Греческо-русский словарь Нового Завета

«Греческо-русский словарь Нового Завета», восходящий к A Concise Greek-English Dictionary of the New Testament Баркли М. Ньюмана и переведенный и существенно адаптированный В. Н. Кузнецовой при участии Е. Б. Смагиной и И. С. Козырева, занимает в русскоязычной библеистике особое место. Перед нами книга, которая формально принадлежит к справочной литературе и потому не обладает обычной для богословской монографии последовательностью тезисов, глав и выводов, но в действительности выражает вполне определенное представление о том, как следует читать Новый Завет на языке оригинала. Переиздание 2023 года сохраняет уже сложившийся облик этого труда: около 240 страниц, полный лексический материал греческого Нового Завета, компактный формат и ориентацию прежде всего на студентов, приступающих к систематическому чтению греческого текста. Его значение следует поэтому оценивать не по тому, предлагает ли оно оригинальную богословскую систему, а по тому, насколько надежно словарь становится посредником между греческим словом и русскоязычным читателем Писания. Именно в таком посредничестве заключена гораздо более серьезная герменевтическая задача, чем может показаться на первый взгляд: перевод одного слова другим никогда не бывает совершенно нейтральным, особенно когда речь идет о таких понятиях, как вера, праведность, благодать, святость, оправдание, плоть, дух, закон или Слово.

Исторический контекст возникновения словаря связан прежде всего с тем переворотом, который произошел в изучении языка Нового Завета в XIX–XX веках. Долгое время новозаветный греческий язык воспринимался либо как испорченный поздний вариант классического греческого, либо как особый «библейский» или «иудео-греческий» идиом. Открытие и исследование огромного корпуса эллинистических папирусов показало, что многие особенности Нового Завета принадлежат не искусственному «священному языку», а более широкому миру κοινή — общеупотребительного греческого языка эллинистической и раннеримской эпохи. Вместе с тем Новый Завет нельзя растворить в обычном койне: его язык глубоко связан с Септуагинтой, с иудейской концептуальной системой и с необходимостью выражать по-гречески идеи, сформировавшиеся внутри библейской истории Израиля. Русское издание словаря появляется именно на пересечении этих двух обстоятельств. С одной стороны, оно стремится вернуть новозаветным словам их конкретное историческое употребление, а с другой — учитывает, что в библейском контексте обычное греческое слово может получать новый семантический вес. В этом отношении помещенный в конце книги очерк Е. Б. Смагиной «Новый Завет и его язык» не является случайным приложением: он объясняет интеллектуальную предпосылку всего словаря.

Основной практический вызов, на который отвечает книга, легко сформулировать. Читатель, овладевший начальными знаниями греческой грамматики, очень быстро обнаруживает, что механическое подставление первого русского эквивалента вместо греческого слова приводит к ошибкам. Одно греческое слово почти всегда имеет диапазон значений; конкретное значение определяется синтаксисом, автором, жанром, контекстом и устойчивыми сочетаниями. Поэтому центральный метод словаря подчеркнуто контекстуален. В предисловии редакторы формулируют принцип чрезвычайно важный для здравой экзегезы: значения располагаются преимущественно «в соответствии с их употребительностью в Новом Завете», а не согласно отвлеченной этимологической или исторической схеме. Это решение кажется техническим, но на самом деле защищает читателя от одного из самых распространенных экзегетических заблуждений — попытки вывести «подлинный смысл» слова исключительно из его происхождения. Слово означает не то, что когда-то означали его составные части, а то, как оно функционирует в конкретном речевом сообществе и тексте. Именно поэтому словарь Ньюмана в русской переработке оказывается хорошим первым лекарством против популярной «богословской этимологии», когда проповедник строит далеко идущие выводы лишь на истории образования слова.

Русские редакторы, однако, не ограничились переводом Ньюмана. Это принципиальное обстоятельство необходимо учитывать при оценке книги. В предисловии прямо сообщается, что особенно серьезной переработке подверглись статьи, посвященные предлогам; в их основу были положены материалы авторитетного словаря Бауэра, хотя и в значительно сокращенном виде. Уточнялись значения отдельных слов, добавлялись новые значения и иллюстративные примеры, а организация многозначных статей была сделана более прозрачной. Таким образом, русская версия представляет собой не просто вторичный перевод американского пособия, а адаптированное издание, рассчитанное на особенности русского богословского и филологического словоупотребления. Это особенно важно потому, что один английский эквивалент нередко покрывает семантическую область, которую по-русски приходится передавать двумя или тремя словами. Хороший перевод словаря требует поэтому повторной лексикографической работы, а не замены английских слов русскими.

После предисловия следуют таблица сокращений и греческий алфавит, то есть минимальный аппарат, необходимый для того, чтобы даже начинающий студент мог пользоваться книгой без постоянного обращения к сторонним пособиям. Затем начинается собственно словарь, последовательно проходящий весь алфавит от альфы до омеги. Эта часть составляет подавляющее большинство объема издания. Формальная простота такого устройства обманчива. В статьях дается не только русский перевод леммы, но, где это необходимо, род существительного, характерная форма родительного падежа, формы прилагательных, сведения о залоге и неправильных глагольных формах, отдельные морфологические варианты, устойчивые сочетания, ссылки на новозаветные места и пояснения к собственным именам. Редакторы специально указывают, что неправильные и характерные авторские формы глаголов получили грамматическую разработку, а многие из этих форм дополнительно помещены в алфавите как самостоятельные статьи. Для студента это чрезвычайно существенно: человек, встречающий в тексте аорист или перфект, часто еще не способен безошибочно восстановить словарную форму, и возможность найти фактически встретившуюся форму резко снижает порог входа в чтение оригинала.

Уже начальные страницы словаря демонстрируют его богословскую полезность. Например, ἀγάπη не сводится к русскому слову «любовь», хотя именно оно, естественно, стоит первым; отмечаются также значения заботы и попечения, а применительно к раннехристианскому контексту — трапезы любви. ἅγιος раскрывается не только как «святой», но прежде всего через идею отделенности и посвященности Богу; далее появляются нравственные оттенки святости, а субстантивированное множественное число обозначает народ Божий, то есть христиан. Подобная статья незаметно исправляет привычный современный способ чтения, при котором «святой» почти автоматически понимается как характеристика исключительно высокого нравственного совершенства. Новозаветное употребление гораздо богаче: святость может обозначать принадлежность Богу, посвященность Ему, культовую отделенность и уже вследствие этого определенный нравственный образ жизни. Словарь не разворачивает из этого богословскую концепцию Церкви, но дает экзегету исходный материал, без которого такая концепция легко становится односторонней.

Еще показательнее статья πίστις. Вместо одного эквивалента «вера» читателю предлагается широкий диапазон: вера или доверие, верность, христианская вера, убеждение, возможное значение вероисповедания, а в некоторых текстах — подтверждение или обещание. Уже одна эта статья способна предостеречь проповедника от опасного предположения, будто всякий случай πίστις в Павловых посланиях автоматически означает одно и то же догматическое понятие «спасающей веры». Контекст должен решать, идет ли речь о доверии, верности, содержании веры или иной смысловой реализации слова. Именно здесь компактность Ньюмана оказывается педагогически продуктивной: словарь не решает экзегетическую задачу за читателя, а показывает, что задача существует. Он разрушает иллюзию, будто русский перевод снимает необходимость толкования.

Особый интерес представляет δικαιοσύνη, слово, вокруг которого строится значительная часть истории интерпретации Павла. В словаре среди возможных значений названы исполнение Божьей воли, то, чего требует Бог, справедливость, праведность, благочестие, законность, правосудие и оправдание; последняя линия разъясняется как приведение человека Богом в должные отношения с Собой. Сильная сторона такой статьи заключается в сопротивлении семантическому редукционизму. Дикαιοσύνη нельзя во всех случаях автоматически переводить одним догматически нагруженным термином. Однако здесь же проявляется граница любого краткого словаря. Формулировка «приведение Богом человека в должные отношения с Собой» уже не просто перевод, а интерпретация, принадлежащая определенной традиции осмысления Павловой сотериологии. Она вполне легитимна как один из способов объяснения, но студент должен понимать, что словарная статья не заменяет исследования синтаксиса, контекста и всей Павловой аргументации. Иначе лексикон, предназначенный освобождать от некритического чтения перевода, сам может превратиться в новый авторитетный «перевод», чьи объяснения принимаются без дальнейшего анализа.

То же видно на примере λόγος. Статья показывает широту слова: от обычного высказывания, речи, рассказа, проповеди или сообщения до отчета, причины, дела и книги, а отдельно отмечает «Слово» в Иоанновой христологии. Это хороший пример того, как словарь удерживает вместе языковую обыденность и богословскую уникальность. Само по себе слово λόγος не является исключительно христологическим термином; сотни его употреблений относятся к человеческой речи, сообщению или рассуждению. Тем более значимым становится решение автора четвертого Евангелия применить его к предвечному Христу. Экзегеза Ин. 1 поэтому должна двигаться не от предположения, будто λόγος всегда означает божественный Логос, а наоборот — от широкого языкового поля к тому особому богословскому употреблению, которое создает Иоанн. Подобное движение от обычного языка к богословскому контексту и есть один из важнейших навыков, которым незаметно обучает хороший лексикон.

Не менее полезны статьи, где составители честно сопротивляются искушению дать однозначное решение. Предисловие сообщает, что спорные толкования сопровождаются пометой «возм.», а в особенно трудных случаях признается невозможность установить значение с полной уверенностью. Эта лексикографическая скромность имеет прямое богословское значение. Студент Писания должен учиться различать твердое знание, наиболее вероятное объяснение и гипотезу. Библейская экзегеза повреждается не только недостатком знаний, но и неспособностью обозначать степень собственной уверенности. В этом отношении маленькая помета «возм.» воспитывает интеллектуальную честность не хуже пространного методологического трактата. Особенно ценно, что неоднозначные и редкие случаи иногда сопровождаются ссылками на конкретные тексты: читателя возвращают от словаря обратно к Писанию, где значение и должно окончательно проверяться.

Большую практическую ценность имеют статьи о предлогах и служебных словах. Именно они часто кажутся начинающему студенту настолько простыми, что он уделяет им меньше внимания, чем существительным с очевидным богословским содержанием. Между тем смысл предложения нередко определяется не «великим богословским словом», а грамматической конструкцией, падежным управлением, союзом или предлогом. Русская редакция совершенно справедливо расширила эту область, опираясь на Бауэра. Предлоги представлены не как набор неизменных русских соответствий, а как элементы синтаксических конструкций, значение которых меняется в зависимости от падежа и контекста. В этом заключается одна из наиболее профессиональных сторон книги. Она мягко выводит студента из модели «греческое слово равно русскому слову» к модели, в которой смысл возникает из отношений между словами.

Отдельного внимания заслуживает обработка собственных имен и географических названий. Словарь указывает традиционные русские формы еврейских имен, иногда дает еврейское написание, арамейские формы сопоставляет с принятой научной транскрипцией, греческие имена при необходимости представляет как в традиционной, так и в более близкой к оригиналу форме. Для библейского справочника это не периферийная деталь. Через собственные имена русский читатель сталкивается сразу с несколькими слоями передачи текста: древнееврейским или арамейским оригиналом, греческой транслитерацией, церковнославянской и русской традицией. Словарь тем самым напоминает, что сам привычный русскоязычный облик библейского имени нередко является результатом длинной переводческой истории.

После сотен страниц алфавитного материала книга неожиданно меняет жанр. Очерк Е. Б. Смагиной «Новый Завет и его язык» превращает справочник в краткое введение в историческую социолингвистику раннего христианства. Автор начинает с вопроса о языке новозаветных книг и формировании письменной христианской традиции, затем помещает греческий Нового Завета в контекст Септуагинты, эллинистического койне и нелитературных папирусов. Здесь особенно удачна формула, согласно которой многие документы эпохи представляют собой «не “литературный” язык, но и не “народный”». Смагина предлагает видеть своего рода промежуточную письменную прозу: достаточно грамотную и нормативную, но не ориентированную на архаизирующие идеалы классической аттической литературы. Такое объяснение помогает понять, почему сравнение Марка или Павла исключительно с Платоном, Демосфеном и Плутархом может создать ложное впечатление языковой грубости.

Особенно плодотворно наблюдение Смагиной о том, что Септуагинта стала лабораторией, в которой греческий язык приспосабливался к выражению библейских понятий. Когда семитское религиозное содержание переносится в греческую языковую систему, готовые греческие слова не всегда несут совершенно тот же концептуальный багаж, что соответствующие еврейские слова. Поэтому в библейском корпусе их смысловая структура постепенно меняется. Автор резюмирует этот процесс утверждением, что «греческая лексика в Новом Завете приобретает особый вид», поскольку обслуживает новый круг понятий. Здесь находится важнейший богословский ключ ко всему словарю. Библейская семантика возникает не потому, что апостолы пользуются каким-то сверхъестественным отдельным языком, а потому, что общеупотребительный язык входит в новую историю употребления — историю Израиля, Христа и ранней Церкви. Именно этим объясняется необходимость одновременно читать Новый Завет как греческий текст своей эпохи и как продолжение языка Септуагинты.

Далее приложение последовательно отмечает различия между новозаветными авторами. Лука и Деяния, особенно их литературно обработанные части, находятся ближе к образованной письменной прозе; Послание к Евреям демонстрирует высокий уровень риторической и синтаксической культуры; Апокалипсис резко выделяется грамматическими особенностями; Павел способен соединять формы, типичные для разговорной среды, с конструкциями, указывающими на значительную образованность и знакомство с популярной философской риторикой. Такое наблюдение чрезвычайно важно для богословия вдохновения. Единство канона не означает стилистической унификации. Богословие, серьезно принимающее богодухновенность Писания, не должно требовать от его авторов говорить одинаковым языком. Напротив, сам новозаветный корпус свидетельствует о том, что одно апостольское свидетельство выражается через разные индивидуальные голоса, уровни образования, жанры и речевые стратегии.

Смагина рассматривает также семитизмы, латинизмы и иные заимствования, после чего переходит к грамматическим изменениям койне. Она описывает сокращение функций падежей, исчезновение некоторых классических форм, изменения в системе залогов, почти полное исчезновение оптатива, расширение аналитических конструкций, особенности употребления причастий и инфинитива, упрощение словаря и синтаксиса, а также более широкое использование сочинительных конструкций вместо сложных классических периодов. Для владельца словаря этот раздел имеет прямую практическую пользу: он объясняет, почему студент, прошедший классический древнегреческий курс, не всегда может автоматически переносить все выученные нормы на Новый Завет. Новозаветный греческий — не плохой классический греческий, а язык другого времени и иной коммуникативной ситуации.

Целевая аудитория книги поэтому значительно шире, чем может показаться из подзаголовка «словарь». Наибольшую непосредственную пользу получит студент семинарии или университета, осваивающий первые два-три года новозаветного греческого. Для него книга удачно располагается между маленьким словариком в конце учебника и большими профессиональными лексиконами. Она достаточно компактна, чтобы пользоваться ею ежедневно, но достаточно подробна, чтобы показать многозначность слова, его грамматику и основные новозаветные употребления. Пастор и проповедник, сохранивший базовое знание греческого, получит удобный инструмент первоначальной проверки текста при подготовке проповеди. Для переводчика словарь может служить первым ориентиром, хотя никогда не должен становиться единственным лексическим источником. Продвинутый мирянин, желающий научиться работать с греческим Новым Заветом, также найдет книгу доступной при условии, что понимает хотя бы основы морфологии. Для профессионального филолога или специалиста по Новому Завету ее роль будет скорее вспомогательной: это быстрый справочник, но не последняя инстанция в сложных семантических вопросах.

Для пастырского служения ценность словаря особенно велика там, где существует искушение использовать греческий язык риторически. Во многих проповедях ссылка на «оригинальный греческий» превращается в средство придать дополнительный авторитет мысли, которая в действительности не следует из языка текста. Словарь Ньюмана способен дисциплинировать такого читателя именно благодаря своей многозначности. Увидев несколько возможных значений πίστις, χάρις, λόγος или δικαιοσύνη, проповедник вынужден задать следующий вопрос: какое из этих значений реализуется здесь и почему? Этот переход от лексикона к аргументации является признаком зрелой экзегезы. Словарь хорош не тогда, когда позволяет сказать слушателям: «в греческом это слово на самом деле означает…», а тогда, когда заставляет отказаться от подобного упрощения и внимательно исследовать предложение, абзац, книгу и богословие автора.

К сильнейшим сторонам труда относится его методологическая умеренность. Он не пытается быть богословским словарем в духе многотомных исследований Киттеля и не превращает каждую лемму в историю идеи. Для ежедневного чтения это достоинство. Студенту сначала необходимо научиться видеть слово как слово. Расположение значений по фактической употребительности в Новом Завете, внимание к грамматике, ссылки на спорные места и осторожные пометы создают правильную рабочую дисциплину. Не менее важно качество русской адаптации. Редакторы пользовались не только Ньюманом, но и Бауэром, классическими греческими лексиконами, комментариями и русскими словарями, стремясь подобрать не формальный, а реально работающий русский эквивалент. Для русскоязычного студента это означает возможность непосредственно мыслить отношениями между греческим и русским, а не постоянно проходить через английский промежуточный язык.

Второе крупное достоинство — способность книги удерживать связь между филологией и богословием, не смешивая их полностью. Словарь не объясняет учение об оправдании, но показывает семантические возможности δικαιοσύνη; не строит христологию Пролога Иоанна, но позволяет увидеть обычные значения λόγος и тем самым лучше почувствовать богословскую дерзновенность Ин. 1:1; не создает трактат о вере, но раскрывает диапазон πίστις. Такой тип справочника особенно полезен для конфессионально разнообразной аудитории, потому что не требует от читателя заранее принять сложную богословскую систему. Он предоставляет материал, который затем должен быть осмыслен внутри экзегезы.

Третья сила издания заключается в приложении Смагиной. Без него книга была бы хорошим рабочим инструментом; с ним она становится еще и маленькой школой понимания языка Нового Завета. Читатель узнает, почему нельзя измерять апостольских авторов мерками исключительно классической аттической прозы, какое значение имели папирусные находки, почему Септуагинта так важна для семантики христианского языка и почему разные книги канона заметно различаются стилистически. Заключительная мысль очерка о дальнейшем влиянии языка Нового Завета на христианскую литературу и саму историю греческого языка правильно помещает Писание не в музейную изоляцию, а в длительную культурную историю. Новый Завет не только возник внутри языковой истории; он сам стал фактором этой истории.

Однако именно высокая практическая ценность книги требует ясного определения ее границ. Первая из них — возраст лексикографической базы. Русское издание опирается на редакцию Ньюмана, связанную с Greek New Testament UBS 1993 года, и на использовавшиеся редакторами справочники, среди которых издание Бауэра–Арндта–Гингрича 1979 года, старый словарь Тейера и другие классические ресурсы. Для своего времени эта база была сильной, но переиздание в XXI веке не превращает автоматически исходный материал в современный лексикон. За последующие десятилетия появились новые издания и многочисленные исследования семантики, аспектологии, дискурс-анализа, корпусной лингвистики и социолингвистики койне. Поэтому в сложной исследовательской работе этот словарь следует сопоставлять с более новыми профессиональными ресурсами, а не цитировать как окончательный арбитр.

Вторая граница связана именно с достоинством книги — ее краткостью. Семантические списки не показывают в полном объеме, на основании каких текстов выделено каждое значение, какова частотность конкретного употребления, какие синтаксические конструкции его вызывают и какие альтернативы обсуждаются исследователями. Особенно остро это чувствуется в богословски спорных местах. Слово πίστις можно определить как «вера» и «верность», но словарь сам по себе не разрешит знаменитую проблему πίστις Χριστοῦ — следует ли понимать выражение как «вера во Христа», «верность Христа» или иначе. Слово δικαιοσύνη допускает несколько значений, однако спор о Павловой «праведности Божией» требует гораздо большего: анализа генитива, ветхозаветного фона, аргументации Римлян и Галатов, истории интерпретации. Краткий словарь помогает правильно поставить вопрос, но неспособен заменить его решение.

Третья проблема носит более тонкий характер: некоторые русские объяснения неизбежно приобретают богословскую окраску. Это почти невозможно полностью устранить, потому что всякий перевод религиозного языка уже интерпретирует. Тем важнее пользователю помнить различие между лексическим значением и богословским выводом. Если δικαιοσύνη разъясняется через «приведение Богом человека в должные отношения с Собой», это полезный комментарий, но не чисто механический эквивалент греческого слова. Подобные места требуют от преподавателя особой осторожности: студенту полезно показывать, где заканчивается словарное описание и начинается интерпретационная модель. Такая критика, впрочем, относится не столько к недостатку данного издания, сколько к природе всякой богословской лексикографии.

Некоторые формулировки историко-лингвистического приложения также сегодня нуждаются в уточнении. Особенно это касается стремления непосредственно связывать количество арамеизмов или отклонений от литературной нормы с уровнем образованности автора. Современные исследования языка Откровения предлагают гораздо более сложную картину: его необычный греческий объясняют влиянием библейского языка, особенностями социальной языковой среды, возможным билингвизмом, сознательной стилизацией и собственно внутренними процессами греческого, причем вопрос остается дискуссионным. Обзор Дэвида Мэтьюсона в Oxford Handbook of the Book of Revelation прямо отмечает, что новейшие исследования не позволяют просто вывести грамматические особенности Апокалипсиса из недостаточного владения греческим. Поэтому приложение Смагиной лучше читать как прекрасное краткое введение в сложившуюся научную картину конца XX века, а не как последнюю формулировку современной социолингвистики Нового Завета.

Можно пожалеть и о том, что словарь сознательно исключает лексику критического аппарата греческого Нового Завета. Для основной заявленной аудитории это понятно: включение редких вариантов значительно увеличило бы объем и усложнило использование. Тем не менее студент, переходящий от чтения основного текста к серьезной текстологии, довольно быстро обнаружит границу пособия. Он сможет уверенно читать напечатанный текст, но столкнувшись с вариантом в аппарате Nestle–Aland или UBS, иногда будет вынужден обращаться к более полному лексикону. Здесь становится особенно ясно, что книга рассчитана прежде всего на чтение текста, а не на профессиональную текстологическую работу.

Несмотря на эти ограничения, итоговая оценка труда остается высокой. Его главное достоинство не в максимальной полноте, а в удачно выбранном масштабе. Слишком маленький словарь заставляет студента видеть за каждым греческим словом единственный русский эквивалент; слишком большой профессиональный лексикон способен парализовать начинающего множеством внебиблейских параллелей, аббревиатур и научных дискуссий. Ньюман в русской переработке занимает промежуточное пространство. Он достаточно краток, чтобы лежать рядом с греческим Новым Заветом во время ежедневного чтения, и достаточно богат, чтобы разрушать поверхностное представление о простом соответствии между языками.

Особую ценность книга имеет для тех церковных сообществ, где возрастает интерес к экзегетической проповеди. Пастор, использующий этот словарь вместе с грамматикой, критическим греческим текстом и серьезным комментарием, получает надежный первый уровень работы с оригиналом. Студент семинарии получает инструмент, который может сопровождать его от начального курса до чтения сложных Павловых текстов. Преподаватель получает удобный материал для демонстрации семантической многозначности. Продвинутый мирянин получает возможность увидеть, насколько больше содержится в языке Нового Завета, чем способен показать любой единичный перевод. Но каждому из этих читателей следует помнить одну и ту же методологическую истину: словарь открывает дверь в текст, а не заменяет текст.

В конечном счете «Греческо-русский словарь Нового Завета» ценен еще и потому, что воспитывает правильное отношение к оригиналу Писания. Знание греческого языка не должно становиться способом возвыситься над читателем перевода или создать иллюзию обладания тайными значениями, недоступными остальным верующим. Напротив, чем внимательнее человек работает со словарем, тем яснее становится сложность языка и тем осторожнее он должен говорить: одно слово имеет несколько значений, разные авторы используют лексику по-разному, семантика определяется контекстом, а некоторые вопросы остаются действительно спорными. В этом смысле признание составителями того, что иногда «точное значение слова неизвестно», является не слабостью, а одной из наиболее достойных особенностей книги. Оно напоминает, что серьезная библеистика соединяет убежденность в значимости текста со смирением перед его исторической и языковой сложностью.

Поэтому данный словарь можно уверенно рекомендовать как один из базовых русскоязычных инструментов для изучения греческого Нового Завета. Он не заменяет большого академического лексикона, не разрешает автоматически богословские споры и в некоторых историко-лингвистических формулировках отражает состояние науки времени своего первоначального создания. Но именно в той функции, для которой он задуман, книга остается исключительно полезной: она помогает перейти от зависимости от готового русского перевода к самостоятельному, ответственному и контекстуальному чтению греческого текста. Ее лучший читатель — не тот, кто после нескольких словарных поисков начинает утверждать, что «греческий на самом деле говорит совсем другое», а тот, кто постепенно учится видеть богатство значений, взвешивать варианты и подчинять свои богословские выводы реальному языку Писания. И если задачей хорошего справочника является не только сообщить значения слов, но и сформировать привычку правильного чтения, то «Греческо-русский словарь Нового Завета» эту задачу в значительной степени выполняет.