Гудман - Правящий класс Иудеи

Монография Мартина Гудмана «Правящий класс Иудеи. Истоки еврейского восстания против Рима, 66–70 гг. н. э.», впервые опубликованная Cambridge University Press в 1987 году, построена вокруг одного из наиболее трудных вопросов истории Иудеи эпохи Второго Храма: почему накопившиеся за десятилетия противоречия между Римом и иудейским обществом именно в 66 году переросли в войну, завершившуюся разрушением Иерусалима и Храма? Этот вопрос кажется элементарным лишь до тех пор, пока объяснение строится ретроспективно. Зная исход, легко расположить в одну причинную цепь римское господство, налоги, религиозную исключительность иудаизма, конфликты с язычниками, мессианские ожидания, социальное неравенство и деятельность вооружённых групп и затем объявить войну почти неизбежной. Гудман делает обратное: последовательно разбирает каждое традиционное объяснение и спрашивает, почему тот или иной фактор, существовавший годами или десятилетиями, не вызвал общего восстания раньше. Именно здесь открывается главный предмет его исследования — не столько антиримские настроения как таковые, сколько политическая структура общества и кризис тех людей, которых Рим считал естественными правителями Иудеи.

Книга представляет собой социально-политическую историю, но её значение заметно шире собственно истории восстания. Гудман исследует механизм римского провинциального управления, устройство иудейской элиты, социальную функцию первосвященства, экономику Иерусалима, классовую дифференциацию, религиозные представления о язычниках и святости земли, природу вооружённых группировок, функционирование повстанческого государства и, наконец, изменение римской политики после войны. Отсюда важность книги для библеистики и истории раннего христианства: общество, которое анализирует Гудман, — это непосредственно социальный мир I века н. э., внутри которого развивались движения Иоанна Крестителя, Иисуса и первых иудеохристианских общин. Однако Гудман сознательно не превращает раннехристианские тексты в главный ключ к иудейскому обществу. Для него Евангелия и Деяния — лишь один из классов источников, который должен подвергаться той же критике происхождения, датировки и тенденциозности, что Иосиф Флавий или позднейшие раввинистические традиции.

Введение сначала реконструирует основные объяснения войны. Первое возлагает ответственность на некомпетентных и жестоких римских прокураторов. Действительно, от Пилата до Флора правление давало достаточно поводов для ненависти: религиозно нечувствительные действия, насилие, вмешательство в храмовые дела, финансовые злоупотребления. Второе объяснение делает акцент на самом характере римского господства: память о завоевании Помпеем, вмешательствах Габиния и Кассия, работорговле, налогах и подчинении языческой державе могла поддерживать устойчивую враждебность. Третье указывает на религиозную специфику иудаизма: веру в исключительное владычество Бога, обетование земли, неприятие идолопоклонства и надежду на окончательное освобождение. Четвёртое связывает войну с классовым конфликтом между богатой элитой и бедными крестьянами. Пятое исходит из столкновений евреев с языческими соседями, особенно в Кесарии.

Гудман не объявляет эти объяснения ложными. Его возражение значительно интереснее: ни одно из них не объясняет переход от хронического недовольства к конкретному политическому решению начать войну. Плохие наместники существовали и в других римских провинциях; налогообложение Иудеи не демонстрирует однозначно исключительного характера; религиозные ожидания не требовали обязательно немедленного вооружённого действия; социальный конфликт не превращал восстание в программу перераспределения собственности; столкновения этнических общин были распространены по всей империи и обычно не вызывали революции против Рима. Даже совокупность этих обстоятельств, признаёт Гудман, может служить разумным объяснением, но она всё ещё нуждается в механизме, который превратил потенциальные причины в политическое действие. Поэтому появляется программная формула книги: «Эта еще одна причина, которую цель данной книги — вывести на первый план, — это борьба за власть внутри еврейского правящего класса».

Ключевым источником остаётся Иосиф Флавий, и отношение к нему является одним из наиболее методологически сильных элементов монографии. Гудман не принимает его объяснения войны буквально, поскольку Иосиф был не только очевидцем, но и участником конфликта: сначала командиром повстанцев, затем пленником, пророком будущей власти Веспасиана, клиентом Флавиев и автором, заинтересованным в том, чтобы дистанцировать социальный слой, к которому принадлежал сам, от ответственности за катастрофу. Однако из этого не следует, что «Иудейская война», «Иудейские древности» и «Жизнь» становятся бесполезными. Напротив, Гудман исходит из парадокса: подробности рассказа Иосифа часто чрезвычайно ценны именно там, где они не вполне согласуются с его собственной апологетикой. Если историк сохраняет данные, противоречащие желаемому им образу правящего класса, эти данные получают особое значение.

Такой метод требует привлечения независимого материала. Гудман обращается к Кумранским рукописям, апокалиптической и псевдоэпиграфической литературе, раннехристианским текстам, Мишне, Тосефте и позднейшим раввинистическим преданиям, но постоянно оговаривает границы каждого корпуса. Раввинистические произведения редактировались значительно позднее изучаемых событий; Евангелия имеют собственную богословскую программу; многие псевдоэпиграфы трудно датировать и локализовать. Их ценность возникает прежде всего тогда, когда несколько независимых типов свидетельств указывают в одном направлении. Археология и монеты восстания дают ещё одну возможность проверить литературную картину. Такой источниковедческий плюрализм особенно важен потому, что Гудман стремится выйти за пределы социальной перспективы самого Иосифа.

Вторая глава объясняет, откуда вообще появился тот «правящий класс», который занимает центральное место в модели автора. Рим обычно управлял провинциями не посредством многочисленной бюрократии и постоянного прямого вмешательства, а через сотрудничество с местными элитами. Для римлянина естественная аристократия — это прежде всего богатые, обладающие собственностью, престижем и возможностью поддерживать порядок, собирать налоги и представлять население перед императорской властью. В греческих городах или некоторых областях Сирии такая модель работала сравнительно органично. Иудея, по Гудману, представляла гораздо более сложный случай.

Позднехасмонейская элита была в значительной мере уничтожена или вытеснена Иродом. Сам Ирод, чья власть зависела от римской поддержки и который опасался конкурентов с более убедительной местной легитимностью, систематически ограничивал влияние потенциально популярных аристократов. Особенно показательно обращение с первосвященством. Вместо продолжительной династической преемственности Ирод назначал и смещал первосвященников, нередко выводя на первый план людей и семьи без глубокой политической укоренённости в Иудее. Для царя это было рационально: первосвященник не должен был стать соперником. Но после перехода к прямому римскому управлению в 6 году н. э. последствия этой политики оказались разрушительными.

Рим нуждался в посредниках и увидел их в богатых первосвященнических семьях. Храм и священство представлялись очевидными традиционными институтами, поэтому римляне предположили, что люди, занимающие высшие места внутри них, обладают соответствующим авторитетом среди населения. Именно это, по Гудману, было фундаментальной ошибкой. Высокое положение этих семей часто было следствием назначения сверху, а не причиной общественного признания. Дом Анана, например, приобрёл исключительное влияние благодаря неоднократному занятию первосвященнической должности, но само назначение оставалось зависимым от римлян и иродианских правителей. Гудман резюмирует свою позицию предельно жёстко: «Они никогда не были естественной элитой в иудейском обществе и никогда не могли контролировать население от имени Рима».

В этой формуле заключён основной структурный тезис книги. Римская власть ошибочно переводила собственную модель статуса на общество с иной системой престижей. Богатство, владение землёй и административная должность имели значение и в Иудее, но рядом с ними существовали священническое происхождение, знание Торы, репутация благочестия, традиционный авторитет и принадлежность к признанным семьям. Римляне обращались с назначенными ими богатыми священниками так, словно те были аналогами муниципальной аристократии греческого полиса. Их власть, таким образом, была институционально реальной и социально не вполне легитимной.

Третья глава переносит анализ в экономическую и социальную область. Гудман не изображает Иудею накануне войны обществом общего экономического краха. Напротив, Иерусалим был крупным и процветающим городом, а археологические свидетельства указывают на интенсивную застройку, развитое ремесло и денежную экономику. Храм был не только сакральным, но и экономическим центром: паломники приносили пожертвования, нуждались в жилье, пище и товарах; многочисленные служители и ремесленники были связаны с культом; иродианские строительные программы создавали огромный спрос на рабочую силу. Книга хорошо показывает, насколько опасно противопоставлять «религиозную» и «экономическую» историю Иерусалима: Храм одновременно организует обе.

Однако рост богатства сопровождался увеличением социального разрыва. Особенно уязвима сельская экономика: долги, зависимость арендаторов, концентрация собственности и уязвимость крестьян перед неурожаями могли выталкивать людей за пределы нормальной экономической жизни. Отсюда часть того социального материала, который источники обозначают как разбойничество. Разбойник в этой модели не обязательно является идеологическим революционером; им мог стать разорившийся или маргинализированный крестьянин. Завершение перестройки Храма около 64 года и угроза безработицы для большого числа рабочих добавляли напряжения, хотя Гудман справедливо предостерегает против превращения этого эпизода в универсальный ключ к войне.

Ещё важнее кризис низовых механизмов социального контроля. В деревнях и городах существовали разнообразные религиозные авторитеты, школы толкования и локальные структуры, но ни одна из них не обладала монополией на нормативность. Фарисеи, саддукеи, ессеи, различные учителя закона и местные традиции представляли конкурирующие способы религиозного авторитета. Поэтому назначенная сверху элита не имела надёжной административной пирамиды, посредством которой могла бы превращать распоряжения в послушание. Социальная напряжённость была значительной, но это всё ещё не означало неизбежной войны против Рима. Она создавала нестабильную среду и многочисленные группы недовольных, которые могли стать ресурсом для тех, кто умел их мобилизовать.

Четвёртая глава исследует религиозную идеологию и является особенно важной для библеиста. Гудман решительно выступает против представления о едином иудаизме I века, который якобы по собственной внутренней логике должен был вступить в конфликт с языческой империей. Иудаизм был многообразен, религиозная надежда на Бога не тождественна политической программе, а мессианские и эсхатологические ожидания могли сосуществовать с практическим подчинением Риму. Поэтому автор формулирует принципиальный тезис: «В иудаизме I века не существовало отдельного антиримского движения». Это не означает отсутствия враждебности к Риму. Напротив, Гудман усматривает значительно более широкую и глубокую традицию антиязыческого отношения, возникшую задолго до прямого римского управления.

Именно здесь темы чистоты, святости, отделения Израиля от народов и памяти о Маккавейском восстании приобретают политический потенциал. В обычных условиях они могли выражаться в соблюдении границ между чистым и нечистым, в особенностях пищи, календаря, субботы и храмового пространства, не требуя вооружённого конфликта. Но когда политическая борьба уже началась, тот же символический язык позволял представить сопротивление языческой власти как религиозное очищение. Это важное различение причины и мобилизующей идеологии: Гудман не выводит восстание непосредственно из богословия, но объясняет, почему политическое действие могло быстро получить религиозную интенсивность.

Пятая глава возвращает эти линии к проблеме элиты. Почему богатые первосвященнические семьи не смогли выполнить задачу, которую возлагал на них Рим? Гудман показывает несовпадение формальной власти и признанного статуса. Само богатство не гарантировало уважения; оно могло, наоборот, вызывать подозрение, особенно если воспринималось как результат близости к иностранной администрации. Первосвященство утратило прежнюю династическую устойчивость: бывшие первосвященники продолжали жить, создавать собственные сети покровительства и конкурировать с действующим обладателем должности. В результате вместо одного сакрально-политического главы существовала группа чрезвычайно богатых семейств, соперничавших за должности, храмовые доходы и доступ к римской власти.

Именно здесь становится очевидно отличие модели Гудмана от простой классовой истории. Правящий класс не является монолитной группой, защищающей единый экономический интерес. Наоборот, его внутренний раскол становится главным генератором дальнейшего кризиса. Пока римская власть обеспечивала доступ к должностям и поддерживала выбранных ею посредников, борьба могла оставаться ограниченной. Но по мере разрушения доверия между прокураторами и местными лидерами сами элиты начинают искать иные основания власти.

Шестая глава показывает этот переход особенно отчётливо. «Однако к пятидесятым годам н. э. некоторые представители правящего класса, похоже, осознали, что царящая анархия была не столько препятствием, сколько возможностью для обретения большей власти», — пишет Гудман. Деньги, храмовое положение, вооружённые сторонники и общественное недовольство превращаются в инструменты внутриполитической конкуренции. Иосиф Флавий сообщает о бывших первосвященниках и других знатных людях, которые формировали группы сторонников, нанимали людей для уличных столкновений, боролись за сбор десятин и прибегали к насилию. То, что Иосиф предпочитает не превращать эти факты в центральную часть собственного объяснения войны, Гудман связывает с его стремлением оправдать социальную среду, из которой он сам происходил.

Отсюда новый взгляд на понятие στάσις — гражданскую смуту, которой Иосиф так часто объясняет катастрофу. Для самого Иосифа она становится почти нравственной антитезой общественной гармонии. Для Гудмана за этим понятием скрывается гораздо конкретнее устроенная борьба между конкурирующими группами элиты. Это одна из наиболее продуктивных интерпретаций монографии: автор не отвергает терминологию Иосифа, а пытается восстановить социальный механизм, который она маскирует.

Седьмая глава применяет эту модель непосредственно к лету 66 года. Конфликт евреев и язычников в Кесарии, прежнее решение Нерона в пользу языческой общины, действия прокуратора Гессия Флора и изъятие денег из храмовой казны вызывают кризис в Иерусалиме. Попытка Агриппы II убедить население сохранять лояльность проваливается. Затем происходит решающий символический акт: группа храмовых священников во главе с Елеазаром, сыном первосвященника Анании, прекращает ежедневное жертвоприношение за императора. В римской политической системе этот жест означал не богословскую дискуссию, а отказ от верности.

Особая сила реконструкции Гудмана состоит в том, что «умеренные» и «радикалы» перестают быть устойчивыми идеологическими партиями. Отец Елеазара Анания стремится подавить движение сына; другие представители элиты ищут поддержки у Агриппы и римской власти. Но это не обязательно означает принципиальную лояльность одних и последовательный революционизм других. Элита выбирает разные стратегии сохранения или расширения влияния. Когда привычный доступ к римскому покровительству закрывается, обращение к народному недовольству становится альтернативным политическим капиталом. Сожжение долговых архивов также приобретает в этой перспективе двойное значение: социально привлекательный акт одновременно служит средством мобилизации.

Поражение легата Цестия Галла окончательно меняет масштаб конфликта. То, что могло остаться локальной смутой, становится реально существующим независимым государством. Восьмая глава поэтому чрезвычайно важна для понимания Гудманом восстания: он отказывается читать 67–70 годы только с точки зрения их финального поражения. «Было бы ошибкой, порожденной ретроспективным анализом, предполагать, что иудейское государство, за которое так ожесточенно боролись эти еврейские политики, было обречено на уничтожение с самого начала». Для людей 66–69 годов исход не был известен. В памяти существовал успешный Маккавейский прецедент; армия Цестия только что потерпела унизительное поражение; сама Римская империя вскоре погрузилась в кризис после смерти Нерона.

Гудман показывает, что повстанческое государство не было просто территорией безумной анархии. Оно создало военные округа, назначало командиров, чеканило собственную монету, продолжало храмовый культ, поддерживало элементы судебной и административной системы. Именно для этого полезны две карты в начале книги: первая показывает римскую Палестину 66 года, места еврейско-языческих столкновений и военные округа повстанцев; вторая позволяет видеть топографию Иерусалима — Верхний и Нижний город, Храмовую гору, крепость Антония, дворец Ирода и линии стен. Пространственная структура города необходима для понимания того, как внутриполитическая борьба могла одновременно быть борьбой за конкретные укреплённые районы, храмовые дворы и стратегические точки.

Внутренние конфликты действительно становятся всё более жестокими. Елеазар бен Симон, Иоанн Гишальский, Симон бар Гиора, зелоты, идумеи и другие силы конкурируют друг с другом вплоть до римской осады. Однако Гудман не делает из этого вывода, будто все они были равнодушны к войне с Римом. Перед лицом общего противника группировки способны заключать перемирие, а конечная цель — сохранение независимого государства — в существенной степени остаётся общей. Внутренняя война идёт не вместо сопротивления Риму, а за право определять, кто будет управлять новым государством.

Девятая глава подвергает ревизии социальный образ руководителей и участников этих фракций. Иосифу Флавию выгодно изображать многих противников как разбойников, преступников и социальных маргиналов. Гудман показывает, что вожди зачастую принадлежали к состоятельным или престижным слоям либо были тесно связаны с ними. Особенно важно это для интерпретации Иоанна Гишальского, Елеазара бен Симона и Симона бар Гиоры. Даже когда массовая база действительно состояла из крестьян, разбойников и людей, утративших устойчивое положение, их участие не превращало войну в последовательную социальную революцию.

Вооружённые банды в модели Гудмана часто выполняют функцию своеобразных наёмников. Их можно нанимать, перекупать, вооружать и использовать в борьбе между политическими лидерами. Сам Иосиф во время своего командования в Галилее взаимодействует с такими людьми, платит им и сталкивается с попытками конкурентов переманить их. Классовая ненависть при этом вполне реальна: богатые дома становятся естественной целью грабежа. Но политически беднейшие участники оказываются скорее ресурсом чужой борьбы за власть, чем авторами самостоятельной программы социальной перестройки. Это один из наиболее мрачных выводов книги: после устранения римского контроля прежние социальные отношения не исчезли, а были перенесены внутрь независимого государства.

Десятая глава показывает войну глазами победителей. Её первая фраза предельно прямо выражает итог всей аргументации: «Амбиции и разногласия правящего класса Иудеи привели к войне в их стране». После 70 года Рим не просто восстанавливает довоенное устройство. Старый посреднический механизм уничтожается. Храм прекращает существование, первосвященство исчезает, значительная часть богатой элиты погибает, лишается собственности или политического положения, а Иерусалим перестаёт функционировать как прежний центр власти. Римская администрация делает вывод не о неправильном подборе посредников, а о ненадёжности самой традиционной структуры иудейского общества.

Гудман расширяет исследование сравнением с другими провинциями, особенно с римским отношением к друидам в Галлии. Это позволяет ему вывести проблему на уровень истории империи. Римская система была эффективна там, где местные элиты можно было встроить в знакомую схему богатства, землевладения, муниципального престижа и патронажа. Иудея демонстрирует пределы этого метода. Книга завершается резко: «В течение шестидесяти лет римские прокураторы с возрастающей злобой пытались управлять страной через местных правителей, которым вообще не следовало давать власть». Для автора война становится не доказательством принципиальной неуправляемости евреев и не следствием заранее существовавшего общенационального революционного проекта, а результатом институционального несоответствия, которое постепенно превратилось в политическую катастрофу.

Главное достоинство монографии — её объяснительная амбиция. Гудман не удовлетворяется каталогом факторов. Он предлагает механизм, связывающий долгосрочное напряжение с конкретным решением элит действовать. Благодаря этому религия, экономика, классовые отношения и римская политика перестают конкурировать за статус «главной причины»: они образуют среду, внутри которой борьба правящего класса становится катализатором. Такой тип причинного анализа значительно продуктивнее простой формулы «много факторов вместе вызвали войну».

Второе достоинство — критическое, но не нигилистическое использование Иосифа Флавия. Гудман показывает, как можно одновременно признать его тенденциозность и использовать его как первостепенного исторического свидетеля. Особенно плодотворен приём чтения «против шерсти»: отдельные детали, неудобные для апологетического замысла Иосифа, помогают восстановить реальность, которую его собственное объяснение стремится сгладить. Это хороший пример источниковедческой работы для историка древности, вынужденного извлекать социальную историю из текстов, написанных элитой и для элиты.

Третья сильная сторона — серьёзное отношение к религиозным идеям без редукции истории к религии. Гудман не считает веру в Бога Израиля или мессианскую надежду автоматическим революционным кодом, но и не сводит религиозный язык к маске экономических интересов. Представления о чистоте, святости, язычниках, Храме и избранности способны изменять политическое поведение, особенно после возникновения кризиса. Для изучения новозаветной эпохи это методологически важно: религиозная и политическая идентичность здесь тесно связаны, но не тождественны.

При всех достоинствах модель Гудмана требует критической осторожности. Во-первых, центральный тезис чрезвычайно зависит от реконструкции мотивов элит по фрагментарным свидетельствам Иосифа. Сам автор честно признаёт гипотетический характер некоторых переходов, но временами логика становится почти замкнутой: Иосиф умалчивает об ответственности элиты потому, что принадлежит к ней; именно это умолчание затем используется как дополнительный аргумент в пользу ответственности элиты. Такой метод способен быть плодотворным, однако особенно нуждается во внешнем подтверждении, которое для многих конкретных эпизодов невозможно.

Во-вторых, понятие «естественной элиты» является мощным аналитическим инструментом, но не вполне нейтральным. Общество не обязательно обладает одной «естественной» группой правителей, которую Рим мог бы просто правильно обнаружить. Автор убедительно показывает несовпадение римских критериев статуса с иудейскими, однако само иудейское общество также было внутренне неоднородно: священническое происхождение, богатство, учёность, местный престиж, клиентские сети и доступ к Храму пересекались. Первосвященнические семьи могли одновременно зависеть от иностранного покровительства и обладать реальным социальным капиталом. Поэтому тезис о почти полном отсутствии у них местной легитимности временами сформулирован сильнее, чем позволяет материал.

В-третьих, элитоцентричная модель рискует уменьшить самостоятельность неэлитных участников. Гудман справедливо показывает, что вооружённые группы могли наниматься богатыми лидерами, а социальное недовольство — использоваться в политической борьбе. Но то, что низшие слои не сформулировали сохранившуюся систематическую программу перераспределения собственности, ещё не означает отсутствия у них собственных целей. Источники почти всегда говорят о них голосами людей более высокого положения. Поэтому часть их мотивации неизбежно остаётся недоступной.

Наконец, возраст первоначального исследования имеет значение. Книга вышла в 1987 году и отражает состояние археологии, кумрановедения, изучения Иосифа Флавия и социальной истории того времени. Некоторые широкие формулировки сегодня требуют большей дифференциации. Особенно это относится к обобщениям о мессианских ожиданиях всего еврейского населения и к реконструкции отдельных религиозных групп. Сам Гудман намного осторожнее, когда говорит о многообразии иудаизма, поэтому наиболее общие утверждения иногда входят в напряжение с его же методологией. Это не отменяет модели книги, но делает необходимым чтение её в диалоге с последующими исследованиями.

Для историков древнего иудаизма «Правящий класс Иудеи» ценен прежде всего как обстоятельная теория происхождения восстания, а не просто рассказ о войне. Для библеистов особенно полезны главы об устройстве иерусалимского общества, экономике Храма, первосвященстве, религиозном многообразии и взаимодействии с языческим миром. Для исследователей Римской империи книга представляет Иудею как проверку общих механизмов провинциального управления. Наконец, читатель Иосифа Флавия получает здесь практически учебный пример того, как историк может разделять повествовательные данные древнего автора и его собственную интерпретацию причин.

В результате Гудман предлагает не отменить привычные причины Великого восстания, а изменить их иерархию и взаимосвязь. Римское насилие, экономическое неравенство, религиозные границы, память о Маккавеях, конфликты с язычниками и вооружённый бандитизм создавали напряжённую среду. Но для превращения этой среды в войну требовались политические акторы, способные мобилизовать её. Такими акторами, согласно книге, стали прежде всего представители самого правящего класса, который Рим создал и поддерживал для сохранения порядка. Именно в этом заключается парадокс и наиболее сильная историческая идея монографии: механизм, предназначенный стабилизировать провинцию, при определённых условиях стал механизмом её восстания. Поэтому «Правящий класс Иудеи» остаётся прежде всего исследованием не о якобы врождённой склонности иудейского общества к сопротивлению и не о неизбежном столкновении иудаизма с Римом, а о провале политического посредничества — о том, как ошибочное понимание социальной структуры покорённого общества, борьба элит за положение и накопленное недовольство населения соединились в кризис, последствия которого радикально изменили историю Иудеи, иудаизма и всего религиозного мира поздней античности.