Альфонсо X Мудрый - История Испании - Том 1

Перед нами не просто перевод одной средневековой хроники, но сложное научное издание, в котором исторический памятник XIII века помещен внутрь тщательно выстроенного исследовательского пространства. Первый том «Истории Испании» Альфонсо X Мудрого и его сотрудников, вышедший в Санкт-Петербурге в издательстве «Наука» в 2019 году под общей редакцией О. В. Аурова, И. В. Ершовой и Н. А. Пастушковой, включает представления испанских ученых, обширный цикл из десяти исследовательских глав, подробный обзор рукописной традиции, перечень глав двух эскориальских кодексов и комментированный русский перевод начальной части самой хроники. Уже эта композиция требует рассматривать книгу одновременно в нескольких качествах: как памятник средневековой историографии, как выражение политической программы кастильской монархии, как этап формирования литературного кастильского языка, как свидетельство христианского понимания истории и как современный опыт научного восстановления текста, никогда не существовавшего в виде одной окончательно завершенной авторской редакции. Поэтому обозначение «Альфонсо X Мудрый и сотрудники» принципиально важно: перед читателем плод деятельности королевского скриптория, коллективного интеллектуального предприятия, направляемого волей монарха, но осуществляемого переводчиками, компиляторами, редакторами и писцами. Издание не скрывает многослойности памятника, а, напротив, делает ее одним из главных предметов исследования. Это особенно существенно для богословского чтения, поскольку религиозные идеи хроники нельзя безоговорочно приписывать одному Альфонсо: они складывались на пересечении библейской традиции, латинской историографии, политической теологии королевского двора, агиографии, античной учености, эпоса и актуальных конфликтов XIII столетия.

Исторический контекст создания хроники определяется тем глубоким преобразованием Кастилии и Леона, которое последовало за решающими успехами Реконкисты. Победа при Лас-Навас-де-Толоса в 1212 году и завоевания Фернандо III значительно расширили территорию христианской монархии, но военное приобретение земель поставило новую задачу: разнородные области, правовые традиции, языковые среды и конфессиональные сообщества требовалось включить в единый политический и символический порядок. Альфонсо X унаследовал от отца государство, достигшее необычайного территориального могущества, однако нуждавшееся в институциональном оформлении. Его законодательные, образовательные, переводческие, астрономические и историографические проекты образуют единую программу. Король стремился не только властвовать, но и создавать язык, право и историческую память своего властвования. Главный вызов «Истории Испании» поэтому заключается не в простом сохранении сведений о прошлом, а в превращении прошлого в связное повествование о единой стране. Географическое единство Пиренейского полуострова должно было обрести историческое, правовое и провиденциальное истолкование. Различные народы последовательно господствовали над Испанией, но окончательными наследниками ее царства объявлялись готы, а через них — астурийские, леонские и кастильские короли. Реконкиста в такой перспективе становилась не завоеванием чужой земли, а возвращением законного наследия, временно утраченного вследствие греха, внутреннего раздора и предательства. Перед нами, таким образом, не нейтральная национальная история в современном смысле, а политико-богословская генеалогия власти, в которой монархия Кастилии и Леона утверждает себя как восстановительница нарушенного единства.

Метод хроники раскрывается уже в прологе, где историописание понимается как нравственное и почти сотериологическое служение памяти. Человеческая жизнь проходит, знание может быть утрачено, а письменность освобождает опыт от власти забвения. Историческая книга предлагается как средство распознавания будущего через прошлое: «если через прошлое кто-либо захочет узнать о будущем, не пренебрегайте этой книгой, но держите ее в своей памяти». Это не претензия на прорицание, а выражение средневекового убеждения в повторяемости моральных структур истории: гордыня приводит к падению, верность получает награду, раздоры разрушают царства, а мудрое правление восстанавливает порядок. В другом месте пролога знание названо «тем светом, что может просветить их собственный разум и разум других». Такая формулировка роднит историческую ученость с традиционной христианской символикой света, хотя объектом познания становится не только Священное Писание, но и совокупность человеческих деяний. История необходима потому, что она сохраняет примеры добра и зла: древние мудрецы записали поступки правителей и народов, «чтобы те, кто придет следом, из-за благих деяний стремились бы совершать добро, а из-за дурных воздерживались бы от совершения зла». Историография становится школой практического рассуждения, продолжением этики и наставлением государю. Ее истинность определяется не исключительно критикой источников, как в современной науке, но способностью обнаружить моральный смысл событий и включить их в иерархически устроенную картину мира.

Вместе с тем Альфонсов проект отличается необычайной широтой источниковой базы. Король провозглашает: «повелеваем объединить все книги об истории, какие только можем обрести и в которых рассказывается что-либо о событиях в Испании». Далее перечисляются сочинения Родриго Хименеса де Рады, Луки Туйского, Павла Орозия, Исидора Севильского, Идация, Сульпиция Севера, Иордана, Птолемея, римских историков и других авторитетов. Слово «объединить» точно характеризует работу скриптория. Составители не ограничивались механическим переводом: они сопоставляли версии, устраняли или, напротив, сохраняли противоречия, дополняли лакуны, перестраивали хронологию, расширяли лаконичные сообщения, вводили эпические и агиографические сюжеты, создавали переходы между разнородными материалами. При этом степень переработки источников различалась. Античные повествования могли получать занимательные подробности, фольклорный сюжет — историческое обрамление, а политически значимое событие — нравственное объяснение. Повествование должно было одновременно наставлять и увлекать. Оно представляло собой не архив свидетельств, а интеллектуально организованную модель прошлого. Основная линия этой модели прямо сформулирована в прологе: хроника расскажет, как Испания переходила от народа к народу, как готы стали ее господами, как вследствие раздора страна была завоевана, «как потом христиане отвоевали обратно свою землю», какой вред причинило разделение королевств и «как Бог объединил ее». Последняя формула является ключом к политической теологии сочинения: территориальная централизация получает провиденциальное значение, а монархический проект оказывается частью восстановления установленного Богом порядка.

Открывающие том представления Кармен Иглесиас и Инес Фернандес-Ордоньес задают две взаимодополняющие перспективы. Первое помещает русское издание в историю российско-испанских научных связей и подчеркивает актуальность центральной идеи хроники — единства исторической судьбы земель и народов полуострова. Второе дает более строгую характеристику идеологического устройства памятника. «Испания» Альфонсо — прежде всего географическая целостность, а не сообщество одного этноса, одной религии или одной области. Поэтому хроника способна рассказывать о греках, карфагенянах, римлянах, готах, христианах и мусульманах как о действующих лицах одной территориальной истории. Но подобная широта не означает политического плюрализма. Из всех владевших полуостровом народов только готы и наследующие им леонско-кастильские короли получают окончательное право на землю. В этом состоит неоготическая основа повествования. Она связывает средневековую монархию с погибшим Вестготским королевством и позволяет истолковать мусульманское завоевание 711 года как «утрату Испании», а последующие войны — как восстановление. Фернандес-Ордоньес справедливо показывает, что эта модель пережила саму Альфонсову мастерскую: хроника переписывалась, сокращалась, расширялась и становилась основанием многочисленных общих историй Испании, а содержащаяся в ней идея готского наследства продолжала действовать в идеологии Католических королей и раннего Нового времени. Следовательно, перед нами не только отражение уже существовавшего национального сознания, но и один из механизмов его создания.

Первая исследовательская глава, написанная О. В. Ауровым, представляет Альфонсо X на фоне политического и культурного подъема XIII века. Ее главное достоинство состоит в соединении биографии монарха с анализом его интеллектуальных предприятий. Завоевания Фернандо III создали предпосылки для реформ сына, но одновременно осложнили управление страной. Правовые сборники, поддержка университетов, переводческая деятельность и две великие историографические программы — «История Испании» и «Всеобщая история» — рассматриваются как части единого стремления упорядочить мир посредством знания. Король предстает здесь как интеллектуальный государь, не просто покровитель ученых, но инициатор и высший редактор культурного производства. Ауров подчеркивает, что единство Альфонсовой программы определялось фигурой монарха, который разыскивал книги, организовывал переводы, задавал направление компиляции и превращал кастильский язык в средство права, науки и истории. Особенно важно наблюдение о параллелизме унификации языка и унификации страны: создание общего письменного дискурса было политическим действием. Однако глава не превращается в панегирик. Автор показывает неразрешимое напряжение между универсальными притязаниями короля, его попыткой получить императорскую корону, внутренней централизацией и сопротивлением знати, городов и даже членов королевской семьи. Исторический труд оказывается величественным интеллектуальным ответом на политическую нестабильность, но не способен устранить ее.

Вторая глава Карлоса де Айялы Мартинеса углубляет этот вывод, рассматривая правление Альфонсо как историю неудавшегося политического проекта. Последовательно анализируются деятельность будущего короля еще в бытность инфантом, его участие в делах Мурсии и Португалии, первые годы царствования, стремление к законодательному и административному единообразию, внешнеполитические планы, африканское направление и так называемое «имперское дело». Автор показывает, что культурное величие монарха нельзя отделять от амбициозной программы верховной власти. Историческая компиляция, правовая кодификация и переводческая мастерская служили не отвлеченному просвещению, а созданию рационально устроенного королевства, подчиненного общей норме. При этом Айяла Мартинес предостерегает от романтического изображения двора Альфонсо как пространства безмятежного сосуществования «трех культур». Еврейские и мусульманские ученые действительно участвовали в переводах и научных проектах, однако интеллектуальное сотрудничество сосуществовало с юридическим неравенством и конфессиональной иерархией. В заключении главы предлагается важная поправка к распространенному образу Альфонсо как человека, опередившего свое время. Его программа была чрезвычайно смелой, но глубоко укорененной в XIII веке — эпохе энциклопедических сумм, кодификаций, университетской систематизации и усиления монархий. Политически проект потерпел поражение, однако культурно создал синтез, долговечность которого превзошла непосредственные государственные достижения короля.

Третья глава Хосе Мануэля Ньето Сории особенно значима для богословского клуба, поскольку посвящена церковной политике Альфонсо и вскрывает теологические предпосылки его понимания власти. Автор прослеживает несколько этапов отношений короля с епископатом: от первоначальной модели согласия и взаимной поддержки через нарастание разделения к открытому кризису последних лет, когда значительная часть прелатов поддержала восставшего инфанта Санчо. Королевская власть мыслила себя не внешней по отношению к Церкви, а обладающей священной ответственностью за состояние христианского общества. Альфонсо считал защиту церковных институтов своей обязанностью, но из этого же выводил право активно вмешиваться в их материальную, административную и политическую жизнь. Так возникает характерная для Средневековья двойственность: покровительство легко переходит в контроль, сотрудничество — в требование лояльности, сакральное достоинство монарха — в практическое ограничение церковной автономии. Ньето Сория показывает, что кризис нельзя объяснить только личными конфликтами или финансовыми требованиями. Он обнаруживает несовместимость двух представлений о порядке: король видел в единстве государства и Церкви условие общего блага, тогда как епископат все чаще воспринимал его действия как нарушение сложившихся свобод и привилегий. В связи с этим «История Испании» читается как попытка символически восстановить гармонию, которой не удалось достичь в политической действительности: в хронике законная монархия, истинная вера и единство страны должны поддерживать друг друга, тогда как в реальной жизни они вступили в болезненный конфликт.

Четвертая глава И. В. Ершовой рассматривает хронику как литературный памятник и тем самым освобождает ее от восприятия в качестве простого хранилища фактов. Возникновение кастильской прозы связывается с длительной переводческой традицией Толедо, где арабские и еврейские знания передавались латинскому Западу через романский язык-посредник. При Альфонсо этот посредник перестает быть только устной ступенью перевода и становится полноценным письменным языком королевской культуры. Ершова показывает, что власть и словесность в Альфонсовой программе практически неразделимы: упорядоченный рассказ о прошлом является формой политического управления памятью. Особенно убедительно разобран процесс превращения разнородных источников в сюжетно связное повествование. История Геркулеса, например, соединяет античную мифологию, легенду об основании городов и идею первого установления власти над Испанией. Компиляторы расширяют биографию героя, связывают отдельные подвиги, вводят географические подробности и создают повествовательный мост от легендарного заселения полуострова к последовательности исторических господств. В дальнейшем хроника столь же свободно использует эпические предания, житийные мотивы, чудеса и придворные легенды. Благодаря этому она становится огромным резервуаром повествовательных форм, из которого позднейшая испанская проза будет черпать сюжеты, характеры и композиционные модели. Ее литературность не ослабляет идеологическую функцию, а обеспечивает ей эмоциональную убедительность.

Пятая глава Н. А. Пастушковой продолжает разговор о словесной форме, исследуя кастильский язык эпохи создания хроники. Здесь особенно важен отказ от упрощенного представления, будто Альфонсо однажды установил готовую языковую норму, получившую название castellano drecho. Речь шла скорее о процессе выработки ясного, правильного и функционального языка, способного передавать сложные понятия, связывать длительные рассуждения и включать терминологию разных областей знания. Королевский скрипторий расширял словарь, осваивал латинские и арабские заимствования, развивал синтаксические конструкции, экспериментировал со способами причинного и временного соединения событий. Однако коллективный характер труда и разнообразие источников не позволили создать полностью единообразный стиль. В тексте обнаруживаются различия между переводческими манерами, редакционными слоями и хронологическими этапами. Это обстоятельство имеет и более широкий смысл: единство языка, как и единство Испании, в хронике является не исходным фактом, а создаваемым проектом. Оно достигается через перевод, согласование и переработку различий, но никогда не устраняет их окончательно. Для богословского читателя эта глава интересна еще и потому, что демонстрирует, как сакральная и ученая традиция выходит за пределы латыни. Народный язык становится способным говорить о Боге, мировой истории, праве и государстве, тем самым расширяя круг участников христианской письменной культуры.

Шестая глава Инес Фернандес-Ордоньес посвящена истории текста и рукописной традиции и является, вероятно, самой технически сложной частью тома. Ее основная мысль состоит в том, что «История Испании» не может быть сведена к единственному завершенному оригиналу. Работа началась, по всей видимости, около 1270 года, велась параллельно с созданием «Всеобщей истории», прерывалась, возобновлялась и подвергалась переработке. Исследователи различают первоначальную и критическую редакции Альфонсовой эпохи, а также расширенную редакцию времени Санчо IV. Отдельные части сохранились в разных кодексах, позднейшие хронисты соединяли варианты, продолжали незавершенные фрагменты, сокращали или переосмысляли материал. Редакция Рамона Менендеса Пидаля, положенная в основу русского перевода, до сих пор остается наиболее полной, но представляет собой научную реконструкцию, объединяющую тексты разного происхождения. Современная текстология уже не считает ее простой копией единого Альфонсова оригинала. Русское издание честно сохраняет это напряжение: полнота и удобство чтения достигаются ценой соединения рукописных пластов, а вводная статья позволяет читателю видеть швы конструкции. Богословски это напоминает, что идеи памятника дошли до нас не в стерильной авторской форме, а внутри живой традиции переписывания и переосмысления. Поэтому всякий вывод о «позиции Альфонсо» требует текстологической осторожности.

Седьмая глава А. В. Марея исследует образ Мудрого короля в хронистике конца XIII — начала XIV века. После смерти Альфонсо память о нем оказалась предметом политической борьбы. Официальные тексты времени Санчо IV могли почти умалчивать о правлении отца, поскольку подробный рассказ неизбежно затрагивал бы мятеж сына и проблему законности его власти. Другие сочинения сохраняли отдельные черты королевского образа: ученость, щедрость, участие в военных предприятиях, покровительство переводам, конфликты с родственниками и духовенством. Особенно показательно, что ранние панегирические биографии охотно восхваляют мудрость Альфонсо, но почти не упоминают его крупнейшие законодательные и историографические труды. Память отбирает не обязательно то, что позднейшая наука сочтет главным, а то, что отвечает задачам конкретного повествования. Для наставника наследника королевская биография становится собранием примеров добродетели и Божьего попечения о помазаннике; для сторонников Санчо — историей государя, чьи ошибки оправдывали сопротивление. Глава убедительно показывает, что средневековая хронистика не только описывает легитимность, но и производит ее. Посмертный образ Альфонсо столь же многослоен, как созданная при нем «История Испании».

Восьмая глава Жоржа Мартена сосредоточена на драматическом эпизоде 1282 года, когда Альфонсо проклял восставшего против него сына Санчо. Исследование выходит далеко за пределы семейной ссоры и раскрывает средневековое понимание отцовского слова как духовно и политически действенного акта. После смерти наследника Фернандо де ла Серды возник спор между правами его малолетних сыновей и притязаниями Санчо. Поддержанный значительной частью знати, городов и духовенства, Санчо фактически отстранил отца от власти. Ответом Альфонсо стали лишение наследства и проклятие, выстроенное в библейском языке отцовского благословения и анафемы. Мартен показывает, как позднейшие тексты изменяли обстоятельства, адресатов и смысл этого события, приспосабливая его к династическим интересам. Проклятие становилось объяснением последующих несчастий, аргументом в спорах о наследовании и знаком нарушения естественного порядка. В богословском отношении особенно важна двойственность эпизода. С одной стороны, власть отца и государя мыслится как отражение установленной Богом иерархии; восстание сына приобретает почти сакральный характер преступления. С другой стороны, сама эффективность проклятия зависит от признания нравственной правоты произносящего его. Историография поэтому должна была не только передать слова Альфонсо, но и доказать, что он сохранил право судить сына.

Девятая глава Е. С. Марей анализирует образ Мухаммада как «ересиарха» и «лжепророка». Этот раздел особенно ясно показывает границы религиозного знания хронистов. Мусульманское завоевание истолковывается в традиционной провиденциальной схеме: грехи христиан вызывают наказание, утрата Испании требует покаяния, а Реконкиста свидетельствует о возвращении благоволения Божия. Биография Мухаммада строится из латинских полемических источников и представляет ислам не самостоятельной религиозной традицией, а христианской ересью, возникшей через обман, чувственность, ложные чудеса и демоническое внушение. Мухаммад изображается как противоположность Христу: вместо истинного откровения — хитрость, вместо жертвенного служения — стремление к власти, вместо апостольского свидетельства — распространение заблуждения силой. Однако исследовательница отмечает и неоднородность образа. Составители не всегда последовательно уничтожают достоинства персонажа: он может проявлять ум, решительность, политическую одаренность и способность разрешать конфликты. Эти положительные черты объясняются разнородностью источников, но делают фигуру менее плоской. Для современного богословского читателя глава ценна именно критической дистанцией: она позволяет изучать средневековую христианскую полемику, не принимая ее легенды за достоверное описание ислама. Хроника свидетельствует прежде всего о страхах, задачах и риторических стратегиях христианского общества, а не о реальном учении мусульман.

Десятая глава Л. В. Черниной посвящена «аллегорическим» евреям хроники. Ее вывод на первый взгляд парадоксален: несмотря на заметное присутствие евреев при дворе Альфонсо и в его законодательстве, в «Истории Испании» они появляются редко и почти никогда не действуют как полноценные исторические личности. В отличие от мусульман, представляющих реальную политическую силу, евреи выполняют преимущественно символические функции. Они могут быть дурными советниками, отравителями, участниками возникновения ислама, объектами принудительного обращения или свидетелями христианского чуда. Даже положительные персонажи включены в схему преодоления иудейства: Юлиан Толедский уподобляется розе, вышедшей из терний, а еврей, пытавшийся осквернить тело Сида, обращается после чудесного вмешательства умершего героя. Наиболее опасным оказывается мотив «предательства евреев», которым объясняется падение Толедо в 711 году. Чернина показывает, что этот рассказ отсутствует в ранних источниках и, вероятно, был создан Лукой Туйским в XIII столетии, после чего перешел в Альфонсову хронику и позднейшую литературу. Историческая неудача великого христианского города объясняется не слабостью защитников, а кознями внутреннего врага. Так идеологическое клише становится историческим «фактом», а коллективная религиозная группа превращается в аллегорию неверности. Эта глава представляет образец необходимой критики христианской памяти, обнаруживающей, как назидательная историография способна освящать предубеждение и конструировать коллективную вину.

После исследовательского корпуса начинается собственно комментированный перевод. Его первые главы формируют богословско-географический фундамент всей истории. Рассказ открывается книгой Бытия, потопом, Ноем и разделением земли между его потомками. Однако библейская история изложена предельно избирательно. Составителей интересует не последовательность заветов, патриархов и царей Израиля, а происхождение народов и место Испании в населенной вселенной. Потомки Иафета заселяют Европу, после чего повествование быстро приближается к полуострову. Это важная особенность хроники: она признает Библию первым и высшим свидетельством мировой истории, но не является библеецентричной в композиционном отношении. Священная история задает координаты времени, происхождения и суда Божия, тогда как предметом рассказа остается «дело Испании». Тем самым происходит своеобразная локализация универсального христианского повествования. Испания включается в мир, сотворенный Богом и разделенный между потомками Ноя, а ее частная история получает место внутри общей истории человечества. Уже здесь проявляется характерный способ аргументации: библейская генеалогия, античная география и местная политическая память не противопоставляются, а складываются в единую картину.

Главы о трех Геркулесах, Герионе, основании Кадиса, Севильи и других городов переводят повествование из библейской древности в пространство античного мифа. Геркулес предстает не фантастическим персонажем, отделенным от истории, а одним из первых устроителей Испании, победителем тирана и основателем политического порядка. За ним следуют Испан, от имени которого выводится название страны, Пирр, Рокас и другие легендарные фигуры. Современному читателю подобная последовательность кажется смешением несовместимых жанров, но для составителей различие между мифом и документально проверяемым событием не являлось главным критерием. Существеннее было наличие авторитетного источника и способность рассказа объяснить происхождение города, имени, народа или власти. Историческая истина понималась генеалогически: настоящее становится понятным, когда ему найдено древнее начало. Именно поэтому поэтическая фраза, обращенная к стране, «О Испания, если ты возьмешь дары мудрости короля, ты воссияешь», выражает не только придворную лесть. Мудрость короля должна завершить дело древних основателей, собрав разрозненные предания в одну книгу и тем самым дав стране осознанное прошлое.

Далее хроника переходит к последовательным владычествам над полуостровом. Краткие рассказы об альмухусах и пришельцах из Африки подготавливают историю Карфагена. Гамилькар, Ганнибал, разрушение Сагунта и войны с Римом становятся этапами включения Испании в средиземноморскую историю. Повествование постепенно приобретает более устойчивую хронологию, но сохраняет любовь к драматическим эпизодам, речам, знамениям и нравственным характеристикам. Ганнибал может быть великим воином и одновременно воплощением опасной воли к господству; римские полководцы оцениваются не только по победам, но и по верности, умеренности или жестокости. Особое место занимают испанские сопротивления: предательство Гальбы, борьба Вириата, осада Нуманции, походы Брута в Галисии. В этих сюжетах уже формируется образ жителей Испании как народа мужественного, свободолюбивого и трудно покоряемого. Даже поражение может служить источником славы, если оно обнаруживает стойкость. Такая ретроспективная героизация создает нравственную общность между древними обитателями полуострова и позднейшими христианскими испанцами, хотя исторически они принадлежали к различным культурам.

Большой карфагенский блок неожиданно расширяется рассказом о Тире, Элиссе-Дидоне, основании Карфагена, Энее и трагической смерти царицы. Подробность этого отступления показывает, что составители дорожили не только политической последовательностью, но и целостностью знаменитого сюжета. Письмо Дидоны, ее любовь и самоубийство вводят в хронику почти романную психологию. Вместе с тем история получает нравственную рамку: страсть, клятва, верность и нарушение обещания становятся категориями оценки правителей. За карфагенскими повествованиями следуют знамения, стихийные бедствия, нашествия саранчи и войны, в которых природные явления читаются как часть исторического порядка. Средневековый хронист не разделяет историю человеческих решений и космическую символику. Необычное событие в природе может предупреждать о политической катастрофе, а бедствие — обнаруживать нравственное состояние общества. Такая модель требует критического чтения, но обладает внутренней цельностью: сотворенный мир не безразличен к человеческой неправде.

Римская часть, занимающая основную долю первого тома, начинается с борьбы республики за Испанию и постепенно превращается во всеобщую императорскую хронику. Серторий, Помпей, Митридат и Цезарь вводятся постольку, поскольку их действия касаются полуострова, однако логика мировой власти вынуждает составителей все шире рассказывать о самом Риме. Гражданская война Цезаря и Помпея, испанские кампании, убийство Цезаря и возвышение Августа образуют переход от республиканского к императорскому порядку. Для Альфонсовой политической мысли Рим особенно важен как образец универсального господства и правовой преемственности. История империи служит дальним зеркалом притязаний самого кастильского короля, добивавшегося избрания императором. Но христианская перспектива одновременно ограничивает восхищение Римом. Военная мощь и юридический порядок не являются последней целью истории: при Августе рождается Христос, и имперское время становится внешней рамкой истории спасения.

Начиная с эпохи Августа, структура повествования приобретает отчетливо синхронистический характер. Годы правления императоров соотносятся с эрой, основанием Рима, событиями в Испании и историей христианства. При Тиберии, Клавдии, Нероне и их преемниках римская политика переплетается с евангельскими и апостольскими событиями, а затем с мученичествами и развитием Церкви. Хроника рассказывает о добрых и злых правителях, но окончательная мера их царствования все чаще определяется отношением к христианам. Гонитель может быть успешен в войнах и одновременно осужден как враг Божий; язычник, проявляющий умеренность, получает относительное одобрение. В повествование входят испанские святые, епископы и мученики, благодаря чему местная церковная история вписывается в историю вселенской Церкви. Так географический принцип сочетается с конфессиональным: Испания является частью Римской империи, но подлинное единство ее истории обнаруживается в распространении христианской веры.

Последние главы тома посвящены эпохе Диоклетиана, Максимиана, Галерия и Констанция Хлора. Здесь особенно заметна агиографическая организация времени: годы императоров отмечаются именами мучеников, а политическая история оценивается в свете гонений. Констанций, хотя и остается язычником, изображен справедливым и миролюбивым государем, не желавшим преследовать христиан. Более того, он удаляет от себя тех христиан, которые ради сохранения почестей согласились принести языческие жертвы, рассуждая, что человек, предавший своего Бога, не сможет сохранить верность земному господину. Этот эпизод соединяет религиозную и политическую верность и подготавливает переход к Константину. Том завершается смертью Констанция и провозглашением его сына, о правлении которого будет рассказано далее. Композиционная граница оказывается богословски выразительной: читатель останавливается на пороге христианской империи. Вся предшествующая череда языческих царств, гражданских войн и мученичеств направлена к моменту, когда отношение между Церковью и императорской властью должно радикально измениться.

Главной сильной стороной издания является редкое соединение фундаментальной филологической работы с широкой исторической интерпретацией. Перевод сопровождается комментариями, которые исправляют географические и хронологические смешения, устанавливают источники, объясняют имена, сопоставляют латинские и кастильские версии и позволяют читателю видеть механизм средневековой компиляции. Исследовательские главы не навязывают единственной оценки Альфонсо. Ауров подчеркивает новаторство короля-интеллектуала, Айяла Мартинес возвращает его в контекст XIII века, Ньето Сория показывает кризис политической теологии, Фернандес-Ордоньес разрушает иллюзию единого текста, а авторы раздела Miscellanea анализируют производство образов врага, святого правителя, мятежного сына и предательской общины. В результате книга учит не только содержанию хроники, но и ответственному чтению источника. Особенно ценным представляется то, что религиозные идеи не извлекаются из социальной и политической среды. Провидение, грех, наказание, законная власть, мученичество и обращение рассматриваются как богословские понятия, одновременно участвующие в создании государственной идеологии.

Не менее значима доступность самого памятника для русскоязычного читателя. Кастильская хроника XIII века прежде оставалась уделом узких специалистов, тогда как настоящее издание позволяет работать с ней историкам Церкви, библеистам, филологам, политическим теологам и исследователям средневековой культуры. Для пастыря книга может стать материалом для размышления о нравственном назначении памяти и об опасности превращения национальной истории в замену Священной истории. Студент богословия увидит, как библейские образы действовали вне экзегетического трактата — в рассказах о государстве, династии и войне. Специалист по истории Церкви получит детальное исследование отношений монархии и епископата. Филолог найдет пример рождения научной и исторической прозы на народном языке. Мирянину, ищущему интеллектуально серьезного знакомства со Средневековьем, книга откроет мир, где богословие, политика, литература и география еще не разделены на автономные дисциплины. Однако это не легкое введение: значительный научный аппарат, текстологические споры и сотни кратких хроникальных глав требуют подготовленности и терпения.

Конструктивная критика должна прежде всего коснуться самой провиденциальной схемы хроники. Формула о том, «как Бог объединил» Испанию, богословски сильна, но исторически опасна, поскольку соединяет действие Бога с конкретной программой территориальной централизации. Единство полуострова представляется не одним из возможных политических проектов, а восстановлением должного порядка, тогда как разделение королевств оценивается как причина продолжительного зла. Такая логика легко сакрализует экспансию наиболее сильной монархии и лишает самостоятельной ценности другие христианские и нехристианские политические сообщества. Неоготическая преемственность также является идеологической конструкцией, а не бесспорным историческим фактом. Она позволяет назвать мусульман многовековыми узурпаторами и затем представить их вытеснение как возвращение собственности. Богословская идея суда за грех соединяется с династической легитимацией: Испания утрачена из-за нравственного падения, но возвращается через избранную линию королей. Тем самым универсальная христианская история сужается до телеологии Кастилии и Леона.

Еще серьезнее проблема изображения религиозного Другого. Рассказ о Мухаммаде основан на полемических легендах и не может служить достоверным изложением ислама. Демонизация основателя иной религии объяснима исторической ситуацией, но не становится от этого богословски приемлемой. Христианская апологетика утрачивает убедительность, когда приписывает оппоненту учение, которого тот не исповедует. Сходным образом мотив еврейского предательства превращает историческое поражение в обвинение целой общины. Особенно тревожно, что вымышленный рассказ о падении Толедо распространялся именно благодаря авторитету хроники и постепенно воспринимался как память о реальном событии. Здесь обнаруживается темная сторона назидательного метода: когда история служит собранием exempla, сложные причины могут быть заменены выразительным образом злодея. Коллективная вина становится удобнее анализа военных, социальных и политических обстоятельств. Современное богословское чтение должно поэтому не воспроизводить оценки хроники, а использовать их для покаянного исследования того, как христианская риторика участвовала в создании антииудейских и антиисламских стереотипов.

Определенное затруднение создает и редакционная природа издания. Использование реконструкции Менендеса Пидаля оправдано ее полнотой, однако читатель постоянно имеет дело с текстом, составленным из разных рукописных пластов. Вводные исследования объясняют эту проблему, но в основном корпусе перевода границы редакций не всегда переживаются непосредственно. Название «История Испании Альфонсо X» может поддерживать представление о едином авторском произведении, хотя научные статьи последовательно его усложняют. Кроме того, первый том дает только древнюю и римскую часть хроники. Именно те разделы, которые наиболее непосредственно выражают неоготическую программу, описывают падение Вестготского королевства, мусульманское владычество и Реконкисту, должны появиться в последующих томах. Поэтому читатель первого тома получает исчерпывающее объяснение общего замысла, но еще не весь основной материал, на котором этот замысел реализуется. Возникает продуктивное, хотя и несколько диспропорциональное соотношение: более трехсот страниц исследований анализируют целостный памятник, тогда как переведенная часть заканчивается до воцарения Константина.

Несмотря на эти ограничения, книга заслуживает исключительно высокой оценки. Ее значение для богословского клуба состоит не в том, что она предлагает нормативное учение о христианском понимании истории, а в том, что она позволяет увидеть это понимание в действии — во всей его интеллектуальной силе, политической продуктивности и нравственной двусмысленности. Хроника сохраняет великое убеждение, что прошлое должно быть осмыслено, что память служит добродетели и что власть подлежит нравственному суду. Одновременно она показывает, как легко провиденциальная интерпретация становится языком государственной исключительности, как образ единства подавляет многообразие, а религиозная полемика создает исторических врагов. Современное издание не требует от читателя ни наивного восхищения Средневековьем, ни снисходительного осуждения его ограниченности. Оно приглашает к более трудной работе: различать христианскую веру в осмысленность истории и идеологическое присвоение Божьего промысла, уважать стремление древних сохранить память и проверять созданные ими рассказы, воспринимать Альфонса как выдающегося короля-интеллектуала и одновременно видеть неудачи его политической теологии. Именно благодаря такому напряжению «История Испании» остается живым текстом. Она рассказывает не только о древних властителях полуострова, но и о вечном желании государства обрести священное прошлое, а потому способна стать предметом серьезного разговора о границах национального богословия, ответственности историка и христианском отношении к памяти.