мир есть следствие оправдания, усыновление вводит спасенного в Божью семью, а освящение является действием Духа Христова, умерщвляющего грех и производящего новую жизнь.

Наиболее своеобразный элемент этого раздела — знаменитые «двенадцать ударов закона», унаследованные от Бостона. В этой драматизированной схеме человек постепенно лишается всех ложных опор: грубых грехов, доверия к внешней порядочности, надежды на внутреннее исправление, попыток расплатиться религиозным усердием, доверия к добрым намерениям, смешения собственных дел с помощью Христа, наконец даже идеи произвести спасительную веру собственной силой. Последний удар оставляет грешника без опоры на себя, после чего он прививается ко Христу. При всей детальности Бартен предусмотрительно предупреждает читателя не превращать последовательность в универсальную психологическую карту: Святой Дух свободен, один «дом» разрушается постепенно, другой падает сразу, а главное не порядок переживаний, а потеря самонадежды и соединение со Христом. Затем автор особенно удачно формулирует соотношение божественной и человеческой сторон веры: сначала Христос «хватает» грешника Духом, затем тот сам хватается за Христа данной ему верой.

Последнее, четвертое состояние резко расширяет перспективу. От внутренней истории обращения Бартен переходит к смерти и вечности. Глава о смерти построена как последовательное разрушение иллюзии постоянства. Смерть универсальна, неизбежна и связана с грехом; ни возраст, ни положение, ни богатство не способны от нее защитить. Жизнь сравнивается с паром, травой, ветром, уходящим облаком и движущимся кораблем. Но автор не культивирует мрачность ради самой мрачности. Его memento mori имеет нравственную и христологическую цель: смерть разоблачает чрезмерную привязанность к миру и учит пользоваться настоящим в свете вечности. Для христианина смерть остается врагом, но врагом с вырванным жалом; для неверующего она закрепляет состояние отчуждения от Бога. Отсюда практическая духовность Бартена: чистая совесть, ежедневное покаяние, близкое общение со Христом, готовность расставаться с земным и завершение порученного Богом дела являются подготовкой не к патологическому страху смерти, а к верной жизни перед ее лицом.

Сопоставление смерти христианина и нехристианина основано на Притч. 14:32. Автор использует выразительный образ облака у Красного моря: облако одно, но одна его сторона темна, другая светла. Та же физическая смерть приводит к радикально различным результатам. Неверующий «отвергнут во зло свое», причем церковная благопристойность не изменяет положения человека, если тот не оправдан во Христе. Христианин же «при смерти своей имеет надежду», потому что умирает не под осуждением, а в союзе с Искупителем. Особенно пастырски зрелым оказывается признание, что настоящие верующие могут умирать по-разному: один — с торжествующей уверенностью, другой — с тихой верой, третий — среди тяжелых сомнений. Субъективное чувство уверенности не создает объективного спасения; окончательный исход определяется принадлежностью Христу. Это важный противовес той интенсивной интроспекции, которая характерна для других частей книги.

Глава о воскресении настаивает на всеобщем телесном воскресении. Воскреснет не только душа продолжит существование — именно тело, положенное в могилу, будет восстановлено и вновь соединено с душой. Бартен аргументирует это словами Христа в Ин. 5:28–29, ветхозаветными и новозаветными примерами воскресения и, в характерной для старой гомилетики манере, аналогиями из природы. Для спасенного тело станет нетленным, прославленным, сильным и духовным; для нечестивого воскресение означает телесное участие в окончательном осуждении. Таким образом, эсхатология Бартена последовательно антидуалистична: вечная судьба касается целого человека. Даже тело, которое в настоящем страдает от болезни или инвалидности, не является временной оболочкой, предназначенной для окончательного отбрасывания, а принадлежит личности и потому имеет будущее в воскресении.

За воскресением следует общий суд. Бартен берет Матф. 25:31–46 и изображает Христа одновременно Царем и Судьей. Суд необходим не потому, что Богу недостает знания, а для публичного явления Его справедливости. На нем откроются дела, слова и мысли; совесть подтвердит истинность суда; закон обнаружит вину тех, кто остается под ним; книга жизни засвидетельствует принадлежность искупленных Христу. Особенно важно, что Бартен избегает превращения суда по делам в оправдание делами. Добрые дела спасенных являются не основанием спасения, а плодом действия Духа и свидетельством подлинности соединения со Христом; награда поэтому названа «наградой благодати». В результате эсхатологический суд не отменяет учение об оправдании верой, а публично обнаруживает то, что благодать произвела в человеке.

Описание небес закономерно становится самым светлым участком книги. Бартен осторожно признает ограниченность земного языка: Писание вынуждено говорить о будущей славе посредством царства, города, дома, сада, храма, богатства, белых одежд и брачного пира. Эти образы он разворачивает с большим гомилетическим мастерством. Небеса означают освобождение от греха, совершенную святость, общение всех искупленных, прекращение вражды и смерти. Но центр небесного блаженства для Бартена не золотые улицы и не встреча с близкими. Центром является Сам Бог во Христе. Христос будет одновременно светом, храмом и средоточием небесной славы; вера сменится видением, надежда — обладанием, частичное познание — непосредственным и чистым, хотя никогда не исчерпывающим познанием безграничного Бога. Именно здесь положительно раскрывается название книги: надежда в смерти возможна потому, что конечной целью спасения является не просто избавление от наказания, а Бог как высшее благо и вечное удовлетворение человеческой личности.

Последняя глава об аде сознательно нарушает эмоциональный покой после описания небес. Бартен объясняет это просто: если Писание говорит о двух вечных исходах, пастырь не имеет права закончить на одном из них. Ад описывается как одновременно лишение и наказание: «идите от Меня» означает потерю благосклонного общения с Богом, а «в огонь вечный» — положительное переживание суда. Наиболее глубокой мыслью здесь является не физическая образность пламени, а утверждение, что величайшим бедствием ада является потеря Бога как источника всякого добра, покоя и блаженства. Бартен отвергает аннигиляционизм и понимает вечную смерть как продолжающееся сознательное существование без Божьего благоволения; вечность наказания противопоставляется вечности жизни. При всей суровости глава завершается не отчаянием, а евангельским призывом: пока человек жив, даже самый тяжкий грешник не находится вне досягаемости благодати; спасение начинается не с обнаружения силы внутри себя, а с обращения ко Христу, в Котором находятся и оправдание, и освящение. Последние строки фактически подводят итог всей книге: «Ваша жизнь – это борьба за вашу душу. Борьба не на жизнь, а на смерть».

Наибольшую пользу эта книга, несомненно, принесет молодым людям и церковным читателям, для которых классическая реформатская догматика кажется слишком тяжелой. Именно эта аудитория была предусмотрена автором с самого начала. Но круг читателей шире. Пастору книга дает богатый материал для катехизации, душепопечения и проповедей о грехе, обращении, уверенности спасения и смерти. Студенту богословия она может служить введением в реформатскую антропологию, заветное богословие и сотериологию, особенно в темы первородного греха, неспособности падшего человека, действенного призвания, возрождения, оправдания и союза со Христом. Зрелому верующему она предлагает необычно серьезную практику самоиспытания, сегодня нередко утраченную даже в евангельской среде. При этом для академического специалиста ценность книги иного рода: она интересна как пример того, как язык раннего XVIII века может быть переведен в современную пастырскую речь без сознательного отказа от жестких доктринальных положений оригинала.

К сильнейшим сторонам труда относится именно эта цельность. Бартен не сводит Евангелие к решению одной человеческой проблемы. Он проводит читателя через творение, падение, вину, бессилие, возрождение, веру, союз со Христом, оправдание, освящение, смерть, воскресение и суд к окончательному блаженству. Поэтому отдельные доктрины взаимно объясняют друг друга. Учение о первородном грехе необходимо для понимания возрождения; возрождение — для понимания веры; вера — для союза со Христом; союз со Христом — для оправдания и освящения; все это, в свою очередь, объясняет, почему смерть одного человека является катастрофой, а другого — входом в славу. Особенно ценно, что центр системы не человеческий религиозный опыт, хотя ему уделено огромное внимание, а Христос. Все преимущества спасения выводятся из Него, а не из качества переживаний верующего. Не менее сильна библейская насыщенность книги: Бартен почти непрерывно движется от текста Писания к богословскому утверждению и затем к личному применению. Наконец, достоинством является и соединение догматики с пастырством. Здесь невозможно обсуждать оправдание, смерть или последний суд так, будто речь идет лишь о терминологии: всякая доктрина немедленно ставит вопрос о жизни читателя.

Однако именно там, где книга наиболее сильна, обнаруживаются и ее ограничения. Первый вопрос связан с языком полной порочности. В ряде мест Бартен вполне точно различает неспособность к духовному благу и способность падшего человека совершать относительное гражданское добро, но его проповедническая риторика иногда настолько абсолютна, что это различие почти исчезает. Для неподготовленного читателя «полная порочность» может начать звучать как «максимально возможная порочность каждого человека». Более систематическое объяснение общей благодати, образа Божьего в падшем человеке и различия между гражданской праведностью и духовной праведностью помогло бы избежать этой ошибки, не ослабляя реформатского учения о грехе.

Вторая трудность касается взаимоотношения монергизма и использования «средств благодати». Бартен последовательно утверждает, что человек не способен возродить себя и даже спасительная вера является даром Божьего действия, однако одновременно советует необращенному делать то, что он может, читать, молиться, слушать проповедь и надеяться, что Бог воспользуется этими средствами. Исторически подобный язык вполне узнаваем в реформатской пастырской традиции, но современный читатель легко услышит здесь скрытый принцип: сначала человек достаточно усердно готовит себя, после чего Бог, возможно, награждает его возрождением. Сам Бартен этого не утверждает, но границу между обязанностью пользоваться установленными Богом средствами и невозможностью заслужить или вызвать благодать можно было бы провести значительно яснее. Еще острее этот вопрос проявляется в «двенадцати ударах закона». Автор прямо предупреждает, что перед нами не обязательная схема, однако само наличие столь подробной последовательности создает риск, что тревожный читатель начнет проверять не Христа и Его обетование, а собственную биографию: пережил ли он первый удар, дошел ли до восьмого, достаточно ли глубоко пережил одиннадцатый. Для душепопечения это реальная опасность, особенно среди молодежи и в церковной культуре, склонной к чрезмерной интроспекции.

Третье ограничение проявляется в эсхатологических разделах. Там, где Бартен остается при крупных библейских утверждениях — телесное воскресение, возвращение Христа, общий суд, вечная жизнь, окончательное осуждение, — изложение убедительно и богословски цельно. Но временами он превращает библейские образы в слишком подробные картины и делает выводы, степень достоверности которых различна. Рассуждения о том, как именно святые будут узнавать друг друга и ангелов, какие способности будет иметь воскресшее тело, как будут выглядеть отдельные стороны небесного общества, иногда переходят границу между исповеданием и благочестивым воображением. Сам автор временами сигнализирует эту границу словами «скорее всего» или ссылкой на мнение богословов; например, утверждение о судьбе умерших младенцев благочестивых родителей сопровождается замечанием, что именно так считает «большинство богословов». Для учебного использования было бы полезно еще четче различать то, что непосредственно исповедуется на основании ясного текста Писания, и то, что является богословским выводом или традиционной догадкой.

Наконец, риторика о Божьем гневе и аде иногда настолько сильна, что рискует заслонить тот самый евангельский центр, к которому автор стремится привести читателя. Бартен не проповедует спасение страхом: в итоге он неизменно ведет к Христу и свободной благодати. Но отдельные изображения наказания обладают почти физической натуралистичностью и могут производить впечатление, будто главная цель обращения — избежать мучения, тогда как в лучших местах самой книги автор говорит гораздо глубже: главное бедствие греха состоит в потере Бога, а высшее блаженство спасения — в обладании Богом. Именно эта более глубокая линия представляется богословски наиболее плодотворной. Если читать книгу через нее, страх суда оказывается не самостоятельной техникой религиозного воздействия, а оборотной стороной утверждения, что Бог является высшим благом человека.

В итоге «Надежда в жизни и в смерти» заслуживает высокой оценки прежде всего как серьезное возвращение к почти исчезнувшей в современной популярной христианской литературе целостности учения о спасении. Бартен требует от читателя посмотреть дальше психологического комфорта, социального благополучия и даже внешней церковности и поставить вопрос о фундаментальном состоянии человека перед Богом. Его книга строга, временами намеренно пугающа, иногда чрезмерно схематична и местами допускает больше эсхатологической конкретизации, чем позволяет ясность библейского текста. Но ее нельзя обвинить ни в поверхностности, ни в религиозном сентиментализме. За всеми предупреждениями стоит одна положительная богословская мысль: спасение не заключается в том, чтобы немного исправить первого Адама, а в том, чтобы получить новую жизнь во втором Адаме. Человек не должен искать окончательное основание надежды ни в своем нравственном прогрессе, ни в интенсивности покаянных чувств, ни даже в силе собственной веры. Эта надежда находится во Христе, Который оправдывает, соединяет с Собою, освящает, проводит через смерть, воскресит тело и приведет искупленного в вечное общение с Богом. Именно поэтому название книги оказывается не просто удачным, но богословски точным: надежда «в жизни и в смерти» возможна только тогда, когда ее основанием является не сама жизнь, которая проходит, и не сам человек, который умирает, а Христос, Который остается тем же и по эту, и по ту сторону могилы.