Доказательства бытия Бога

Перед нами, строго говоря, не книга в обычном смысле слова, а тематический выпуск философского журнала «Финиковый Компот» за сентябрь 2017 года, целиком собранный вокруг темы «Доказательства бытия Бога». Эта оговорка важна не формально, а по существу: рецензируемый текст не стремится дать единую авторскую систему естественной теологии и не предлагает одного окончательного ответа на вопрос о существовании Бога. Его жанр иной: это полифоническая философская лаборатория, где проблема Бога рассматривается сразу через историю философии, аналитическую эпистемологию, кантовскую критику, православную апофатику, еврейскую мысль после Катастрофы, буддийскую религиозную картину мира, объектно-ориентированную онтологию, а также через политико-философские споры о Хайдеггере и судьбе философской ответственности. Уже оглавление показывает, что выпуск устроен как последовательное расширение вопроса: от собственно доказательств бытия Бога к вопросу о том, кому они нужны, можно ли вообще опровергнуть Бога, не опасно ли доказывание духовно, достаточна ли естественная теология, как мыслить Бога после Освенцима, как устроена религиозная онтология в раннем буддизме и возможно ли говорить о Боге в мире акторов, сетей и вещей. Поэтому главный богословский вызов выпуска состоит не в том, чтобы еще раз повторить классические «пять путей» Фомы Аквинского или онтологический аргумент Ансельма, а в том, чтобы проверить саму культурную и интеллектуальную ситуацию, в которой человек Нового и новейшего времени спрашивает: что именно мы хотим получить, когда требуем доказательства Бога?

Исторический контекст выпуска можно определить как постсоветское возвращение русскоязычной философской культуры к тем темам, которые долгое время либо подавлялись идеологически, либо существовали в форме школьных схем: «доказательства бытия Бога» против «научного атеизма». Но авторы не просто отвергают советский атеистический шаблон и не заменяют его церковной апологетикой. Напротив, их интересует сама структура спора, распределение бремени доказательства, границы рациональности, статус существования, отношение философского Бога к Богу религии, опасность интеллектуального принуждения и невозможность говорить о Боге как о нейтральном объекте. Редакторская заметка задает тон всему номеру: философия здесь выходит «без маски», но не отказывается от учености; она хочет говорить свободнее, чем в академической статье, но не проще, чем требует предмет. Редакторская формула, что «доказательства — это тоже своего рода отношения», чрезвычайно точна: доказательство Бога оказывается не только логическим ходом, но и формой культурной, экзистенциальной и духовной связи между человеком, истиной, традицией и тем, что может превосходить всякий предметный язык. Поэтому весь выпуск можно прочитать как спор с наивным рационализмом, который предполагает, будто Бог, если Он есть, должен быть установлен так же, как устанавливается существование объекта в лаборатории, и одновременно как спор с антиинтеллектуализмом, который считает, будто всякое рациональное рассуждение о Боге уже само по себе есть измена вере.

Наиболее объемный и концептуально центральный текст выпуска, «Пролегомены к проблеме божественного существования», устроен как философско-литературная мистификация, очевидно отсылающая к булгаковскому миру «Мастера и Маргариты». Берлиоз, Иван Бездомный, Воланд, следователь, Понырев, Николай Иванович и другие фигуры оказываются участниками не только литературной игры, но и серьезного философского следствия. Внешняя форма протокола, вставных интермедий и рукописных примечаний позволяет авторам одновременно реконструировать историю доказательств, высмеивать догматизм научного атеизма, показывать силу классических аргументов и обнажать их уязвимости. Начинается все с вопроса о «нулевой точке» спора. Берлиоз формулирует привычную атеистическую установку: «Нет оснований верить в то, что не доказано». Воланд, однако, сразу же расшатывает эту позицию, указывая, что люди постоянно разумно верят в вещи, которые не могут доказать самостоятельно: в свидетельства, память, авторитеты, научные выводы, социально переданное знание. Тем самым первая тема «Пролегоменов» — не доказательство Бога как таковое, а критика эпистемологической асимметрии, согласно которой верующий обязан доказывать все, а неверующий будто бы ничего не утверждает.

Дальше «Пролегомены» переходят к классификации доказательств. Авторы подробно разводят популярную схему «пяти доказательств» Фомы, кантовскую триаду онтологического, космологического и физико-теологического аргументов, историческое, нравственное и прагматическое доказательства. Важнейшая заслуга этого раздела состоит в том, что он показывает: школьная история доказательств бытия Бога обычно слишком груба. У Фомы «пять путей» не совпадают с позднейшими учебными типологиями; кантовская критика направлена не просто против «доказательств вообще», а против определенной структуры перехода от понятия, мира или целесообразности к необходимому существу; ранний Кант сам разрабатывал аргументы, близкие к физико-теологическим и космологическим; моральный аргумент Канта не является простым возвращением разрушенного им догматизма. Текст последовательно ведет читателя от вопроса «сколько доказательств существует?» к более строгому вопросу: что именно доказывает каждый тип аргумента и имеет ли доказанное право называться Богом? Именно здесь философская проблематика становится богословской. Если космологический аргумент выводит нас к первой причине, если телеологический — к устроителю порядка, если онтологический — к необходимому существованию максимально совершенного существа, остается вопрос: почему эта первая причина, этот устроитель или это необходимое существо есть Бог Авраама, Исаака и Иакова, Бог Евангелия, Бог молитвы, суда и спасения?

Вторая часть «Пролегоменов» сосредоточена преимущественно на онтологическом аргументе. В литературной форме авторы обсуждают Ансельма, Гуанило, Декарта, Канта и позднейшие логические сложности, связанные с существованием как предикатом. Здесь особенно важно, что онтологическое доказательство не высмеивается и не объявляется давно опровергнутой схоластической странностью. Напротив, оно предстает как один из самых глубоких способов поставить вопрос о связи мысли, возможности, необходимости и бытия. Возражение Гуанило с островом не просто повторяется в карикатурной форме, а переоценивается: что значит мыслить совершеннейший остров, если остров по самой своей природе случаен, конечен и эмпирически определим? Можно ли перенести структуру аргумента Ансельма на любой объект, или она работает только там, где предмет мысли уже задан как необходимый? Благодаря этому «Пролегомены» освобождают онтологическое доказательство от школьной примитивизации. В нем важно не то, будто бы Ансельм «вывел Бога из слова», а то, что он попытался показать внутреннюю связь понятия Бога с невозможностью мыслить Его как несуществующего. Критика Канта, Фреге и Рассела при этом не отменяется, но помещается в более сложное поле: существование, возможно, не является обычным предикатом, однако вопрос о модальном статусе Бога этим не исчерпан.

Третья часть «Пролегоменов» делает решающий шаг от доказательства к понятию Бога. Именно здесь выясняется, что рациональная теология может доказать слишком мало или слишком много. Слишком мало — потому что первая причина еще не есть Троица, промыслительный Господь и адресат молитвы. Слишком много — потому что в понятие Бога часто заранее включают бесконечный набор совершенств, а затем сталкиваются с вопросом их совместимости: всемогущество и благость перед лицом зла, всеведение и человеческая свобода, неизменность и личностность, простота и полнота атрибутов. В финале текста спор между теистом и атеистом оказывается дисциплинированным: авторы различают минимальные, средние и максимальные задачи обеих сторон. Минимальная задача теиста — показать, что вера в Бога может быть рациональной; минимальная задача атеиста — показать, что атеизм также может быть рациональным. Более сильные задачи требуют показать, что одна позиция имеет превосходящие основания, а максимальные — что противоположная позиция практически или интеллектуально невозможна. Это один из самых зрелых моментов выпуска: вместо победного апологетического или атеистического финала читатель получает карту интеллектуальной честности.

Статья Юлии Горбатовой об онтологическом аргументе продолжает эту линию уже в более строгом аналитическом ключе. Ее задача — показать, что онтологический аргумент после Канта не умер, а пережил сложную историю переформулировок. Горбатова начинает с Ансельма и традиционного кантовского возражения, но быстро переносит центр внимания к современным версиям: Норману Малкольму, Чарльзу Хартсхорну, Алвину Плантинге, Джерому Геллману, Стивену Мэйкину, Роберту Мэтьюзу и другим. Особенно интересен разбор модальных форм онтологического доказательства, где ключевым становится не переход от понятия к существованию вообще, а вопрос о возможном и необходимом существовании. Если возможно, что существует максимально великое существо, и если максимальное величие включает необходимое существование, то в модальной системе определенного типа из возможности следует необходимость. Горбатова не преподносит эти версии как окончательную победу теизма; напротив, она показывает, что формальная изящность аргумента не гарантирует его богословской убедительности. Современная судьба онтологического аргумента, по ее мнению, зависит уже не только от логической техники, но и от того, удастся ли дать содержательно удовлетворительное определение Бога. Это существенное замечание: философия религии не может заменить богословие, потому что логическая форма нуждается в догматическом содержании.

Статья Александра Саттара о реформатской эпистемологии Плантинги переносит вопрос из области доказательства в область рациональности веры. Плантинга важен для всего выпуска потому, что радикально меняет исходную ситуацию: возможно, вера в Бога не нуждается в доказательствах, чтобы быть рациональной, так же как не нуждаются в доказательствах вера в существование внешнего мира, других сознаний или прошлого. Саттар тщательно реконструирует этот проект через критику классического фундаментализма, проблему Геттиера, понятие warrant, «надлежащего функционирования» познавательных способностей, sensus divinitatis и модели Аквината/Кальвина. Но тон статьи скорее критический, чем апологетический. Автор показывает, что у Плантинги есть риск круговости: христианская вера объявляется рациональной внутри модели, которая уже предполагает истинность христианского мировоззрения и божественный замысел познавательных способностей. Особенно существенна проблема перехода от общего религиозного чувства к конкретной «полновесной христианской вере». Даже если человек может базово верить в Бога, следует ли отсюда рациональность веры в Троицу, воплощение, искупление, воскресение и церковь? Саттар тем самым указывает на слабое место многих эпистемологических защит религии: они успешно защищают возможность теизма вообще, но не всегда объясняют, как эта возможность становится церковной догматикой.

Богдан Фауль в статье о том, каким было бы опровержение существования Бога, симметрично разворачивает проблему в сторону атеизма. Современная эпистемология религии, по его наблюдению, постепенно отказывается от ожидания абсолютных доказательств и абсолютных опровержений, предпочитая говорить о вероятности, рациональности и сравнительной силе аргументов. Однако сам вопрос об абсолютном опровержении полезен как интеллектуальный эксперимент. Фауль формулирует чрезвычайно строгие требования к такому опровержению: оно должно иметь связь с реальным положением дел, опираться на бесспорные посылки и быть логически непротиворечивым. Затем он проверяет пародийное онтологическое опровержение, аргумент Мейясу и более распространенные доводы против Бога, включая проблему зла, множественность откровений и другие. Вывод оказывается сдержанным, но важным: ни один из известных аргументов не достигает уровня окончательного, неопровержимого доказательства небытия Бога. С богословской точки зрения эта статья ценна тем, что не пытается просто «опровергнуть атеизм», а показывает более глубокую вещь: отрицание Бога тоже несет бремя метафизических и эпистемологических обязательств.

Александр Мишура в тексте о доказательстве как инструменте просвещения и дороге в ад вводит в выпуск почти пастырское измерение. Он признает просветительскую пользу доказательств: они могут пробудить мысль, показать, что вера не есть интеллектуальная капитуляция, научить различать аргументы и предрассудки. Но одновременно автор задает тревожный вопрос: что было бы, если бы существовало абсолютно принудительное доказательство Бога? Не стало бы оно духовной катастрофой? Если человек вынужден признать Бога под давлением неотразимой логики, но его воля, любовь, покаяние и свобода остаются непреображенными, то такое доказательство может оказаться не путем к спасению, а формой внутреннего ада. Здесь выпуск приближается к важнейшему богословскому тезису: Бог не является предметом насильственного знания, потому что отношение к Нему не исчерпывается признанием факта Его существования. Бесы, согласно апостолу Иакову, тоже веруют и трепещут; следовательно, доказанное существование Бога само по себе еще не есть вера, надежда и любовь.

Михаил Шпаковский в статье о недостаточности естественной теологии развивает апофатическую критику рационального богословия. Естественная теология, по его мысли, стремится идти от мира к Богу, от следов к причине, от порядка к устроителю. Но эти следы неоднозначны: их видят и верующие, и неверующие, однако приходят к разным выводам. Если сказать, что неверующие просто познавательно повреждены, аргумент станет богословски и антропологически опасным; если признать, что они могут мыслить рационально, придется признать недостаточность самих следов. Шпаковский обращается к мистико-апофатической традиции, для которой Бог познается не как вывод из мира, а как Тот, Кто открывает Себя и одновременно превосходит всякое имя. Сила этой позиции в том, что она не обесценивает разум, но ставит его на место: естественная теология может быть полезной пропедевтикой, однако она не способна заменить откровение и опыт общения с Богом. Здесь особенно ясно звучит православный мотив: Бог не есть высший предмет в ряду предметов, а потому доказательство Его бытия не может быть построено по образцу доказательства эмпирического факта.

Евгений Логинов в статье об одном затруднении, связанном с бытием Бога, предлагает, пожалуй, самый внутренне опасный для богословия аргумент выпуска. Он исходит не из грубого атеистического натурализма, а из апофатической интуиции: если Бог радикально отличен от мира, то подлинное откровение о Нем должно быть глубоко неожиданным, несводимым к обычным человеческим понятиям. Но реальные религиозные представления, утверждает Логинов, часто складываются из увеличенных или перенесенных человеческих образов: отец, царь, творец, судья, всемогущество, всеведение. Если так, то не является ли Бог лишь проекцией человеческого языка? Автор не удовлетворяется простыми ответами и признает, что христианская Троица может быть серьезным контраргументом его собственной критике, потому что тринитарное учение действительно не выводится естественным образом из обыденного опыта. Эта статья ценна именно своей честностью: она показывает, что апофатика может быть не только защитой богословия от рационалистической критики, но и источником строгого вопроса к самому богословию. Если мы говорим, что Бог неизречен, то почему наши речения о Нем так часто слишком понятны?

Давид Апфельбаум в эссе о возможности доказывать существование Б-га после Освенцима переносит разговор в еврейскую богословскую перспективу. Здесь вопрос о доказательстве становится невозможным без памяти катастрофы. Автор напоминает, что в Танахе Бог не столько доказывается, сколько является участником истории, завета, спора, обращения, суда и текста. Вера в библейском смысле ближе к верности, чем к принятию метафизической гипотезы. После разрушения Храма и особенно после Освенцима вопрос о Боге не может быть решен простой теодицеей; он переносится в пространство текста, мидраша, талмудического разговора, продолжающегося письма. Бог существует не как объект силлогизма, а как Автор, с Которым народ продолжает спорить и Который продолжает писать историю через текст. В этом эссе доказательство приобретает литературно-заветный характер: существование Бога обнаруживается не в абстрактной необходимости, а в неразрушимости диалога.

Дмитрий Миронов в статье о Франце Брентано возвращает читателя к классической рациональной теологии, но делает это через противопоставление легкого и трудного пути. Легкий путь онтологического доказательства состоит в том, что понятие Бога заранее насыщено совершенствами, из которых затем пытаются вывести существование. Трудный путь Брентано — телеологический и космологический: нужно начать с опыта мира, причинности, времени, порядка, необходимости и постепенно дойти до первой причины, а затем еще доказать, что эта первая причина разумна, изменчива в нужном смысле, способна знать и действовать. Сила статьи в том, что она показывает: доказать «первую причину» недостаточно; нужно пройти длинную дорогу от метафизической необходимости к личностному Богу. Миронов не скрывает трудностей: дарвинизм, проблема телеологии, теодицея и сама возможность приписывать первопричине разумность остаются серьезными вызовами. Поэтому Брентано важен не как победитель всех возражений, а как пример философа, который отказался от слишком быстрого доказательства и выбрал действительно тяжелую рациональную работу.

Статья Анастасии Ложкиной о богах в раннем буддизме расширяет горизонт выпуска за пределы авраамического теизма. Она показывает, что простая формула «буддизм — атеистическая религия» столь же неточна, как и попытка найти в раннем буддизме Бога-Творца. В палийской картине мира боги существуют, но они не вечны, не всемогущи, не являются творцами и сами подчинены закону причинности и взаимозависимого возникновения. Они могут перерождаться, могут быть могущественными, могут участвовать в повествованиях, но не занимают места абсолютного Бога. Человеческое рождение оказывается даже более благоприятным, чем божественное, потому что именно человек способен достичь пробуждения. Важна и богословски тонкая мысль автора: ранний буддизм не строит систематического доказательства бытия Бога и не строит столь же систематического опровержения. Его интересует не метафизическая победа теизма или атеизма, а освобождение от страдания и анализ сознания. Поэтому некоторые вопросы о Боге могут оказаться «всего лишь аспектом сознания» — не в грубом редукционистском смысле, а в смысле духовной диагностики того, как религиозные представления работают на пути или препятствуют ему.

Артём Дейнека в статье о возможности объектно-ориентированной теологии предлагает один из самых экспериментальных текстов выпуска. Он пытается мыслить Бога не как скрытую трансцендентную причину, управляющую миром из-за кулис, а как актора, действие которого должно быть прослежено в сети посредников, практик, вещей, текстов, тел и ритуалов. Его провокационная формула «Другой стороны просто нет» не обязательно означает прямой атеизм; скорее, она означает методологический отказ объяснять религиозное действие ссылкой на недоступную «потустороннюю» силу, пока не показано, как Бог действительно приводится в действие в мире. В традиционном христианском языке таким собранием посредников является церковь, а процесс опосредования — литургия; в объектно-ориентированной перспективе круг посредников расширяется до нечеловеческих акторов. Бог здесь не доказывается как вывод, а испытывается через enactment, через приведение в действие. Богословски эта статья спорна, потому что рискует растворить трансцендентность Бога в имманентной сети практик. Но ее ценность в том, что она заставляет заново поставить вопрос о божественном действии: как именно Бог действует в мире, если мы не хотим довольствоваться ни чудесным произволом, ни пустой метафорой?

Комикс «Г — значит Господь» выполняет не декоративную, а композиционную функцию. После плотных философских статей он возвращает спор о Боге в пространство иронии, визуальной игры и интеллектуального саморазоблачения. В выпуске, где доказательства постоянно оказываются не тем, чем казались, комикс напоминает, что философская серьезность нуждается в способности смеяться над собственными схемами. Это особенно важно для богословского чтения: смех здесь не разрушает предмет, а защищает от идолопоклонства перед собственными аргументами.

Интервью с Григорием Лурье «Палама мыслил как Бор» является, возможно, самым богословски насыщенным текстом номера, хотя его форма разговорная и местами намеренно провокационная. Лурье утверждает, что в византийской патристике нет доказательств бытия Бога в западном школьном смысле, потому что Бог является не одним из предметов знания, а первичной реальностью, благодаря которой возможны истина и знание. Он сближает Ансельма и Декарта не столько как формальных логиков, сколько как мыслителей перформативного опыта: Бог, подобно картезианскому cogito, не выводится извне, а обнаруживается как элементарная данность внутреннего опыта. Отсюда его ключевая фраза: «О Боге нельзя рассуждать отвлечённо». Параллель с квантовой физикой и Борoм может показаться рискованной, но сама интуиция ясна: наблюдатель не стоит вне реальности, о которой говорит; богослов не стоит вне отношения к Богу. Сильная сторона интервью — восстановление мистического и литургического измерения богословского знания. Слабая — в резкости некоторых обобщений и в опасности слишком свободного переноса понятий из физики в богословие. Тем не менее именно этот текст помогает понять, почему рациональные доказательства в выпуске постоянно сталкиваются с пределом: Бог не может быть просто объектом внешнего наблюдения.

Блок о Хайдеггере, включающий интервью с Эммануэлем Файе и текст Наталии Сафроновой, на первый взгляд отходит от темы доказательств бытия Бога. Однако композиционно он важен, потому что расширяет вопрос от «существует ли Бог?» к вопросу «как философская мысль отвечает за свои онтологические решения?». Файе настаивает, что нацизм у Хайдеггера не является внешней биографической ошибкой, а затрагивает сердце его мысли, особенно в свете «Черных тетрадей». Сафронова, не оправдывая Хайдеггера, предлагает более герменевтически осторожную позицию: читать нужно, но читать в режиме противостояния, не уничтожая философию простым моральным приговором и не отделяя мысль от ответственности. Для богословского клуба этот блок полезен как предупреждение: метафизика никогда не бывает духовно нейтральной. Учение о бытии, народе, судьбе, истории и истине может стать либо путем к смирению перед реальностью, либо языком идолопоклонства и насилия.

Оставшиеся материалы — статья Николая Герасимова о Русском юридическом факультете в Праге, рецензия Артёма Юнусова на книгу Д.В. Бугая о «Государстве» Платона и письма в редакцию — создают вокруг главной темы более широкий культурный контекст. Герасимов показывает философию как институциональную память изгнания: русская эмиграция в Праге пытается сохранить правовую, философскую и образовательную традицию после катастрофы революции. Юнусов в разговоре о Платоне фактически продолжает тему рационального целого: как устроено произведение, как части подчинены единству, как философская аргументация защищает себя от фрагментарного чтения. Письма Олега Шестакова и Лианы Тухватулиной возвращают вопрос к педагогике философии: зачем философия нужна после науки, как учить мыслить, как увидеть за деревьями лес. В результате выпуск завершается не догматическим итогом, а образовательным жестом. Читатель должен не просто узнать аргументы, а войти в привычку философского различения.

Наибольшую пользу этот труд принесет нескольким группам читателей. Пасторам и проповедникам он поможет избежать двух крайностей: дешевой апологетики, которая выдает спорные аргументы за окончательные доказательства, и антиинтеллектуальной реакции, которая боится философии как угрозы вере. Студентам богословия выпуск даст превосходную карту современных споров о естественной теологии, реформатской эпистемологии, онтологическом аргументе, апофатике и религиозном плюрализме. Мирянам, ищущим интеллектуальных ответов, он будет полезен тем, что честно показывает сложность вопроса и не унижает ни верующего, ни неверующего собеседника. Историкам философии особенно интересны статьи о Канте, Ансельме, Брентано, Плантинге, Хайдеггере и Платоне; специалистам по сравнительному религиоведению — материалы о буддизме и еврейской мысли после Освенцима. Но неподготовленному читателю выпуск может показаться трудным: он требует готовности двигаться между сатирой, аналитической логикой, богословской традицией и культурной критикой.

Сильнейшая сторона выпуска — интеллектуальная честность. Авторы не пытаются инсценировать победу веры над разумом или разума над верой. Они показывают, что тема доказательств бытия Бога есть «удивительная страна, где всё не то, чем оно кажется». Атеизм не всегда свободен от недоказанных предпосылок; теизм не всегда доказывает именно того Бога, Которому молится; апофатика может защищать тайну Бога, но может и поставить под вопрос человеческие понятия о Нем; доказательство может просвещать, но может и духовно насиловать; религиозный опыт может быть первичным, но его нельзя без труда перевести в общезначимый аргумент. Вторая сильная сторона — жанровая смелость. Литературная форма «Пролегоменов» не снижает философский уровень, а делает видимым драматизм самого вопроса. Третья — широта: выпуск не замыкается в латинской схоластике или современной аналитике, а соединяет западную, православную, еврейскую, буддийскую и постконтинентальную перспективы.

Конструктивная критика должна начаться с признания обратной стороны этой широты. Выпуск иногда страдает от жанровой и концептуальной неоднородности. Некоторые тексты являются строгими философскими статьями, другие — эссе, третьи — интервью, четвертые — сатирические или педагогические материалы. Это делает номер живым, но затрудняет восприятие его как цельного богословского труда. Кроме того, собственно христианская догматика остается в нем скорее горизонтом, чем предметом систематического анализа. Много говорится о Боге философов, о Боге апофатики, о Боге религиозного опыта, о Боге после Освенцима, о богах буддизма и Боге как акторе, но значительно меньше — о том, как доказательства бытия Бога соотносятся с учением о Троице, воплощении, кресте, воскресении, благодати и церкви. Именно здесь для богословского читателя остается некоторая недосказанность: вопрос о существовании Бога важен, но христианская вера стоит не только на утверждении «Бог есть», а на исповедании «Слово стало плотью».

Можно также заметить, что в выпуске сильнее представлены философские проблемы доказательства, чем библейское богословие. Библейская традиция почти никогда не начинает с абстрактного вопроса о существовании Бога; она говорит о Боге, Который творит, зовет, заключает завет, судит, спасает, воскресит мертвых. В этом смысле Апфельбаум и Лурье оказываются ближе к библейскому нерву, чем многие статьи о формальных аргументах. Было бы полезно дополнить выпуск более развернутым анализом того, почему Писание обычно не доказывает Бога, а свидетельствует о Нем. Еще один спорный момент — местами чрезмерная провокативность отдельных текстов. Она делает чтение захватывающим, но иногда угрожает точности: параллели между Паламой и Бором, объектно-ориентированная теология, радикальные формулы о Хайдеггере или резкая критика Плантинги требуют от читателя высокой квалификации, иначе они могут быть восприняты не как приглашение к размышлению, а как эффектные тезисы.

И все же итоговая оценка выпуска должна быть высокой. «Доказательства бытия Бога» в «Финиковом Компоте» — это не учебник апологетики и не богословский трактат, а редкий пример русскоязычной философской культуры, способной говорить о Боге без благочестивой упрощенности и без секулярного презрения. Его главная ценность заключается в том, что он возвращает спор о Боге к зрелой форме: не «можно ли одним аргументом заставить всех поверить?», а «какого Бога мы ищем, каким разумом ищем, что считаем доказательством, кто мы сами в этом поиске и не превращаем ли мы доказательство в идола?». Для богословского клуба этот выпуск особенно полезен как материал для долгого чтения и обсуждения, потому что он не закрывает вопрос, а очищает его. После него труднее произносить привычные фразы о «доказанности» или «опровергнутости» Бога, зато легче понять, почему мысль о Боге требует одновременно логической строгости, исторической памяти, духовной трезвости и молитвенного смирения.