Гад - Таро и индивидуация - Том II

Второй том книги Ирен Гад представляет собой не самостоятельное введение в Таро, а непосредственное продолжение концепции, изложенной в первом томе. Предыдущая часть труда вводит читателя в историю взаимоотношений Таро, каббалы и алхимии, обосновывает понимание Старших Арканов как руководства по архетипам и рассматривает первые десять карт как нисхождение света в материю. Здесь же движение меняет направление. Начиная с Аркана XI, человек вступает на восходящий «Путь Змея», который должен провести его через столкновение с инстинктами, отказ от власти эго, символическую смерть, очищение, встречу с тенью, разрушение ложных построений и окончательное восстановление целостности. Поэтому второй том обладает более напряжённым и драматичным характером: если первые этапы пути описывают дифференциацию сознания и обретение способности действовать в мире, то теперь речь идёт о пересмотре самой основы личности. Том начинается без нового предисловия, поскольку его методологические предпосылки уже разъяснены в первой части двухтомника: символ Таро подвергается юнгианской амплификации, помещается в контекст мифологии, каббалы, алхимии и астрологии, а затем истолковывается как образ определённой стадии индивидуации.

Композиция глав последовательно воспроизводит одну и ту же аналитическую схему. Сначала Гад объясняет еврейскую букву и числовую символику соответствующего Аркана, затем формулирует его основные темы, рассматривает астрологические, каббалистические и алхимические параллели, предлагает психологическое и специально юнгианское истолкование, после чего подробно разбирает язык изображения. Такой порядок превращает каждую карту в своеобразный узел соответствий. Изображение перестаёт быть плоской иллюстрацией и становится точкой пересечения разных традиций. Женская фигура, животное, башня, звезда, кувшин, солнечный диск или мандорла анализируются одновременно как элементы исторической иконографии, проекции бессознательного, алхимические вещества и операции, каббалистические силы и состояния человеческой психики. Преимущество метода состоит в его способности раскрывать многозначность символа. Недостаток обусловлен той же причиной: иногда между сопоставляемыми системами обнаруживается не историческая или понятийная связь, а только образное сходство, которое автор принимает за достаточное основание для единой интерпретации.

Глава о Силе открывает восходящую последовательность темой встречи с инстинктивной энергией. Центральным образом становится женщина, усмиряющая льва не физическим превосходством, а терпением, ясностью и внутренней властью. Лев означает не только агрессию и разрушительные аффекты, но и жизненность, смелость, сексуальную энергию, способность к творчеству. Поэтому задача состоит не в уничтожении животного начала, а в его признании и преобразовании. В астрологической амплификации Аркан связывается со знаком Льва и солнечной природой индивидуальности; в каббалистической — с необходимостью начать духовное восхождение через осознание воплощённости; в алхимической — с жаром ферментации, без которого невозможно Великое Делание. Психологически карта изображает интеграцию аффектов и воспитание чувств. Гад подчёркивает, что подавленные инстинкты не исчезают, а приобретают автономную и разрушительную силу. Именно поэтому «бесконечность остаётся как источником, так и целью сознательных и бессознательных энергий в поиске воссоединения с Божественным». Сила в этой интерпретации оказывается не культом могущества, а уроком ненасильственного овладения собственной энергией. Духовная власть возникает там, где воля человека перестаёт действовать как самодовлеющая сила и приводится в согласие с более глубоким центром личности.

Повешенный радикально меняет перспективу. Активное развитие, характеризовавшее предшествующие Арканы, останавливается. Человек оказывается подвешенным между полюсами и больше не может двигаться прежним путём. Для Гад это образ кризиса, в котором устоявшиеся способы действия утрачивают эффективность, а новые ещё не открылись. Внешняя пассивность становится условием внутренней перемены. Перевёрнутое положение фигуры означает необходимость увидеть мир с противоположной точки зрения, отказаться от интеллектуального и волевого контроля и перейти от эгоцентричности к ориентации на Самость. Каббалистическая символика перевёрнутого дерева помогает представить человека существом, чьи корни находятся не в земле, а в небесной реальности. Алхимическая mortificatio истолковывается как болезненное разрушение господствующих установок сознания. Повешенный не столько наказан, сколько посвящён: его неподвижность скрывает напряжённую внутреннюю работу, а одиночество становится пространством откровения. Завершающая формула главы — превращение собственной воли в молитвенное «Да будет воля Твоя» — показывает религиозное измерение авторской психологии. Вместе с тем это религиозное выражение переводится в язык глубинной психологии, где божественная воля практически совпадает с действием Самости.

Смерть продолжает процесс отказа от прежней идентичности. Гад последовательно освобождает образ тринадцатого Аркана от буквального понимания и представляет его как символ неизбежного перехода. Смерть формы необходима для освобождения содержащейся в ней энергии. Связь с водой подчёркивает двойственность происходящего: вода растворяет и уничтожает, но одновременно возвращает материю к первичному состоянию, из которого возможно новое рождение. Астрологическая связь с Козерогом раскрывает мотив зимнего бесплодия, ограничения и ожидания; алхимическая nigredo — распад вещества, отделение тонкого от грубого и погружение в черноту; психологическая интерпретация — релятивизацию эго и расставание с прошлым. Особенно выразительно сформулирован основной принцип главы: «Старые формы сознания должны умереть, чтобы позволить родиться новым». Автор не смягчает болезненности этой стадии. Она говорит о депрессии, пустыне, утрате привычных опор и невозможности вернуться к прежнему образу жизни. Однако смерть не является последней реальностью: она включена в цикл перехода, где разложение становится подготовкой к восстановлению. Это одна из наиболее внутренне последовательных глав книги, поскольку символика карты, алхимическая mortificatio и психологическая логика кризиса действительно образуют убедительное смысловое единство.

Умеренность описывает первую стабилизацию после разрушительного опыта Смерти. Крылатая фигура переливает жидкость из одного сосуда в другой, соединяя разрозненные элементы и не теряя ни капли духовной субстанции. Если предшествующая глава посвящена распаду, то здесь начинается очищение и новое сочетание частей личности. В каббалистической амплификации вода становится посредницей между высшими сфирот и воплощённым миром; в алхимической — чудесным растворителем, aqua permanens, одновременно означающим вещество, знание и решение задачи. Гад связывает Умеренность с возникновением «третьего» между противоположностями. Речь идёт не о компромиссе, при котором обе стороны частично подавляются, а о новом качестве, возникающем благодаря их живому взаимодействию. Психологически это соответствует трансцендентной функции: сознательная установка и бессознательное содержание перестают уничтожать друг друга и входят в продуктивное соотношение. Образ золотой середины получает у Гад не моралистическое, а динамическое значение. Равновесие не дано раз и навсегда; оно поддерживается непрерывным переливанием, движением и корректировкой. Тем самым Умеренность оказывается не завершением процесса, а искусством удерживать психическую жизнь открытой для изменений, не позволяя ей снова застыть в односторонней форме.

Дьявол возвращает читателя к проблеме тени, но теперь она предстаёт в более сложном и соблазнительном виде. Этот Аркан символизирует энергию контрсилы, которая способна как разрушать личность, так и способствовать её развитию. Гад отказывается понимать зло только как внешнюю силу. Дьявольское обнаруживается в непризнанных желаниях, привязанностях, властолюбии, инфляции эго, проекциях и комплексах, приобретающих автономность. Чем решительнее сознание объявляет себя свободным от тени, тем опаснее становится её скрытое воздействие. Алхимический Меркурий используется как особенно подходящая параллель: он одновременно проводник и обманщик, лекарство и яд, посредник и дракон. Юнгианская интерпретация подчёркивает моральную неоднозначность либидо, а образ уробороса передаёт самопорождающуюся и самопожирающую природу бессознательного. Дьявол изображён гермафродитом, соединяющим человека и животное, мужское и женское, четыре стихии и взаимно противоречивые импульсы. Это смешение может показаться хаосом, однако оно содержит возможность расширения сознания. Важнейшая мысль главы заключается в том, что освобождение энергии происходит не через простое отрицание тени, а через её распознавание и ответственную интеграцию. Вместе с тем автор недостаточно ясно проводит границу между признанием тёмного содержания и его нравственным оправданием.

Башня показывает последствия ложной интеграции. Человек, переживший соприкосновение с трансперсональными силами, может ошибочно присвоить их своему эго и вообразить себя носителем абсолютного знания. В таком случае духовный путь превращается в строительство новой Вавилонской башни. Удар молнии разрушает сооружение, разоблачая его мнимую устойчивость. Для Гад это образ инфляции — отождествления ограниченного сознания с архетипической или божественной энергией. Каббалистический путь требует не только восхождения, но и возвращения к служению; тот, кто стремится сохранить откровение как личную привилегию, утрачивает его. Алхимическая сублимация также имеет двойственный характер: она способна очищать вещество, но может создавать искусственно возвышенную позицию, оторванную от телесной и земной реальности. Башня поэтому разрушает не всякую структуру, а структуру, основанную на гордыне, преждевременной завершённости и отказе от дальнейшего развития. Визуальные сопоставления с Вавилонской башней, алхимической печью и фаллическим символом позволяют Гад показать творческую и разрушительную стороны человеческого строительства. Кризис здесь выполняет корректирующую функцию: он возвращает сознанию чувство меры и напоминает, что духовное золото не может быть произведено волей эго.

После катастрофы появляется Звезда. Глава строится вокруг образов надежды, восстановления потока и тихого света, не ослепляющего, но указывающего направление. Обнажённая женщина выливает воду на землю и в водоём, продолжая мотив Умеренности, однако теперь движение происходит свободно и щедро. Водолей становится астрологическим выражением посредничества между небом и землёй, а восьмиконечная звезда — символом ориентации, целостности и обновлённой связи с Самостью. В алхимической перспективе появление светила знаменует выход из черноты и приближение многоцветной зари. Психологически Звезда означает момент, когда после тяжёлого разрушения снова становится доступной энергия надежды. Гад удачно подчёркивает, что такие периоды нельзя считать окончательным достижением. Вдохновение должно соединиться с внутренней работой, иначе оно превращается в новую форму бегства и духовной инфляции. Автор формулирует смысл Аркана предельно ясно: «Карта XVII олицетворяет надежду на то, что свет близок». Эта надежда не устраняет тьму и не отменяет испытаний, но позволяет продолжить путь. Звезда становится промежуточным откровением, благодаря которому человек получает подтверждение, что кризис Башни не был бессмысленным.

Луна вновь осложняет движение. После звёздного света человек сталкивается с изменчивым отражённым сиянием, тенями, страхами и регрессивными силами. Башни на горизонте обозначают порог, собаки — инстинктивную тревогу, а рак, выползающий из воды, — тенденцию бессознательного возвращать человека к прошлому. В отличие от солнечного сознания, которое различает и называет, лунное сознание воспринимает через чувство, образ, предчувствие и интуицию. Гад справедливо не сводит его к заблуждению: без «мудрости сердца» рациональная личность остаётся неполной. Однако лунная восприимчивость становится опасной, когда утрачивает связь с различающей функцией. Тогда сострадание превращается в зависимость, воображение — в иллюзию, самоотдача — в поглощение чужой жизнью, а интуиция — в проекцию. Алхимическая двойственность Луны как посредницы между светом и тьмой хорошо соответствует этой психологической амбивалентности. Автор показывает, что бессознательное не только хранит целительные образы, но и производит обманчивые отражения. Задача путника состоит не в том, чтобы уничтожить лунное начало, а в том, чтобы пройти между регрессией и односторонней рациональностью, сохранив способность чувствовать и одновременно проверять собственные впечатления.

Солнце знаменует ясность, обновлённую жизненную силу и соединение разделённых сторон личности. Свет Отшельника, прежде мерцавший в одиночестве, становится всеобщим дневным сиянием. Двое детей или близнецов перед Солнцем представляют противоположности, которые более не враждуют, а участвуют в едином жизненном движении. Каббалистическая связь с Тиферет помещает Солнце в центр Древа Жизни; алхимическое rubedo означает завершение перехода от черноты через белизну к красному золоту; психологически солнечный образ указывает на возвращение из раздробленности к целостности. Особенно важна мысль о беспристрастности света: он разоблачает иллюзии и делает видимым то, что ранее скрывалось. Но Гад не превращает Солнце в однозначно благоприятный символ. Чрезмерная солнечность может означать интеллектуальную сухость, одностороннюю экстраверсию, господство аполлонического сознания и разрушительное отношение к природе. Эта оговорка показывает зрелость авторского метода: любой архетип, будучи абсолютизирован, приобретает теневую сторону. Солнце не отменяет Луну, а должно вступить с ней в coniunctio, где различение соединяется с восприимчивостью, воля — с чувствованием, а сознательная ясность — с уважением к непостижимому.

Суд описывает не обычную оценку поступков, а окончательный призыв к пробуждению. Звук трубы проникает в область мёртвого и вызывает скрытую жизнь к новому существованию. В этой главе сходятся темы наказания, раскаяния, очищения и освобождения. Плутон символизирует глубочайшую трансформацию, при которой ограниченное эго словно испаряется, а опыт жизни подвергается дистилляции. Каббалистическая «Работа по Соединению» выражается в образе Древа Жизни, посеянного в земле ради освобождения проклятого и мёртвого. Алхимическая трансмутация получает психологическое значение превращения смертного содержания в нечто причастное непреходящей жизни. При этом Гад подчёркивает, что одного погружения в бессознательное недостаточно. Саморазрушение, страдание или встреча с тенью ещё не гарантируют преобразования. Нужен призыв Самости, воспринимаемый как трансперсональное послание, а также добровольное принятие жертвы. Религиозная лексика благодати, воскресения и суда здесь вновь тесно переплетается с юнгианской психологией. Человек воскресает не просто к продолжению прежнего существования, а к новой организации психики, в которой ранее отчуждённые содержания получают место в целостности.

Мир становится кульминацией последовательности. Танцующая фигура в мандорле окружена четырьмя существами, которые могут означать стихии, темпераменты, функции сознания или апокалиптических животных. Центр и четверица образуют мандалу — один из ключевых юнгианских символов Самости. Гад рассматривает Мир одновременно как завершение и как начало: достигнутая целостность не является неподвижным совершенством, а открывает новый цикл творчества. Каббалистическая Даат обозначает врата между мирами и способность воспринимать то, что недоступно чувствам. Алхимическое Великое Делание завершается появлением Души Мира, квинтэссенции и соединением противоположностей. Центральная фигура может восприниматься как гермафродит, восстановленный Адам или персонификация целостного человека, вышедшего за пределы односторонней половой, социальной и психологической идентичности. Особенно удачно раскрыт танец: целостность существует не как застывшая сумма частей, а как согласованное движение. Мир вмещает знание и незнание, покой и изменение, центр и периферию. Однако сама завершённость остаётся относительной, потому что за двадцать первым Арканом следует Шут, нарушающий любую попытку превратить достигнутое состояние в окончательную систему.

Шут оказывается и последней, и первой картой. Отсутствие устойчивого номера позволяет поместить его перед Магом, после Мира или между последними Арканами. Для Гад эта неопределённость выражает саму сущность образа: Шут связан с Непроявленным, пустотой, новым началом и творчеством, которое нельзя вывести из прежних правил. Его шаг над бездной может быть безрассудством, но может стать и прыжком веры. Психологически он разоблачает чрезмерную серьёзность социальных ролей, педантизм, ригидность и иллюзию полного самоконтроля. Юнгианский трикстер соединяет демоническое и спасительное, глупость и мудрость, разрушение порядка и возможность обновления. Через Шута целостность Мира освобождается от опасности превратиться в новую Башню. Особенно выразительно звучит приводимый автором вопрос Юнга: «Как возможно увидеть свет без тени, ощутить тишину без грохота, достичь мудрости без глупости?» Шут не отменяет пройденный путь, а возвращает ему человеческую открытость. После прохождения всех Арканов искатель приходит к началу и впервые видит его в полноте. В этом смысле индивидуация не создаёт безошибочного совершенного человека, а делает возможным более свободное и ответственное отношение к собственной ограниченности.

Приложение о Таро и астрологии пытается систематизировать соответствия, которые использовались в основных главах. Гад исходит из представления, что и созвездия, и Арканы являются проекциями архетипических образов, а потому могут взаимно освещать друг друга. Вместе с тем она признаёт значительную путаницу в существующих системах атрибуций. Разные оккультные школы связывают одну карту с различными планетами, знаками и еврейскими буквами, причём расхождения нередко возникают из-за стремления сохранить заранее принятую схему. Автор предлагает собственные соответствия, ориентируясь прежде всего на психологическое и образное сходство. Таблицы, схемы и сопоставления делают приложение удобным справочным материалом, однако именно здесь особенно заметна методологическая уязвимость труда. Решение отнести Аркан к определённому знаку часто основывается на авторском ощущении смысловой близости, а не на общепризнанной традиции или доказуемой исторической преемственности. Гад фактически не скрывает этого и иногда прямо говорит, что выбрала соответствие потому, что оно представляется ей более убедительным. Для символической герменевтики такая свобода допустима, но она ограничивает ценность таблиц как исторического или объективно систематического описания.

Раздел «Гадание и Таро» стремится реабилитировать гадательную практику, отделив её от шарлатанства и буквального предсказания будущего. Гад сопоставляет Таро с «Книгой Перемен» и обращается к юнгианскому понятию синхронистичности. Карта рассматривается не как механическое сообщение о неизбежном событии, а как символический образ состояния, в котором находится вопрошающий. Гадание должно помочь увидеть неосознанные мотивы, возможные направления развития и внутренние противоречия. В этой связи автор пишет: «Я абсолютно уверена в том, что Таро может помочь нам глубже понять самих себя и окружающий мир, если мы откажемся от дизъюнктивного мышления». Такой подход переводит гадание из сферы фатализма в пространство саморефлексии. Однако переход не решает всех вопросов. Даже если карты используются как проективный инструмент, остаётся проблема того, каким образом случайный выбор изображения получает авторитет при принятии решений. Гад говорит о готовности слушать символ и завершает теоретическую часть афористичной формулой: «Таро говорит с вами в той мере, в какой вы готовы слушать». Эта фраза точно передаёт как привлекательность метода, так и его субъективную неопределённость.

Практическая часть включает семьдесят два расклада и занимает значительную долю второго тома. Материал организован от простых одно-, двух- и трёхкарточных схем к крупным построениям, включающим десять, тринадцать, пятнадцать, шестнадцать и больше карт. Отдельно представлены расклады для разрешения конфликтов, методы триады и пентады, различные «Подковы», «Пирамиды», «Звёзды», схемы, основанные на Древе Жизни, а также конструкции, не предназначенные для предсказания. Многочисленные диаграммы позволяют сразу увидеть порядок выкладки и отношения между позициями. В большинстве случаев предлагается пользоваться только Старшими Арканами, что соответствует общей концепции книги: автор работает не с повседневной событийностью, а с архетипическими состояниями и крупными жизненными переходами. Справочник значений всех двадцати двух карт завершает том, предлагая прямые и перевёрнутые интерпретации. Практическое изобилие одновременно усиливает и ослабляет книгу. С одной стороны, читатель получает обширный инструментарий. С другой — масштаб каталога раскладов оттесняет теоретическую аргументацию и может побуждать к механическому применению схем, хотя сама Гад постоянно настаивает на внутренней работе и внимании к индивидуальному контексту.

Наиболее сильной стороной труда является целостность его большой символической дуги. Арканы XI–XXI не просто описаны по отдельности, а соединены в последовательность: Сила собирает энергию, Повешенный отказывается от прежнего контроля, Смерть разрушает устаревшую форму, Умеренность соединяет очищенные элементы, Дьявол обнаруживает тень, Башня сокрушает инфляцию, Звезда возвращает надежду, Луна проводит через неопределённость, Солнце даёт ясность, Суд пробуждает к новой жизни, а Мир символизирует интеграцию. Шут одновременно завершает и заново запускает движение. Благодаря этой композиции книга превосходит обычные справочники по значениям Таро. Особенно плодотворно использование алхимической последовательности: nigredo, растворение, очищение, соединение и rubedo предоставляют автору язык для описания кризисов и преобразований личности. Убедительны и те фрагменты, где мифологический или алхимический образ помогает распознать психологическую реальность, не сводимую к абстрактной терминологии. Иллюстрации карт, алхимические гравюры, символы, таблицы и схемы поддерживают основную идею о том, что образ способен сообщить больше, чем однозначное понятие.

Другим достоинством является отказ от наивно положительных толкований. Практически каждый символ рассматривается в двойственной перспективе. Сила может стать жестокостью, Умеренность — пассивным растворением, Луна — иллюзией, Солнце — иссушающей односторонностью, а духовный подъём — инфляцией Башни. Такой подход соответствует юнгианскому пониманию архетипа как энергии, превосходящей моральные классификации эго. Гад постоянно напоминает, что подавление тени опаснее её осознания, но и встреча с бессознательным не гарантирует исцеления. Для преобразования требуются нравственная ответственность, терпение, способность переносить неопределённость и отказ от присвоения трансперсонального опыта. Благодаря этому книга может быть полезна не только читателям, интересующимся Таро, но и тем, кто изучает символику кризисов, переходных периодов, внутренних конфликтов и второй половины жизни.

Критические вопросы прежде всего относятся к способу соединения традиций. Каббала, христианские образы, алхимия, астрология, греческая и египетская мифология, буддизм и юнгианская психология включаются в единое символическое пространство, однако различия между их историческими контекстами и богословскими предпосылками часто остаются нерассмотренными. Сходство формы или мотива принимается за свидетельство глубинного тождества. Так, Древо Жизни может одновременно обозначать структуру космоса, человеческую психику, путь индивидуации и систему расположения Арканов; алхимическая операция становится химическим процессом, религиозным таинством и психологической трансформацией; христианское воскресение переводится в язык восстановления внутренней целостности. Подобная амплификация создаёт богатую сеть ассоциаций, но не всегда позволяет установить, где заканчивается исторически засвидетельствованное соответствие и начинается современная авторская конструкция. Читателю необходимо воспринимать систему Гад как герменевтическую модель, а не как доказанную реконструкцию происхождения Таро или универсальную карту религиозного опыта.

Определённые трудности вызывает и качество научного аппарата русского издания. Книга содержит множество ссылок на собрание сочинений Юнга и труды исследователей алхимии, каббалы, мифологии и астрологии, но библиографическая ориентация осложняется обилием англоязычных сокращений и заметными дефектами распознавания или воспроизведения латинских названий и терминов. Алхимические слова в ряде случаев читаются с трудом, а сложные имена и названия могут быть искажены. Редакционное сопровождение могло бы включать унифицированный список терминов, более подробные сведения об источниках изображений, указатель имён и понятий, а также пояснение того, какие соответствия заимствованы из определённых оккультных школ и какие предложены самой Гад. Особенно полезной была бы сравнительная таблица основных конкурирующих систем атрибуций. Нынешнее издание богато материалом, но требует от читателя предварительной осведомлённости и готовности самостоятельно проверять цитаты и терминологию.

С богословской точки зрения книга нуждается в особенно внимательном и критическом чтении. Гад широко использует понятия Бога, Святого Духа, греха, благодати, воскресения, Суда и Царства Небесного, однако они функционируют преимущественно как символы психического процесса. Самость часто занимает место религиозного центра, а спасение истолковывается как интеграция противоположностей и достижение целостности. Для юнгианской психологии такая интерпретация закономерна, но она существенно отличается от христианского учения о личном Боге, откровении, грехе, искуплении и воскресении. Соединение библейских, каббалистических и оккультных мотивов не сопровождается систематическим рассмотрением их взаимных противоречий. Поэтому книга не может служить руководством по христианской духовности или богословию. Её следует читать как исследование западной эзотерической символики и как пример психологического переосмысления религиозных образов. Для богослова ценность труда будет состоять не в принятии его синкретической системы, а в возможности понять, каким образом библейские и христианские символы функционируют в современной глубинной психологии и эзотерической культуре.

Наибольшую пользу книга принесёт исследователям аналитической психологии, архетипической символики, истории западного эзотеризма и рецепции алхимии в творчестве Юнга. Психотерапевтам она может предоставить богатый материал для амплификации сновидений и образов, хотя использовать карты в клинической практике следует только при ясном понимании границ метода и особенностей конкретного человека. Читателям, занимающимся Таро, труд предлагает редкую по широте интерпретационную систему и предостерегает от примитивного событийного гадания. Религиоведам и культурологам книга интересна как пример современной синтетической герменевтики, объединяющей несколько эзотерических традиций. Богословам и пасторам она может быть полезна в качестве материала для критического изучения современной духовности, но не как нормативное изложение веры. Неподготовленному читателю желательно начинать с первого тома, поскольку второй предполагает знакомство с Древом Жизни, алхимическим Деланием, юнгианским понятием индивидуации и общей логикой движения Арканов.

«Таро и индивидуация» представляет собой масштабную попытку прочитать последовательность Старших Арканов как драму человеческой души. Второй том доводит эту драму от встречи с необузданной силой до образов воскресения, целостности и нового начала. Книга особенно убедительна там, где образ, психологический опыт и алхимическая метафора естественно поясняют друг друга, и менее убедительна там, где свободная ассоциация выдаётся за устойчивое соответствие между исторически различными традициями. Её нельзя оценивать только как руководство по гаданию: практические расклады занимают много места, но интеллектуальный центр труда находится в интерпретации символа и в попытке описать внутреннее преобразование человека. Гад предлагает читателю не готовую догматическую систему, а обширный лабиринт образов, в котором Сила, Смерть, Дьявол, Башня, Луна и Суд становятся названиями реальных состояний психики. Ценность этого лабиринта зависит от способности читателя сохранять одновременно восприимчивость и критическое различение. При таком чтении двухтомник оказывается значительным исследованием юнгианской рецепции Таро, каббалы и алхимии, хотя его исторические и богословские обобщения требуют постоянной проверки и содержательного возражения.