Хансен - Трикстер и паранормальное – Том II

Второй том книги Джорджа П. Хансена «Трикстер и паранормальное» продолжает необычайно амбициозное исследование, которое трудно отнести к одной дисциплине. Это не просто труд по парапсихологии, не только культурологический очерк о фигуре трикстера, не только критика научного рационализма и не только религиоведческое размышление о сверхъестественном. Перед нами междисциплинарная монография, которая соединяет антропологию, социологию, историю уфологии, философию науки, теорию литературы, семиотику, психоанализ, исследования религии и лабораторную парапсихологию. Центральная интуиция автора состоит в том, что паранормальное следует понимать не как изолированный набор странных случаев, а как область, в которой систематически нарушаются границы: между истиной и ложью, фактом и вымыслом, субъектом и объектом, внутренним и внешним, реальностью и воображением, сакральным и профанным, научным и мифологическим. В этом смысле книга имеет значение не только для исследователей паранормального, но и для богословов, религиоведов и историков культуры, потому что она показывает, каким образом вытесненное сверхъестественное возвращается в секулярную культуру в формах, которые кажутся смешными, маргинальными, мошенническими, опасными или иррациональными. Уже в аннотационном тезисе издания сказано: «Паранормальное — факт весьма загадочный», и весь второй том можно читать как попытку понять, почему эта загадочность не устраняется ни скептическим разоблачением, ни наивной верой, ни лабораторным контролем, ни бюрократическим подавлением.

Контекст книги особенно интересен тем, что Хансен пишет не как апологет простой веры в паранормальное и не как разоблачитель, желающий свести все к ошибке, обману и психологии доверчивости. Его позиция сложнее. Он признает реальность проблемы, но постоянно подчеркивает, что паранормальное существует в пространстве неопределенности, неоднозначности и анти-структуры. Для богословского читателя это особенно важно, потому что книга затрагивает не только вопрос о «фактах» сверхъестественного, но и вопрос о культурной судьбе священного в мире рационализации. Автор возвращается к мысли, что древние культуры воспринимали сверхъестественное как силу опасную, основополагающую и трудно контролируемую, тогда как современная академическая культура часто объясняет такие представления как пережиток инфантильного, невротического или донаучного мышления. Однако Хансен не романтизирует архаику. Его интересует не ностальгия по магическому миру, а то, какие знания были утрачены вместе с жестким разграничением рационального и иррационального. Трикстер в этой перспективе становится не просто мифологическим персонажем, а моделью пограничного феномена: он разрушает статус, нарушает табу, смешивает категории, открывает доступ к силе и одновременно делает эту силу опасной.

Восемнадцатая глава, открывающая второй том, посвящена правительственной дезинформации и показывает, почему уфологическая тема оказывается особенно плодородной почвой для трикстерской логики. Автор начинает с вопроса о доверии: что знает правительство, кому можно верить, где проходит граница между раскрытием, сокрытием, дезинформацией, мифотворчеством и паранойей. Он не утверждает существование единого грандиозного заговора; напротив, подчеркивает, что правительство не является монолитом. Но именно отсутствие монолитности, смешение официальных структур, отдельных агентов, неформальных операций, слухов, инсайдерских заявлений и полуправды создает атмосферу, в которой невозможно получить прозрачную картину. Здесь Хансен видит классическую среду трикстера: разведывательная деятельность сама по себе связана с узаконенным обманом, а когда она соединяется с НЛО, дистанционным видением, увечьями скота и парапсихологией, возникает многослойная зона неопределенности. Рассуждая о NICAP, ЦРУ, Розуэлле, Ричарде Доти, Линде Моултон Хоу, AFOSI, деле Симоны Мендес, Карле Пфлоке и других фигурах, автор демонстрирует не столько одну доказанную теорию, сколько саму невозможность чистой теории в этой области. Факты, свидетельства, слухи, разоблачения, фальшивки и реальные документы оказываются сплетены так, что исследователь вынужден постоянно сохранять терпимость к неопределенности.

Эта глава важна не только как исторический обзор уфологической дезинформации, но и как методологический манифест. Хансен показывает, что маргинальность сама защищает область от серьезного исследования: респектабельные журналисты и ученые не хотят приближаться к темам, где рядом оказываются НЛО, секретные службы, экстрасенсорика, увечья скота, мошенники и конспирология. Но именно такая «гремучая смесь» и является для автора главным материалом. Он не пытается очистить паранормальное от грязных, сомнительных, комических и репутационно опасных элементов; напротив, он утверждает, что без них феномен будет понят неправильно. Это одна из сильнейших сторон книги: она не подчиняется желанию сделать предмет «приличным» ради академического признания. Хансен понимает, что вытеснение обмана, паранойи и маргинальных персонажей создает искаженную картину, потому что именно эти элементы структурно принадлежат области паранормального. С богословской точки зрения здесь можно увидеть важный параллельный вопрос: что происходит с религиозным опытом, когда культура требует от него прозрачности, контролируемости и институциональной респектабельности? Хансен не отвечает на этот вопрос богословски, но его анализ помогает увидеть, что сверхъестественное почти никогда не входит в культуру в стерильной форме.

Девятнадцатая глава продолжает эту линию через тему мистификаций. Автор утверждает, что мистификации не являются внешней помехой для изучения паранормального; они принадлежат самой структуре этой области. В обычном научном идеале обман следует устранить, чтобы добраться до факта. Хансен не отказывается от необходимости разоблачения, но считает наивным представление, будто после удаления всех мошенничеств останется чистая и спокойная область истинных феноменов. Мистификация сама раскрывает свойства трикстера: обман, комизм, потерю статуса, вовлечение жертвы, смещение границы между наблюдателем и наблюдаемым. Центральным примером становится случай Линды Наполитано, связанный с Баддом Хопкинсом, предполагаемым похищением НЛО, участием Хавьера Переса де Куэльяра, странными свидетелями, параллелями с научно-фантастическим романом и реакцией ведущих уфологов. Автор показывает, как даже опытные исследователи могут оказаться втянутыми в историю, которая соответствует их ожиданиям и социальным ролям. Особенно важно, что Хансен не сводит объяснение к глупости или психической ненормальности жертв. Его интересует, как вера, роль, мифический сценарий и желание признания создают уязвимость даже у интеллектуально развитых людей.

В этой главе особенно заметна сила социальной аргументации Хансена. Он показывает, что уфология находится в лиминальном положении по отношению к науке, религии, популярной культуре и мифологии. Она хочет быть научной, но тянется к сверхъестественному; хочет избавиться от фей, демонов и духов, но воспроизводит их в образе инопланетян; хочет рационализировать чудесное, но постоянно сталкивается с мистификацией и паранойей. Сопоставление уфологии с фэнтезийными ролевыми играми помогает автору показать роль ограниченной и неограниченной лиминальности. В игре есть правила, мастер, время, место и рамка; в уфологии рамка распадается, потому что инопланетяне, правительство и невидимые силы могут действовать всегда и везде. В результате возникает не просто вера, а особый режим реальности, где человек может больше не отличать исследование от участия. Это наблюдение чрезвычайно важно для всякого исследователя религиозных движений, мистических групп и харизматических сообществ: там, где граница между описанием и участием размывается, обычная нейтральная методология оказывается недостаточной.

Пятая часть книги переводит обсуждение от конкретных случаев к более абстрактным теоретическим вопросам. Хансен прямо признает, что трикстер связан с запутанным набором тем, который может показаться разрозненным. Его задача состоит в том, чтобы дать некоторую систему координат, не уничтожив при этом саму природу предмета. В двадцатой главе такой системой становится рефлексивность. Автор рассматривает самореференцию, отражение, парадокс, проекцию, этнометодологию, социологию научного знания, эффект экспериментатора, математическую логику, Геделя и фигуру Мартина Гарднера. На первый взгляд соединение этих тем может показаться произвольным, но логика автора постепенно становится ясной: рефлексивность везде нарушает границу между субъектом и объектом, наблюдателем и наблюдаемым, описанием и описываемым. Именно поэтому она родственна трикстеру. Там, где система начинает ссылаться на саму себя, возникает парадокс; там, где наблюдатель становится частью наблюдаемого, рушится идеал внешней объективности.

Особенно сильным является анализ Мартина Гарднера. Хансен не пишет о нем как о простом противнике парапсихологии. Напротив, он признает его интеллект, ясность, литературный талант и важность для скептического движения. Но именно поэтому Гарднер становится особенно интересной фигурой: он рационалист, разоблачитель, популяризатор науки, человек, связанный с математическими головоломками, и при этом мыслитель с религиозными убеждениями, молитвой, личным Богом и сложным отношением к границам между допустимым и недопустимым исследованием. Хансен показывает, что Гарднер сам воплощает парадокс, который пытается контролировать. Его критика паранормального связана не только с научной строгостью, но и с глубинной религиозной потребностью сохранить границу между Богом и человеком. В этом месте книга особенно интересна богословски, потому что она показывает: борьба против паранормального может быть не просто секулярной, но и скрыто богословской, связанной с защитой определенного понимания трансцендентности.

Двадцать первая глава переносит вопрос рефлексивности в лабораторную парапсихологию. Хансен показывает, что лаборатория служит не только местом проверки, но и пространством ограничения и сдерживания феномена. Пси по своей природе нарушает границы времени, пространства, субъекта и объекта, но лабораторная процедура стремится заключить его в контролируемую форму. Здесь автор обсуждает Райна, историю статистических методов, рандомизацию, генераторы случайных чисел, психокинез, скрытые цели, сложность задачи, эффект экспериментатора, работы Шмидта, Осиса, Уокера, Брауда и других исследователей. Главная мысль главы состоит в том, что пси не похоже на обычную физическую силу: оно может быть нечувствительным к расстоянию, сложности задачи и даже обычной временной последовательности причины и следствия. Поэтому вопрос «кто вызвал эффект?» становится методологически чрезвычайно сложным. Испытуемый, экспериментатор, проверяющий данные и даже будущий читатель отчета могут, в рамках некоторых теорий, быть вовлечены в результат.

Значение этой главы трудно переоценить, потому что она показывает внутренний конфликт парапсихологии как науки. С одной стороны, парапсихология хочет быть нормальной дисциплиной: использовать статистику, контроль, рандомизацию, повторяемость, лабораторные процедуры. С другой стороны, если сам изучаемый феномен связан с лиминальностью, новизной, переходом, лабильностью и разрушением структуры, то чрезмерная институционализация может подавлять именно то, что стремится изучить. Это не означает, что контроль не нужен; Хансен далек от антинаучной позиции. Но он показывает, что научная форма здесь находится в напряжении с природой предмета. В финале главы автор приходит к мысли, что лиминальность и анти-структура являются условиями, в которых информация создается и уничтожается, а потому именно там обитают трикстер и пси. Для богословия это наблюдение может быть плодотворным при размышлении о харизме, пророчестве, чуде и институции: не всякая духовная сила легко переносится в стабильную бюрократическую форму.

Двадцать вторая глава обращается к тотемизму и первобытному мышлению, возвращая читателя к классикам антропологии: Дюркгейму, Моссу, Леви-Брюлю, Фрейзеру, Фрейду, Леви-Строссу, ван Геннепу, Отто и другим. Хансен показывает, что споры о тотемизме были не экзотической периферией старой антропологии, а важнейшей лабораторией размышления о классификации, сакральном, табу, границах и социальной природе мышления. Особенно значима мысль Дюркгейма и Мосса о том, что классификация не просто предшествует обществу, а формируется в социальной жизни. Человек классифицирует мир потому, что живет в группе, а не наоборот. Тотемизм в таком прочтении становится не странной верой «примитивных» людей, а сложной системой коллективного упорядочивания мира. Нарушение классификаций, смешение сакрального и профанного, живого и мертвого, человеческого и животного высвобождает опасную силу, требующую ритуального контроля.

Здесь Хансен приближается к религиоведческому ядру своей книги. Он показывает, что архаические культуры не были просто ошибочными версиями современной науки. Они обладали глубоким пониманием того, что границы мира поддерживаются ритуалом, табу, классификацией и социальным порядком. Когда эти границы нарушаются, возникает не только хаос, но и магическая сила. Поэтому табу можно понимать не как произвольный запрет, а как механизм защиты от опасного смешения категорий. Трикстер, тотемизм и паранормальное оказываются взаимосвязанными: все они имеют дело с переходными зонами, где структура распадается и может возникнуть новая форма. Хансен справедливо подчеркивает, что современные споры о паранормальном напоминают старые споры о магии: они насыщены религиозными вопросами даже тогда, когда участники этого не признают. Это одна из наиболее ценных богословских интуиций книги: секулярный спор о пси не свободен от религиозных предпосылок, потому что он касается границ человеческого, природного, сверхъестественного и допустимого знания.

Двадцать третья глава связывает трикстера с литературной критикой, смыслом и герменевтикой. Автор прямо формулирует один из ключевых тезисов: «Трикстер — литературный персонаж». Но это не означает, что он всего лишь выдумка. Напротив, литература становится пространством, где особенно ясно видны проблемы смысла, интерпретации, знака, репрезентации и неоднозначности. Хансен обращается к Соссюру, Пирсу, семиотике, структурализму, деконструкции, Барту, де Ману, Деррида, Генри Луису Гейтсу, йорубскому Эшу, Лакану и другим фигурам. Он показывает, что язык не является прозрачным инструментом передачи уже готового содержания. Смысл возникает в системе различий, знаков, интерпретаций и социальных соглашений. Следовательно, проблема репрезентации оказывается родственной проблеме пси: и там и там возникает загадочная связь между означающим и означаемым, мыслью и объектом, интерпретацией и событием.

Особенно интересно, что Хансен критикует ограниченность некоторых постструктуралистских подходов именно с точки зрения паранормального. Он замечает, что Деррида, обсуждая телепатию, не знает, что с ней делать, и обращается к Фрейду, не принимая всерьез парапсихологическую литературу. Это позволяет автору указать на слепое пятно академического рационализма: теория языка готова говорить о неопределенности, письме, различии, следе, невозможности полной репрезентации, но теряется, когда сходные проблемы возникают в области телепатии, гадания и пси. Сопоставление герменевтики с Гермесом, богом-вестником и трикстером, здесь не просто этимологический жест. Хансен показывает, что всякая интерпретация имеет трикстерский элемент: смысл не дан полностью, он требует перехода, посредничества, риска и возможности ошибки. В пси-эксперименте случайный результат становится «значимым» через статистическую интерпретацию; в гадании знак становится судьбоносным через толкование; в литературе текст становится смыслом через чтение. Поэтому магия и смысл, особенно на предельных уровнях, оказываются гораздо ближе друг к другу, чем допускает рационалистическое сознание.

Шестая часть книги сосредоточена на оппозиции воображения и реальности. В двадцать четвертой главе Хансен рассматривает воображение как маргинальную, но мощную силу. Он пишет о мысленных образах, Гальтоне, социологическом воображении, религиозной персонификации, Дюркгейме, Хиллмане, Анри Корбене, mundus imaginalis, Кеннете Ринге, околосмертных переживаниях, похищениях НЛО, литературе ужасов, игре, притворстве и развитии самосознания. Главная мысль главы состоит в том, что граница между воображением и реальностью не так проста, как предполагает западный рационализм. Пси, обман, миф, религиозная персонификация и художественный вымысел различными способами размывают эту границу. Это не значит, что все они одно и то же; Хансен не растворяет реальность в фантазии. Но он утверждает, что сама потребность жестко отделить реальное от воображаемого является культурной стратегией поддержания порядка.

В этой главе особенно значимым становится обращение к Корбену и воображаемому миру. Для религиоведческого и богословского читателя это один из самых плодотворных моментов книги, потому что Корбен позволяет мыслить воображаемое не как субъективную фантазию, а как особую область между грубо материальным и чисто абстрактным. Хансен не развивает эту тему в полноценную метафизику, но показывает, что многие паранормальные переживания как будто требуют промежуточного пространства. В этом отношении его анализ сближается с традициями мистического богословия, хотя сам автор остается в междисциплинарной исследовательской рамке. Он также делает важное наблюдение о литературе ужасов: вымысел может нас пугать, хотя мы знаем, что он нереален. Следовательно, даже явно фикциональные формы способны воздействовать на психику и культуру, поддерживая и одновременно проверяя границу между реальностью и воображением.

Двадцать пятая глава посвящена паранойе. Хансен сознательно использует этот термин не только в клиническом смысле, а шире — как склонность к подозрительности, страху вторжения, слежки, преследования и утраты границ. Паранойя оказывается связанной с паранормальным через страх перед экстрасенсорным наблюдением, колдовством, оккультными обществами, теориями заговора и государственным сокрытием НЛО. Автор рассматривает проекцию, самосознание, Лакана, Хартманна, снежного человека у чипевайан, обвинения в колдовстве, уфологические конспирологии, разведывательную культуру, Джеймса Энглтона, дело Носенко, маргинальные группы, страх перед пси и психоаналитические объяснения магического мышления. Сила главы в том, что она отказывается от упрощенного понимания паранойи как просто патологии. Паранойя может быть деструктивной, но она также связана с процессами сепарации, формирования границ, групповой идентичности и социальной адаптации.

Хансен показывает, что паранойя возникает там, где граница между «я» и «другим», внутренним и внешним, фантазией и реальностью становится неустойчивой. Поэтому она принадлежит области трикстера. Разведывательные службы здесь снова оказываются важным примером: они институционализируют подозрение, обман, двойную игру и интерпретацию неоднозначных знаков. Но аналогичные процессы возникают и в религиозных обвинениях в колдовстве, и в уфологических теориях заговора, и в страхе перед телепатией. Особенно важна мысль о том, что страх перед пси может иметь не только иррациональное, но и структурное основание: если мысли действительно могут воздействовать на мир или быть восприняты другими, то базовые границы личности оказываются под угрозой. Даже если читатель не принимает все парапсихологические предпосылки автора, сама постановка вопроса позволяет глубже понять, почему темы магии, колдовства, телепатии и тайного знания почти всегда вызывают не только интерес, но и тревогу.

Заключительная глава подводит итоги всей книги и возвращает читателя к проблеме западной рациональности. Хансен утверждает, что сверхъестественные события на протяжении тысячелетий играли центральную роль в культурных трансформациях, религии, искусстве и социальной жизни. Современная рационализированная культура пытается представить сверхъестественное как вымысел, ошибку, инфантильность или мошенничество, но это вытеснение не уничтожает феномен. Автор анализирует маргинальность парапсихологии, анти-институциональную природу пси, неустойчивость спиритуалистических и магических групп, слабость лабораторной институционализации, роль популярной культуры и коммерческого воображения. Он возвращается к свойствам пси: его связи с изменением, переходом, лабильностью, новизной, размыванием границ и нарушением бинарных оппозиций. Трикстер оказывается образом, который помогает удержать это многообразие без преждевременного упрощения.

Финальный богословски значимый тезис книги состоит в том, что рационализация не является нейтральным прогрессом чистого знания. Она организует мир через дискретность, классификацию, бюрократию, сертификацию, контроль, расписание, статусы и границы. Эти формы необходимы для социальной жизни, но они плохо переносят харизму, чудо, пси и иррациональное. Хансен вспоминает Вебера и его различение бюрократической, традиционной и харизматической власти, указывая, что чистая харизма в своем истоке связана с чудесами. Современная академическая среда часто забывает этот факт, потому что сама является продуктом расколдовывания мира. Автор не призывает отказаться от рациональности, но предупреждает о ее пределах. Один из самых сильных финальных тезисов выражен коротко: «Сверхъестественное иррационально, но оно также реально». В рамках книги эта фраза означает не отказ от критического мышления, а признание того, что реальность может быть шире наших рационализированных категорий.

Сильная сторона второго тома состоит в редкой интеллектуальной смелости. Хансен не боится соединять темы, которые обычно разводятся по разным дисциплинарным и статусным полкам: ЦРУ и тотемизм, НЛО и Деррида, лабораторные генераторы случайных чисел и Гермес, паранойю и богословский вопрос о сверхъестественном, фэнтезийные игры и уфологические похищения. В менее умелом исполнении такая композиция могла бы превратиться в хаотический набор ассоциаций, но у Хансена есть прочная объединяющая нить: границы, классификация, лиминальность, анти-структура и фигура трикстера. Именно они позволяют ему переходить от правительственной дезинформации к рефлексивности, от тотемизма к семиотике, от воображения к паранойе. Авторская эрудиция впечатляет: он свободно движется между антропологией, социологией науки, историей скептицизма, психоанализом, парапсихологией, литературной критикой и религиоведением. Книга не просто информирует, но меняет способ постановки вопросов.

В то же время труд имеет методологические ограничения. Его междисциплинарность является силой, но одновременно создает риск чрезмерного расширения центральной модели. Почти всякое размывание границы у Хансена начинает выглядеть трикстерским, и читателю иногда хочется более строгого различения между аналогией, структурным сходством и причинной связью. Например, связь между литературной неопределенностью, телепатией, гаданием и лабораторной статистической значимостью чрезвычайно интересна, но не всегда доказана с одинаковой степенью убедительности. Некоторые переходы от одной дисциплины к другой построены скорее на эвристической силе сопоставления, чем на строгой аргументации. Кроме того, богословский потенциал книги остается в основном неразвернутым. Хансен часто касается чудес, харизмы, сакрального, нуминозного и религии, но не предлагает полноценного различения между богословским понятием чуда, магией, пси и мифологическим сверхъестественным. Для христианского читателя это особенно важно, потому что не всякое нарушение природной или культурной границы имеет один и тот же духовный смысл.

Еще одно ограничение связано с тем, что книга может быть трудной для неподготовленного читателя. Хансен требует от аудитории знакомства с парапсихологическими исследованиями, историей уфологии, классической антропологией, структурализмом, социологией науки и психоанализом. Внутренняя логика есть, но она не всегда педагогически развернута. Автор иногда сознательно сохраняет сложность и неоднозначность, потому что считает их свойствами предмета, но это может затруднить чтение. Кроме того, перевод местами несет следы технических и OCR-искажений в заголовках или отдельных словах, что требует редакторской внимательности при использовании книги для публикации или цитирования. Тем не менее эти недостатки не отменяют главного достоинства: книга заставляет мыслить там, где обычно предпочитают либо верить без анализа, либо разоблачать без понимания.

Наибольшую пользу книга принесет исследователям религии, культурологам, философам науки, антропологам, психологам, преподавателям и студентам, которые готовы работать с трудным междисциплинарным материалом. Богословам и пасторам она может быть полезна не как источник нормативного учения о сверхъестественном, а как глубокий анализ современного культурного поля, в котором религиозные, магические, паранормальные и конспирологические мотивы продолжают действовать даже после секуляризации. Для церковных лидеров книга может стать предупреждением: вытесненное иррациональное не исчезает, а возвращается в формах, которые могут быть духовно, социально и психологически опасны. Для скептиков книга полезна тем, что усложняет само понятие разоблачения; для сторонников паранормального — тем, что показывает неизбежную связь этой области с обманом, неоднозначностью и потерей статуса. В итоге второй том «Трикстера и паранормального» представляет собой редкий труд, в котором паранормальное рассматривается не как курьез, а как симптом глубинных пределов современной рациональности, и именно поэтому книга заслуживает внимательного, критического и благодарного чтения.