Гармаев - Обрести себя

«Обрести себя» священника Анатолия Гармаева — книга необычная уже по своему происхождению: она родилась не как кабинетный богословский трактат и не как учебник психологии, а как переработанный корпус лекций и бесед, прочитанных в позднесоветскую и раннепостсоветскую эпоху, когда прямой церковный язык был либо невозможен, либо еще не воспринимался широкой аудиторией как естественный язык разговора о человеке. Издательское предисловие прямо помещает этот труд в пространство между «светской психологией» и православной аскетикой: автору требовалось говорить о грехе, спасении, семейной конфликтности, нравственной поврежденности и внутреннем исцелении так, чтобы человек с атеистическим или полуцерковным сознанием не отвернулся от разговора прежде, чем услышит его смысл. Поэтому сама дисциплина, которую Гармаев предлагает читателю, названа не просто психологией, а «нравственной психологией и педагогикой». Это принципиально: книга не стремится заменить собой догматику, аскетику или таинственную жизнь Церкви, но пытается описать тот душевный труд, без которого церковность легко превращается в набор внешних формул, а благочестие — в психологически неосознанную форму самолюбия. Уже в предисловии издателя звучит одна из главных интонаций всей книги: «Нравственная психология христоцентрична», и потому «обретение себя» здесь понимается не как самореализация автономной личности, а как промежуточный этап движения к Богу и ближнему.

Исторический контекст книги особенно важен для ее правильного чтения. Гармаев говорит не из мира устойчивой церковной культуры, где нравственные навыки передаются укладом, семьей, приходской традицией и привычкой покаяния, а из ситуации разрыва. Семидесятилетнее разрушение преемственности православной жизни породило, по мысли издателей и автора, особый тип человека: он может быстро усвоить церковную лексику, дисциплину, внешние знаки благочестия, но при этом оставаться закрытым, раздражительным, неспособным к простому человеческому состраданию, к супружеской верности, родительскому терпению, благодарному сыновству, дружеской открытости. Именно в этом состоит центральный богословско-пастырский вызов книги: как помочь человеку, уже говорящему или еще не говорящему церковным языком, увидеть в себе не только «ошибки поведения», но глубинную подмену любви самостью, совести — эгоцентрическими механизмами, покаяния — самооправданием, духовной жизни — психологическим самоутверждением. Отсюда и резкая, почти исповедническая постановка вопроса: человек может искать «духовного», но, не раскрывшись в душевной любви к ближайшим людям, он не получает духовного, потому что духовное не строится поверх презрения к конкретному ближнему. Сила этой книги в том, что она не позволяет читателю укрыться за красивой формулой: она возвращает его к супругу, детям, родителям, соседу, к тому человеку, которого он фактически не любит, хотя может говорить о любви христианской.

В «Предваряющем слове» Гармаев объясняет происхождение своей методики. Лекции были прочитаны в 1987–1992 годах, когда он еще не был священником, перед людьми Московского семейного клуба, часто далекими от Церкви. Его задача была предогласительной: не заменить оглашение и не подменить таинство психологическим тренингом, а подвести человека к той границе, где одних человеческих усилий уже недостаточно и где становится очевидной нужда в Боге, Церкви, покаянии и благодати. Автор прямо связывает свой путь к священству с педагогической и психологической работой: он прошел через школу, молодежную среду, родительские консультации, семейные драмы, методические семинары, общение с мыслителями и педагогами, и постепенно пришел к убеждению, что освобождение человека из его жизненной драмы возможно в Церкви, но к Церкви человека нужно подводить так, чтобы он сам захотел труда навстречу Богу. В этом важное отличие Гармаева от светской психотерапевтической логики: он не обещает окончательного исцеления средствами самонаблюдения. Напротив, он настаивает, что сознание себя должно открыть человеку его предел, а не утвердить его самодостаточность.

Метод аргументации книги можно назвать пастырско-феноменологическим. Гармаев почти не строит строгой академической системы в западном смысле: он не доказывает тезисы через статистику, не вступает в развернутую полемику с научными школами, не создает клиническую классификацию. Его аргументация вырастает из наблюдения над живыми ситуациями: семьей, школой, подростками, супругами, учителями, церковными новичками, певчими, воспитателями, людьми искусства. Эти наблюдения затем переводятся на язык православной антропологии: грех именуется через «эгоядро» и «эговлечения», способности рассматриваются как богодарованные возможности, эмоциональность — как сила, которая может оживлять душу или становиться проводником страстей, совесть — как реальность, обращающая человека к нужде другого, а душевные силы — как тот слой человеческого устроения, где открывается способность слышать ближнего. Поэтому автор и различает «психологию нравственности» и «нравственную психологию». В первой нравственность является предметом изучения; во второй человек сам должен становиться нравственным. Его формула звучит программно: «Нравственная психология — наука, которая раскрывает психологию человека с позиции его нравственного развития».

Первая основная часть книги определяет предмет нравственной психологии. Гармаев начинает с того, что нравственное нельзя исчерпать рассудочным описанием. Оно не просто объект анализа, а внутренняя жизнь человека, движущая его поступком, чувством, мыслью. Если исследователь нравственности может оставаться лично безнравственным, то в нравственной психологии это невозможно: педагог или пастырь должен сам входить в ту нравственную красоту, к которой зовет другого. Здесь автор вводит понятие «инонаучности»: нравственная психология не антинаучна, но она работает в иной области, где исследователь и предмет неразрывны, где уникальность личности важнее повторяемости эксперимента, а знание неотделимо от ответственности. Дальше он сопоставляет научное, экзистенциальное и религиозное мышление, критикует замыкание человека в субъективном опыте и указывает на необходимость восстания от поврежденного человеческого состояния к Божиему. Уже здесь возникает одна из главных линий книги: современный человек потерял способность видеть духовное не только в храме, но и в культуре, природе, искусстве, семейном укладе; поэтому восстановление внимания к духовному становится одной из труднейших задач педагогики.

После определения предмета автор переходит к «структуре человеческого Я». Здесь книга приобретает более систематический характер. Гармаев предлагает различать в человеке две триады. Первая — триада эго: способности, эмоциональность и эговлечения. Вторая — триада совести: способности, душевные силы и совесть. Воля, по его образному объяснению, может действовать либо по велению эго, либо по велению совести. Это центральная антропологическая схема всей книги. Она позволяет автору показать, почему одни и те же человеческие способности могут служить либо Богу и ближнему, либо тщеславию, власти, наслаждению, самодостаточности. Человек может быть талантливым, образованным, музыкальным, педагогически одаренным, но если его способности встроены в триаду эго, они становятся средствами самоутверждения. И наоборот, те же способности, соединенные с душевными силами и совестью, становятся орудием служения. Гармаев утверждает, что у современного человека триада эго энергетически обеспечена несравненно сильнее, чем триада совести, и потому даже знание о совести может быть присвоено эго как повод для самодовольного чувства собственной праведности.

Раздел о способностях занимает значительное место и показывает педагогическую сторону замысла. Автор говорит о способностях как о богодарованном слышании предмета, явления, человека, профессии, языка, музыки, техники, врачевания, организации, воспитания. Его критика современной школы направлена не против знания как такового, а против такого обучения, где живое чувство предмета подменяется символами, алгоритмами и внешней успеваемостью. Гармаев уверен, что ребенок раскрывается не тогда, когда его загружают информацией, а тогда, когда он встречается с предметом через способность и рядом с учителем, который сам живет этой способностью. Отсюда его наблюдения о том, что учитель может пробудить в ученике дремлющий дар, а система, ориентированная на оценки и стандартизацию, способна этот дар пригасить. Особенно важны страницы о педагогическом даре: настоящий воспитатель, по Гармаеву, слышит глубину ребенка, не навязывает готовое решение, не торопится с технологией, но входит в ситуацию вниманием, терпением и любовью. Здесь заметна сильная сторона книги: она возвращает педагогике ее личностный, почти пастырский характер.

В разделе об эмоциональности автор различает эмоциональность как оживляющую способность души и страстную эмоциональность, которая становится проводником эговлечений. Он описывает эмоциональность гнева, печали, оптимистической поверхностности, эмоциональные запечатления, эмоциональную память, невротические состояния, постдействие пережитых событий. В этой части особенно заметно, что Гармаев мыслит не клинически, а нравственно-педагогически: его интересует не диагноз, а то, как эмоциональная сфера либо помогает человеку слышать жизнь, либо захватывает его так, что за эмоцией уже не видно самого человека. В практических вставках появляются правила общения и родительские правила: десятисекундная пауза, педагогическая пауза, искренность, доверие, бережность, спокойствие, терпение и любовь. Эти правила не являются техникой манипуляции ребенком или супругом; они направлены прежде всего на изменение взрослого. Педагогическая пауза нужна не для того, чтобы «правильно воздействовать» на ребенка, а чтобы родитель увидел собственную неправду, остановил страстную реакцию и дал место любви.

Очень выразителен раздел об эмоциональном воспитании. Гармаев рассматривает современную детскую и молодежную субкультуру как грандиозную систему захвата эмоциональности: зрелища, ритмы, развлечения, образы и желания, попадая в страстные потребности, удаляют ребенка от богодарованной природы. В качестве противовеса он обращается к православному народному укладу, к хороводам, праздникам, церковному календарю, песням, богослужению, внехрамовым распевам, духовным стихам и житийным рассказам. Здесь он не идеализирует фольклор вообще, но ищет в традиционной общинной культуре пример того, как эмоциональная жизнь могла быть введена в меру, чин, возрастную постепенность и нравственную осмысленность. Для современного читателя эти страницы могут показаться спорными или ностальгическими, однако их богословский нерв ясен: эмоции ребенка не должны быть предоставлены рынку развлечений, потому что эмоциональная сфера является одним из главных входов в нравственное становление.

Раздел об эговлечениях — один из самых резких и богословски насыщенных. Термин «эговлечения» заменяет в книге более традиционное слово «страсти», делая его доступным для психологического разговора. Автор описывает эгоядро как сферу желаний, стремящихся обладать своим объектом в одиночестве. Даже тщеславие, внешне зависящее от толпы, хочет быть одним в центре всеобщего внимания. Гармаев говорит о гордости, самодостаточности, тщеславии, чревоугодии, сексуальном влечении, влечении к деньгам и вещам, гневе, унынии и праздности. Особенно ценны его наблюдения о тонких формах гордости, скрывающихся за словами с приставкой «само»: самообразование, самосовершенствование, самодостаточность, самообольщение. Автор убедительно показывает, что самость способна использовать даже религиозные идеи: человек может служить не Богу, а идее своего служения Богу, не людям, а собственному образу помощника людей. В этом смысле книга полезна именно церковному читателю, потому что она вскрывает не грубые грехи только, а благочестивые формы самолюбия.

Разговор о сознании и подсознании продолжает эту линию. Гармаев признает заслуги западной психологии в исследовании внутренних механизмов, но считает, что она не способна вывести человека за пределы подсознательной тьмы, поскольку сама остается внутри горизонта расширяющегося сознания. Защитные механизмы, самомнение, установки, психопатические отношения, семейные сценарии, скрытые обиды и самооправдание удерживают человека во власти эго. Здесь автор делает важный богословский ход: самосознание необходимо, но недостаточно; оно должно привести к признанию нужды в Искупителе. Поэтому в этом разделе появляется прямое христологическое основание: только Христос, будучи безгрешным Богом и человеком, может понести грехи всех и открыть путь освобождения. Это место показывает, что для Гармаева нравственная психология не является самостоятельной сотериологией. Она может разоблачить болезнь, научить видеть механизмы, дать начаток душевного труда, но спасение совершается Христом и в Церкви.

Наиболее богатая и вместе с тем наиболее неоднородная часть книги посвящена душевным силам. Гармаев выделяет деятельную, творческую, созерцательную, нравственную, разумную силы, любовь, почитание, попечение и жизнелюбие. Эти силы, в отличие от эмоциональности, обращены не к удовлетворению себя, а к другому человеку и к реальности. Здесь звучит одна из лучших мыслей книги: душевные силы позволяют человеку не просто реагировать, а слышать. Они различают, какой плач перед ними, какая нужда стоит за поступком, где требуется утешить, где промолчать, где помочь, а где не вмешиваться. Важна и богословская мысль о реальности: силы души действуют в отношении к настоящему, правдивому, конкретному; лживые и воображаемые отношения возникают в области страстной эмоциональности. Поэтому Гармаев так осторожен по отношению к телевидению, театру, зрелищу, искусственной эмоциональной насыщенности: он опасается, что они дают суррогат переживания, в котором душа плачет, радуется и восторгается «понарошку», но не возрастает в реальном поступке.

Страницы об искусстве — живописи, природе, музыке, театре, литературе — одновременно являются достоинством и проблемой книги. С одной стороны, Гармаев тонко различает созерцание и услаждение, благоговение и эстетическое потребление, икону и картину, церковное пение и чувственную мелодию. Он напоминает, что искусство не должно становиться заменой духовной жизни, а красота не должна вытеснять покаяние. Его мысль о выходе на природу как о прямой встрече с Божиим творением педагогически глубока: ребенок должен не только смотреть изображение заката, но молча стоять перед живым закатом. С другой стороны, оценки конкретных направлений искусства иногда слишком категоричны. Партесное пение, театр, современная музыка, часть литературы рассматриваются преимущественно через призму опасности страстной эмоциональности, и читателю может не хватить более тонкого различения между поврежденными формами культуры и возможностями их церковного преображения. Тем не менее сама постановка вопроса остается верной: искусство духовно значимо не потому, что оно «красиво», а потому, что оно либо смиряет человека перед тайной, либо замыкает его в наслаждении собой.

Особую роль играет раздел о почитании. Для Гармаева почитание — это не социальная архаика и не авторитарная дисциплина, а сила души, позволяющая младшему признать большее в старшем, а старшему — увидеть богодарованное в младшем. Автор подробно обращается к традиционному крестьянскому укладу, родительскому благословению, семейной иерархии, ответственности старших, распределению труда и заботы. Эти страницы могут показаться современному читателю чрезмерно обращенными в прошлое, но их смысл не в реставрации быта, а в восстановлении самой способности чтить. Потеря почитания, по Гармаеву, разрушает и семью, и школу, и дружбу, потому что отношения начинают строиться не вокруг долга, благодарности и заботы, а вокруг выгоды, эмоционального предпочтения, власти и обиды. Отсюда практические правила: вести ребенка так, чтобы душа слышала прежде рассудка; простить, отдать, уступить; не принимая поступок человека, принять самого человека. В этих формулах видна лучшая пастырская интуиция книги: нравственное воспитание должно начинаться не с объяснений, а с прожитого опыта добра.

Кульминацией антропологической схемы становится учение о совести. Совесть у Гармаева не сводится к знанию норм, мировоззрению, воспитанной установке или социальному чувству. Она есть внутренняя реальность, которая хранит правдивый поступок и отклик на нужду другого. Автор формулирует это предельно ясно: «Совесть — это не мировоззрение, не сознание и не знания о совести». Она дает вектор поступка, но поступок исполняется волей; душевные силы слышат нужду, способности находят способ действия, а совесть хранит его правду. Очень важна критика ложной совести: обостренное чувство справедливости к себе, обида, требовательность, подозрительность могут переживаться человеком как совесть, но в действительности быть смесью совести со страстью. Здесь Гармаев достигает подлинной пастырской глубины, потому что многие церковные конфликты рождаются именно из этой подмены: человек считает себя борцом за правду, но его «правда» питается уязвленным самолюбием.

В разделах о предании себя в волю Божию, свойствах триады совести и триады эго, болезни и здоровье, воле, смыслах совести и смыслах эго автор постепенно переводит психологическую схему в аскетико-евхаристическую перспективу. Человек не просто должен научиться лучше управлять собой; он должен перейти от эгоистической собранности к совестливой свободе, а затем к покаянию и жизни во Христе. Гармаев пишет, что «покаяние есть решимость жить по заповедям Бога», и в этом смысле его книга не о самоусовершенствовании, а о разрушении самой идеи самодовлеющего «само». Он особенно настаивает, что вне Церкви труд над собой неизбежно запутывается в эмоциональности и самости, а в Церкви должен быть введен в таинство, богослужение, примирение, исповедь, причастие и «литургию после литургии», то есть в жизнь, продолжающую храмовую встречу с Богом в ежедневном укладе. С богословской точки зрения это сильная сторона книги: автор не абсолютизирует психологический труд, а подчиняет его церковной жизни.

Поздние разделы о межличностных отношениях и трех законах эговлечений возвращают читателя к семье. Гармаев показывает, что отношения могут строиться по резонансу способностей, по эмоциональному притяжению, по эговлечениям или по совести. Когда верхний уровень способностей становится главным основанием общения, человек находит «своих» по интересам, профессии, творчеству, а семья оказывается вытесненной на периферию. Когда действуют эговлечения, возникает одиночное обладание объектом, взаимоподдержка страстей и временная насыщаемость, после которой прежний объект перестает удовлетворять и требуется новый. Так автор объясняет охлаждение супругов, скрытность, малые утаения, нарастающие обиды, разводы. Важная практическая мысль здесь выражена через евангельский мотив: «От избытка сердца говорят уста». Если сердце переполнено обидой, разговор разрушает; если сердце приводится к доброму расположению, слово может восстановить связь. Оглавление книги прямо фиксирует эти «три закона эговлечений» как отдельный смысловой узел труда.

Законы нравственного становления человека — закон опережения, закон оскудения душевных сил и закон хранения образа истины — завершают систематическую часть. Закон опережения говорит о том, что способности, развитые раньше нравственных сил, начинают служить эго, тогда как способности, вложенные в заботу, долг и служение, становятся дарами для людей. Закон оскудения душевных сил описывает межпоколенческое истощение терпения, любви, долга, почитания, попечения; особенно спорно, но характерно для автора, что он связывает этот процесс даже с состоянием матери в период беременности и семейной атмосферой раннего детства. Закон хранения образа истины утверждает, что каждый человек несет в себе образ Божий, искру Божию, внутренний образ истины, но этот образ может быть закрыт страстями, родовыми повреждениями, культурой самости и дурным примером взрослых. Эти законы помогают понять педагогический пафос книги: ребенок не создается воспитателем с нуля; в нем нужно хранить и раскрывать уже данное Богом, не опережая рассудочным и способностным развитием нравственное созревание.

Финальный раздел «Обрести себя» подводит итог всей книге. Гармаев начинает с всеобщего желания «кем-то стать»: великим, талантливым, нужным, признанным. Но ощущение ненужности, по его мысли, является не объективным фактом, а симптомом болезни самости. В мире всегда есть люди, которым нужна помощь, тепло, забота, внимание; человек, считающий себя никому не нужным, в действительности замкнут в собственном отношении к себе. В этом месте автор особенно близко подходит к евангельскому парадоксу: себя нельзя обрести прямым поиском себя, потому что прямой поиск себя лишь укрепляет самость. Себя можно обрести, выйдя к другому, а глубже — ко Христу. Поэтому финал книги говорит о сокровенном человеке, смирении, покаянии, общине, со-трудничестве, со-молитвенности, соборном разуме. Истинное «я» оказывается не проектом самоосуществления, а даром, который открывается в согласии с Богом и в служении ближнему. Место, где автор называет самость болезнью и показывает ложность ощущения «не нужен никому», является одним из самых сильных пастырских фрагментов книги.

Польза этого труда различна для разных читателей. Пастырям книга может помочь увидеть, почему формально правильные советы иногда не достигают человека: потому что за ними не распознаны эговлечения, обиды, страхи, ложная совесть, эмоциональные запечатления и дефицит душевных сил. Катехизаторам и церковным педагогам она полезна как напоминание о предогласительном уровне: нельзя сразу требовать от человека зрелой духовности, если он не научился слышать ближнего, просить прощения, терпеть, благодарить, трудиться, быть внимательным к ребенку или супругу. Родителям книга дает не столько методику воспитания детей, сколько суровый призыв воспитывать собственное сердце, потому что ребенок усваивает не только слова, но и родительский нрав. Студентам богословия она может быть полезна как пример православной попытки говорить с психологией без капитуляции перед антропоцентризмом. Мирянам, особенно переживающим семейные конфликты, она может стать зеркалом, но зеркалом нелегким: читать ее действительно лучше «с карандашом», как сказано в издательском предисловии, потому что многие страницы вызывают сопротивление именно там, где попадают в больное место.

Сильнейшая сторона книги — ее бесстрашие перед церковной самообольщенностью. Гармаев и издатели прямо говорят о человеке, который за молитвословием, цитатами святых отцов, благословениями и церковной терминологией может спрятаться от встречи с собой настоящим. Это чрезвычайно важно для постсоветского и современного православного сознания. В книге есть редкая пастырская честность: автор не утешает читателя тем, что внешняя церковность сама по себе решает проблему эгоизма; он показывает, что духовные формулы могут стать цементом стены гордыни. Другое достоинство — цельность антропологической интуиции. Пусть термины Гармаева не всегда безупречны, но сама идея различения способностей, эмоциональности, страстных влечений, душевных сил, совести и воли помогает увидеть человека объемнее, чем это делает морализм, сводящий проблему к «надо» и «нельзя». Третье достоинство — практическая направленность: книга постоянно возвращает мысль к разговору, паузе, уступке, прощению, педагогическому такту, семейной верности, реальному труду.

Конструктивная критика, однако, необходима. Прежде всего книга страдает от недостаточной терминологической строгости. Понятия «эго», «эгоядро», «эговлечения», «душевные силы», «триада совести» соединяют православную аскетику, педагогическую интуицию и психологическую лексику, но не всегда ясно, где перед нами богословское утверждение, где метафора, а где практическая модель. Это создает риск некритического употребления системы как готовой догматики о душе. Далее, некоторые суждения автора об искусстве, музыке, театре, современной культуре и даже о внутриутробном формировании характера звучат слишком обобщенно. Они могут быть пастырски плодотворными как предупреждения, но требуют осторожности, чтобы не превратиться в схему обвинения родителей, особенно матерей, или в недифференцированное отвержение культурных форм, которые в церковной истории нередко становились средствами свидетельства, покаяния и духовного поиска. Наконец, книга почти не различает уровни обычной нравственной поврежденности, тяжелой травмы, психического расстройства и клинической патологии. Поэтому ее нельзя использовать как замену духовному руководству, пастырской рассудительности и, в необходимых случаях, профессиональной помощи.

Есть и более глубокий богословский вопрос. Гармаев настойчиво говорит о необходимости душевного перед духовным, опираясь на апостольскую формулу «не духовное прежде, а душевное, потом духовное». В пастырском отношении это очень важно: нельзя перескакивать через человеческую любовь к абстрактной духовности. Но при неосторожном чтении может возникнуть впечатление ступенчатой схемы, будто человек сначала должен «дорасти» душевно, а уже потом войти в благодать. Православная традиция сложнее: благодать может коснуться человека и в крайней душевной разбитости, а таинство не является наградой за предварительную нравственную зрелость. Сам Гармаев этого, конечно, не отрицает, но акцент книги настолько сильно падает на предочистительный душевный труд, что читателю нужно помнить: Церковь не только завершает человеческое усилие, но и начинает исцеление там, где усилие человека бессильно. Эта поправка не разрушает замысел книги, а лишь помещает его в более точную сотериологическую перспективу.

В итоге «Обрести себя» — труд неровный, местами спорный, иногда чрезмерно категоричный, но по-настоящему значимый. Его ценность не в том, что он дает окончательную православную психологию, и не в том, что каждая классификация автора должна быть принята без уточнений. Его ценность в том, что он возвращает разговор о человеке туда, где он должен находиться в христианстве: к совести, любви, покаянию, ближнему, семье, реальному поступку и Христу. Это книга против религиозной самости, против духовной мечтательности, против педагогики внешнего воздействия, против культуры эмоционального потребления. Она может раздражать, потому что часто говорит слишком прямо; может вызывать вопросы, потому что не всегда отделяет наблюдение от закона; может требовать богословского уточнения, потому что находится на границе пастырства, педагогики, психологии и аскетики. Но именно на этой границе она и нужна. Для богословского клуба ее обсуждение было бы особенно плодотворным, если читать ее не как непогрешимый учебник, а как серьезный, требовательный и глубоко церковно мотивированный опыт осмысления того, почему человек, называющий себя верующим, так часто не умеет любить ближайшего, и каким путем он может начать обретать себя не в самости, а в совести, не в признании, а в служении, не в психологическом самоутверждении, а в покаянном движении ко Христу.