Фокс - Нагорная проповедь

«Нагорная проповедь. Ключ к успеху в жизни» Эммета Фокса принадлежит к числу тех религиозных книг XX века, которые невозможно адекватно оценить, если заранее поместить их исключительно в пространство традиционного церковного богословия. Перед читателем не экзегетический комментарий в академическом смысле, не историко-критическое исследование Евангелия от Матфея и не конфессиональное толкование Нагорной проповеди. Фокс сознательно предлагает альтернативную герменевтику христианства, сформировавшуюся в интеллектуальной среде движения «Новая мысль» и связанного с ним метафизического христианства. Поэтому книга представляет интерес одновременно как интерпретация Мф. 5–7, как документ западной внецерковной религиозности первой половины XX века и как один из влиятельных образцов того направления духовной литературы, из которого позднее выросла значительная часть современной культуры «позитивного мышления». Сам автор недвусмысленно определяет замысел книги: «я хотел не показать, сколько можно сказать об этом предмете, а дать читателю практическое руководство для духовного развития». Именно слово «практическое» здесь принципиально. Фокса интересует не столько вопрос о том, что Нагорная проповедь означала в исторической ситуации служения Иисуса, сколько вопрос о том, каким образом её слова могут стать действующим механизмом преобразования сознания современного человека.

Такое намерение определяет и характер всей герменевтики Фокса. Он начинает с радикального вопроса: чему в действительности учил Иисус? Для автора между первоначальной вестью Христа и значительной частью исторического христианства существует серьёзный разрыв. Фокс считает, что Иисус не создавал богословской системы, не учреждал сложной церковной иерархии и не ставил в центр религии догматические определения и обрядовые формы. Более того, он подвергает резкой критике традиционные учения о первородном грехе, заместительной жертве, вечном наказании и предопределении, рассматривая их как позднейшие конструкции, внесённые в библейский текст. Здесь сразу обнаруживается наиболее спорная богословская предпосылка книги. Фокс не просто предлагает ещё один вариант толкования отдельных стихов; он фактически переопределяет само содержание христианства. Ключом к Писанию для него становится не церковное Предание, не историко-грамматическая экзегеза и даже не христологическая структура библейского откровения, а то, что он постоянно называет «Духовным Ключом». С его помощью Библия прочитывается как многоуровневое свидетельство о духовных законах, управляющих отношением сознания и проявленного мира.

Эта установка становится особенно ясной уже в первой главе. Фокс признаёт уникальное место Иисуса в истории и называет Его Спасителем мира, однако содержание спасения трактует существенно иначе, чем классическое христианское богословие. Христос для него прежде всего совершенный носитель духовного понимания, человек, в котором универсальные законы Божественной реальности были раскрыты и осуществлены с непревзойдённой полнотой. Чудеса поэтому не отвергаются. Напротив, Фокс решительно спорит с либеральной экзегезой, пытающейся демифологизировать евангельские рассказы и превратить хождение по воде, исцеления или воскресения в позднейшие легенды. Но признание чудес у него строится не на традиционном учении о божественной власти воплотившегося Сына, а на идее иерархии духовных законов. Чудо, по Фоксу, не нарушает естественный порядок: оно представляет собой действие высшего закона, преодолевающего ограничения низшего. Молитва, соответственно, понимается как способ поднять сознание на уровень, где внешняя ситуация может быть преобразована.

В результате христианская сотериология постепенно переводится автором в антропологию сознания. Это видно в одном из важнейших утверждений книги: «Мысли, которыми вы наполняете свой ум, непрерывно создают вашу судьбу». Здесь находится настоящий системообразующий принцип всего комментария. Человеческая жизнь, здоровье, отношения, материальные обстоятельства и духовное состояние оказываются внешним выражением внутреннего строя сознания. Свободная воля реализуется прежде всего как способность выбирать и удерживать мысли. Грех поэтому понимается преимущественно не как нарушение заветных отношений между человеком и личным Богом и не как онтологическое повреждение человеческой природы, а как ошибочное состояние сознания, неизбежно производящее соответствующие последствия. Уже здесь заметно характерное для «Новой мысли» сближение религии с психологией самоформирования: человек не является беспомощной жертвой обстоятельств, поскольку внутреннее изменение способно преобразить внешний опыт.

Вторая глава посвящена Заповедям блаженства и показывает герменевтический метод Фокса в наиболее чистом виде. Он отказывается видеть в них изображение недостижимого нравственного идеала, предназначенного лишь для святых. Блаженства для него — практическая карта духовного развития. «Нищета духом» понимается как освобождение от интеллектуальной самоуверенности и готовность принять новое духовное знание. «Плач» связывается с кризисом, который разрушает прежнюю ложную систему ценностей и делает возможным утешение через новое понимание. Кротость также перестаёт означать слабость или пассивность. Для Фокса она означает отказ от эгоистической воли и внутреннее согласие с Божественным порядком. Поэтому в качестве библейского образца кротости он обращается к Моисею, показывая, что подлинно кроткий человек может одновременно обладать необычайной силой действия.

Особенно показательно истолкование «алчущих и жаждущих правды». «Правда» здесь понимается как правильное мышление, согласованное с духовной реальностью. Это позволяет Фоксу соединить библейскую лексику праведности со своей центральной метафизической схемой: внутренние убеждения создают внешние условия жизни. Милость, чистота сердца и миротворчество также получают преимущественно внутреннее значение. Милосердие предполагает способность видеть человека не только через совершённую им ошибку; чистота сердца — цельность духовного намерения; миротворчество — установление гармонии сначала внутри сознания и лишь затем во внешних отношениях. Даже гонение за правду интерпретируется через закон мышления: сопротивление, встречаемое человеком на пути духовного изменения, становится испытанием его способности удерживать новое понимание.

При всей спорности такой экзегезы вторая глава обладает несомненным достоинством: Фокс возвращает Заповедям блаженства практическую остроту. Он отказывается позволить читателю восхищаться ими на безопасной дистанции. Евангельские слова должны стать критериями повседневной внутренней жизни. Автор постоянно переводит текст из категории «что сказал Иисус?» в категорию «что происходит в моём сознании сейчас?». В этом смысле его комментарий напоминает древнюю аскетическую традицию, где Писание также читается как слово, направленное непосредственно к преобразованию читающего. Но сходство ограничено. В патристической аскетике очищение помыслов совершается в пространстве благодати, покаяния, церковной жизни и борьбы со страстями; у Фокса оно в значительной степени превращается в овладение универсальным законом соответствия между сознанием и внешним проявлением.

Третья глава, «Как человек мыслит», развивает эту концепцию применительно к словам о соли земли и свете мира, а затем к антитезам пятой главы Матфея. Для Фокса Христос переводит нравственный закон с внешнего уровня на внутренний. Ветхозаветное «не убивай» оказывается лишь первой ступенью: человек должен устранить сам гнев, из которого убийство возникает. То же относится к прелюбодеянию, зависти, мести и другим формам греха. «Всякий внешний поступок начинается с мысли», — утверждает автор, и именно здесь его толкование ближе всего подходит к вполне традиционной христианской аскетике. Отцы Церкви также подробно анализировали возникновение греха из помысла и внутреннего согласия с ним. Фокс справедливо подчёркивает, что нравственная безупречность внешнего поведения не равнозначна очищению сердца.

Но затем он делает следующий шаг: мысль не только нравственно формирует человека, но и буквально выступает причинной силой, определяющей обстоятельства. Именно здесь психологическое наблюдение превращается в метафизическую онтологию. Автор последовательно утверждает, что видимый мир является выражением внутренних причин. Такая модель позволяет ему объяснять евангельские призывы к примирению, чистоте намерения и освобождению от гнева как работу не просто над нравственным состоянием души, но над самой структурой будущего опыта. Внутренняя мысль подобна семени, которое неизбежно приносит соответствующий плод.

Четвёртая глава, построенная вокруг заповеди «не противься злому», особенно важна для понимания различия между Фоксом и буквальным этическим прочтением Нагорной проповеди. Автор не рассматривает непротивление как политическую программу пассивизма. Его интересует духовный механизм сопротивления. Борясь со злом на его собственном уровне и непрерывно сосредоточивая на нём внимание, человек, по Фоксу, укрепляет именно ту реальность, которую желает уничтожить. Следовательно, подлинное преодоление зла предполагает перенос внимания с отрицательного явления на Божественную Истину. Любовь к врагам оказывается не сентиментальным чувством, а духовной дисциплиной: необходимо увидеть за ошибкой человека его подлинную Божественную природу.

Здесь обнаруживается и сильная, и слабая сторона автора. Сильная состоит в серьёзности требования Христа. Любовь к врагу нельзя свести к отсутствию физической мести; она требует внутреннего освобождения от ненависти. Однако Фокс настолько последовательно подчиняет всё закону сознания, что порой начинает объяснять объективное зло исключительно через неправильную внутреннюю установку. В предельной форме это приводит его к утверждениям, согласно которым достаточная духовная реализация способна нейтрализовать даже внешнего преследователя. Такая схема недооценивает автономию чужой воли и реальность структурного зла, хорошо известную библейской традиции. Страдание праведника в Писании далеко не всегда является следствием неправильного мышления самого страдающего; книги Иова, пророческая традиция и прежде всего крестная смерть Христа существенно усложняют подобную причинную модель.

В пятой главе, «Сокровище на небесах», Фокс обращается к милостыне, молитве, посту, богатству и тревоге о завтрашнем дне. Здесь особенно отчётливо проявляется его критика внешней религиозности. Христово требование совершать милостыню тайно он рассматривает как принцип внутренней честности: духовная практика теряет силу, когда становится средством общественного признания. Молитва втайне также означает возвращение в глубину сознания, где человек встречается с Богом вне социальной демонстрации религиозности. Даже пост получает метафизическую интерпретацию: это прежде всего воздержание от отрицательных и ошибочных мыслей. Такой перенос внешней дисциплины во внутреннюю сферу логически соответствует всей системе Фокса.

Особое значение получает учение о прощении. Для автора непрощённая обида представляет собой одну из наиболее мощных форм внутренней зависимости: человек продолжает удерживать в сознании того, кого считает виновным, и тем самым сохраняет связь с собственным страданием. Поэтому прощение является не факультативной добродетелью, а необходимым условием духовного освобождения. Именно здесь практическая психология книги остаётся убедительной даже для читателя, не принимающего её метафизики. Фокс правильно замечает, что религиозная жизнь несовместима с систематическим культивированием обиды, ненависти и желания возмездия. В дальнейшем этот принцип становится центральным и в его толковании Молитвы Господней.

Слова о сокровище на небесах и невозможности служить Богу и маммоне Фокс также прочитывает прежде всего как вопрос внутренней ориентации. Материальное имущество само по себе не является злом; опасность возникает тогда, когда оно превращается в источник окончательной безопасности и заменяет Бога. С этой точки зрения и Христово запрещение тревожиться о завтрашнем дне становится практикой доверия Божественному источнику жизни. Однако именно здесь вновь проявляется характерный переход от христианского доверия Провидению к метафизике процветания. Бог понимается как истинный Источник всякого блага, тогда как конкретные материальные средства являются лишь каналами. Такое положение способно освобождать человека от рабской зависимости от богатства, но одновременно оно легко превращается в убеждение, что правильное духовное сознание закономерно должно приводить к материальному благополучию.

Шестая глава, «Какою мерою мерите», продолжает анализ внутренней причинности. Запрет судить другого связывается с законом, согласно которому состояние сознания возвращается к самому человеку. Осуждая, человек прежде всего формирует собственный внутренний мир. Фокс здесь настойчиво проводит принцип духовной взаимности: то, что человек мысленно и эмоционально сообщает миру, в той или иной форме становится частью его собственного опыта. В разделе «Христос и закон воздаяния» эта мысль получает почти универсальное значение. Евангельская этика интерпретируется как раскрытие безлично действующего духовного закона причины и следствия. Прощение освобождает, осуждение связывает, любовь создаёт гармонию, страх воспроизводит обстоятельства страха.

Такое толкование позволяет автору создать чрезвычайно цельную систему, но одновременно именно здесь возникает один из её главных богословских вопросов. В библейском мировоззрении воздаяние невозможно полностью отделить от свободной воли личного Бога, от Завета, милости и суда. У Фокса же Бог временами начинает функционировать скорее как абсолютный духовный Закон. Личностная библейская категория отношений постепенно уступает место метафизической причинности. Парадокс состоит в том, что сам Фокс чрезвычайно настойчиво говорит о Боге как Отце, но логика его системы нередко оказывается более безличной, чем используемая им религиозная лексика.

Седьмая глава, «По плодам их», естественным образом завершает комментарий к Нагорной проповеди. Истинность духовного учения должна подтверждаться плодом. Фокс последовательно недоверчив к одной лишь интеллектуальной ортодоксии. Человек может правильно говорить о Боге, знать религиозную терминологию и принадлежать к уважаемой традиции, но решающим остаётся то, во что превращается его жизнь. В этом отношении автор непосредственно следует евангельской логике: дерево узнаётся по плодам, а исповедание «Господи, Господи» само по себе не заменяет исполнения воли Отца. Заключительный образ дома на камне превращается в итог всей книги. Духовное знание должно быть осуществлено. Недостаточно соглашаться с принципами Нагорной проповеди; необходимо строить на них повседневную жизнь.

Вторая крупная часть книги представляет собой самостоятельное толкование Молитвы Господней. Для Фокса «Отче наш» — не просто одна из христианских молитв, а сжатое изложение всей системы духовной реальности. Он пишет: «Молитва Господня представляет собой тщательно устроенное целое. Ни одну её часть нельзя рассматривать отдельно от остальных». Семь прошений понимаются как последовательные ступени формирования правильного отношения Бога, человека и мира. Уже первые слова «Отче наш» получают фундаментальное значение. Бог есть Отец, а следовательно, отношение человека к Нему не должно строиться на рабском страхе. Одновременно местоимение «наш» исключает религиозный индивидуализм: один Отец означает принципиальное братство людей.

Однако антропологические выводы Фокса выходят далеко за пределы обычного толкования Божьего отцовства. Если человек действительно дитя Бога, рассуждает автор, значит, в нём присутствует Божественная природа и потенциально безграничная возможность духовного развития. Здесь христианская тема образа Божия сближается с метафизической идеей раскрытия внутренней божественности. Фокс пишет о человечестве как о духовно несовершеннолетних наследниках, которым предстоит войти в полноту своих возможностей. В православной или католической перспективе здесь неизбежно возник бы вопрос о различении между нетварной природой Бога и тварной природой человека. Христианское учение об обожении действительно говорит о причастности человека Божественной жизни, но не об онтологическом тождестве потомка и Божественного Родителя. У Фокса это различение выражено значительно слабее.

Формула «Сущий на небесах» переносит разговор от антропологии к метафизике. Небо понимается не столько пространственно, сколько как уровень духовного сознания. «Да святится имя Твоё» требует признания Божьей природы и отказа приписывать Богу зло, болезнь или разрушение. Прошение о Царстве и воле Божией означает необходимость привести земное проявление в соответствие с Божественной гармонией. Фокс постоянно исходит из аксиомы, что в Боге нет источника отрицательного: зло возникает на уровне ошибочного человеческого сознания и его проявлений. Поэтому молитва не изменяет Бога и не убеждает Его стать благосклонным; она изменяет молящегося, приводя его сознание в соответствие с уже существующей Божественной реальностью.

«Хлеб наш насущный» получает максимально широкий смысл. Речь идёт не только о пище, но обо всём, что необходимо человеку для жизни: материальном обеспечении, понимании, духовной силе и направлении. Существенно, что хлеб испрашивается «на сей день». Фокс видит здесь дисциплину настоящего момента и отказ от накопления страха перед будущим. Молитва должна освободить сознание от тревожной попытки контролировать всё дальнейшее существование. Человек получает необходимое по мере движения, если сохраняет правильное отношение к Источнику.

Прошение о прощении долгов становится одним из кульминационных моментов всего толкования. Фокс воспринимает взаимосвязь Божьего прощения и нашего прощения других предельно серьёзно. Нельзя ожидать освобождения, продолжая удерживать другого человека в мысленной тюрьме обвинения. Здесь его мысль достигает значительной духовно-психологической глубины: непрощение действительно делает прошлое постоянно присутствующим и позволяет причинённому злу продолжать определять личность пострадавшего. Поэтому освобождение другого в акте прощения одновременно является освобождением самого себя. В книге эта идея повторяется настолько настойчиво, что прощение фактически становится одним из главных критериев реальности духовного роста.

Прошение «не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого» Фокс истолковывает в рамках своей общей концепции духовной дисциплины. Искушение связано с возвращением к прежнему образу мышления, особенно в момент, когда человек уже начал внутреннее изменение. Старые установки обладают инерцией и стремятся вновь утвердиться в сознании. Поэтому молитвенная жизнь требует постоянства. Заключительное славословие «Ибо Твоё есть Царство, и сила, и слава» возвращает всю систему к идее вездесущия Бога. Здесь Фокс формулирует один из наиболее сильных вариантов собственного метафизического монизма: Бог есть источник действия, сила действия и конечная полнота проявления. Человек становится проводником Божественной деятельности. Именно поэтому автор советует в работе и молитве удерживать сознание того, что через человека действует Божественный Разум.

Завершая книгу рассуждением о формах молитвы, Фокс подчёркивает, что духовная практика не должна превращаться в механическую технику. Он признаёт молитву-призыв, утвердительную молитву и созерцание, называя последнее высшей формой, «при котором мысль и мыслящий становятся одним». В этой точке особенно заметен мистический компонент его мировоззрения. Христианская молитвенная терминология соединяется с универсалистским представлением о мистическом единстве, которое способно быть описано почти независимо от конкретной догматической традиции. Поэтому Фокс завершает не построением конфессиональной системы, а призывом молиться тем способом, который действительно приводит человека к Богу.

С литературной и педагогической точки зрения книга построена весьма эффективно. Автор умеет превращать сложные метафизические положения в ясные практические формулы, постоянно возвращается к центральным принципам и показывает их действие на конкретных жизненных ситуациях. Его язык рассчитан не на специалиста, а на человека, который ищет способ применить религиозную веру к страху, болезни, конфликту, материальной нужде, чувству вины и неопределённости будущего. Благодаря этому «Нагорная проповедь» способна воздействовать на читателя значительно сильнее многих отвлечённых религиозно-философских трактатов. Фокс требует внутренней ответственности, запрещает превращать религию в набор внешних правил, подчёркивает необходимость прощения, дисциплины мысли, отказа от ненависти и реального исполнения евангельских принципов. Его убеждение, что духовная истина должна быть проверена плодами жизни, остаётся одним из наиболее убедительных мотивов книги.

Вместе с тем для богословски подготовленного читателя именно системность Фокса становится источником наиболее серьёзных возражений. Его критика исторического христианства часто слишком обобщающа. Многовековые догматические традиции представлены преимущественно как результат человеческого непонимания первоначальной духовной вести, тогда как сложная история формирования христологии, триадологии, сотериологии и экклезиологии практически не рассматривается. Автор полемизирует с учением о первородном грехе и искуплении, не вступая в серьёзный диалог с их сильнейшими богословскими формами. В результате он нередко критикует упрощённые варианты традиционной доктрины, после чего противопоставляет им собственную метафизическую систему как очевидный смысл слов Иисуса.

Не менее проблематична его экзегетическая методология. Исторический контекст Матфея, иудейская среда Нагорной проповеди, ветхозаветные и межзаветные параллели, литературная композиция первого Евангелия и проблема отношения Матфея к Луке почти не участвуют в аргументации. Фокс свободно превращает библейские понятия в элементы собственной системы: «правда» становится правильным мышлением, «небо» — уровнем сознания, молитва — механизмом изменения проявленного мира. Такое чтение иногда оказывается духовно плодотворным, но его нельзя смешивать с историко-филологической экзегезой. Оно сообщает нам не только то, как можно прочитать Матфея, но прежде всего то, как движение «Новая мысль» переосмысляло христианское Писание.

Самым серьёзным является вопрос о причинной связи между сознанием и страданием. Утверждение, что внешние обстоятельства являются выражением внутренних мыслей, даёт человеку ощущение ответственности и надежды на изменение. Но доведённое до универсального закона, оно способно возложить чрезмерную ответственность на больного, бедного, преследуемого или ставшего жертвой чужого насилия человека. Библейская антропология значительно осторожнее. Иов страдает не потому, что неправильно мыслит; пророки подвергаются гонениям не из-за недостатка духовной гармонии; слепорождённый в Ин. 9 прямо выводится Христом за пределы примитивной схемы «страдание = личная вина»; наконец, распятый Христос становится окончательным опровержением всякой теологии, в которой внешнее благополучие можно считать необходимым отражением правильного внутреннего состояния. Именно здесь учение Фокса нуждается в наиболее существенной коррекции.

Однако оценивать книгу только по критерию соответствия никейскому, православному, католическому или классическому протестантскому богословию означало бы упустить её историческое и религиоведческое значение. «Нагорная проповедь» — важный текст западного метафизического христианства. Она показывает, каким образом евангельская традиция могла быть переинтерпретирована в культуре, всё сильнее интересовавшейся психологией, индивидуальным духовным опытом, самореализацией и практическими методами изменения жизни. Многие идеи, сегодня воспринимаемые как элементы популярной психологии и литературы self-help, здесь ещё сохраняют отчётливо религиозную форму. Позитивное мышление у Фокса не является просто оптимизмом; оно укоренено в его представлении о Боге, молитве и духовной структуре вселенной. Именно поэтому книгу полезно читать и как одно из звеньев между христианским мистицизмом, американской «Новой мыслью» и позднейшей культурой духовного саморазвития.

Наибольшую пользу труд может принести читателю, способному различать несколько уровней его содержания. Для исследователя религиоведения это яркий первичный источник по истории «Новой мысли». Для специалиста по современным формам христианской духовности — пример радикальной метафизической герменевтики Нагорной проповеди. Для богослова книга интересна как серьёзный оппонент, заставляющий заново поставить вопросы о соотношении догмата и духовного опыта, внешнего обряда и внутреннего преображения, веры и практики. Для обычного читателя наиболее ценными могут оказаться главы о прощении, внутреннем источнике поступка, тревоге, осуждении и необходимости не только знать духовные принципы, но и осуществлять их. Однако принимать всю метафизическую причинность Фокса как собственно евангельское учение без критического анализа было бы неоправданно.

Итоговая ценность книги поэтому носит двойственный характер. Перед нами не надёжный академический комментарий к Нагорной проповеди и не нейтральное изложение христианского вероучения. Это самостоятельная и весьма последовательная религиозно-философская интерпретация Евангелия, в которой Христос прочитан через категориальный аппарат метафизического христианства «Новой мысли». Но именно как такой текст книга обладает несомненной силой. Фокс постоянно возвращает читателя от отвлечённого разговора о вере к вопросу о внутренней реальности веры. Его центральная мысль — духовное знание ничего не значит, пока не стало жизнью — находится в подлинном созвучии с заключением самой Нагорной проповеди о доме, построенном на камне. Проблема возникает не в этом требовании, а в метафизической системе, посредством которой автор объясняет механизм его исполнения. Поэтому лучший способ читать Эммета Фокса — не как окончательного истолкователя слов Христа, а как яркого, провокационного и исторически влиятельного собеседника. Он заставляет заново услышать знакомые евангельские тексты, одновременно требуя от богословски ответственного читателя столь же внимательного различения между самим текстом Евангелия и той системой, через которую Фокс предлагает этот текст понимать.