Харрис - Книга Левит

Русское издание курса Роберта Лэрда Харриса по книге Левит вводит читателя не просто в экзегезу одной ветхозаветной книги, но в целостную консервативно-реформатскую программу прочтения Пятикнижия. Для Харриса Левит оказывается местом, где сходятся библейская филология, история религии Израиля, археология Древнего Ближнего Востока, богословие завета, учение об искуплении и христологическая типология. Именно это определяет необычную плотность курса. Перед нами не последовательный комментарий к каждому стиху и не обзорная лекция, ограничивающаяся структурой книги. Харрис постоянно перемещается между древнееврейским словом, конкретным ритуальным действием, параллелью из Исхода или Чисел, археологическим свидетельством, спором с Велльгаузеном или Нотом и новозаветным исполнением в служении Христа. Издание верно сохраняет университетскую природу материала: слышны вопросы преподавателя аудитории, ответы студентов, поправки перевода, воспоминания о работе над NIV, предложения тем для курсовых работ, иногда даже оговорки и возвращение к ранее прерванному рассуждению. Тем самым книга передает не только выводы Харриса, но и его педагогический метод. Этот метод особенно важен для понимания сильных и спорных сторон курса: Харрис стремится научить будущего пастора одновременно внимательно читать еврейский текст, видеть богословское единство канона и не отдавать вопросы истории и происхождения Пятикнижия исключительно представителям историко-критической школы. Само издание прямо определяет материал как русский перевод лекционного курса Харриса в Богословской семинарии Ковенант.

Первая лекция выполняет функцию расширенного апологетического пролога. Харрис начинает не с Левит 1, а с вопроса об историчности иерусалимского священства и с полемики с Мартином Нотом. Его принципиальный тезис состоит в том, что Аароново священство, скиния и культовая система Левита не являются поздней ретроспективной конструкцией иерусалимского духовенства. Отсутствие самого названия Иерусалима в Пятикнижии превращается для лектора в аргумент против гипотезы, согласно которой священническое законодательство было создано поздними иерусалимскими кругами. Отсюда внимание переносится к Храму Соломона, его планировке, шестикамерным воротам, археологическим данным Мегиддо, Хацора и Гезера, затем к устройству скинии и древневосточным параллелям. Харрис связывает переносную конструкцию скинии с египетскими технологиями II тысячелетия до Р. Х., обращается к святилищу в Силоме, к Ковчегу Завета, Псалтири, Паралипоменону и истории царей. Его задача не ограничивается доказательством древности отдельных институтов: он хочет представить культ Израиля как непрерывную историю Божьего завета — от Синая через Силом и Иерусалим к мессианскому Первосвященнику. Уже здесь становится очевиден характерный для всего курса прием: археологическая или текстологическая деталь важна постольку, поскольку она включается в большой богословский рассказ о достоверности Писания и исполнении завета во Христе.

Вторая лекция дает необходимую карту самой книги. Харрис выделяет пять основных приношений первых глав — всесожжение, хлебное приношение, жертву общения, жертву за грех и жертву повинности, после чего показывает естественный переход к посвящению Аарона и его сыновей в главах 8–10, законодательству о чистоте в главах 11–15, центральному Дню Очищения в главе 16 и большому корпусу установлений о святости. Календарь Левит 23, субботний и юбилейный циклы, заветные благословения и проклятия главы 26 и обеты главы 27 воспринимаются как компоненты единого устройства жизни народа перед святым Богом. Здесь же Харрис расширяет перспективу до истории письменности и древнего свитка, стремясь показать, что создание крупного письменного законодательства во II тысячелетии до Р. Х. исторически возможно. Особая ценность этой лекции состоит в ее каноническом видении: Левит не изолируется от окружающих книг. Позднее Харрис выразит эту мысль предельно емко: «В Исходе была дана архитектура святилища, а в книге Левит дается литургия». Это удачная формула всей центральной части Пятикнижия: Исход заканчивается наполненной славой скинией, Левит объясняет, как грешный народ может жить около этой святости, а Числа показывают организованный вокруг святилища народ, отправляющийся в путь.

Третья лекция превращает эту каноническую схему в конкретную экзегезу жертвы общения. Харрис останавливается на переводе зевах шламим и предпочитает подчеркивающий общение смысл fellowship offering, потому что большая часть мяса не сжигалась, а становилась священной трапезой жертвователя, его дома и священников. Так культовое действие раскрывается как восстановленное общение с Богом, а не как безличная процедура уничтожения животного. Одновременно аудитория работает с предлогом аль, глагольными формами и распределением действий между жертвователем и священником. Из Левита Харрис вновь выходит к общей композиции Торы: хронология Синая, исполнение в Левит 8 повелений Исход 29, военная организация Чисел и последующее развитие законодательства истолковываются как признаки органического единства. Эта линия приводит к истории документарной гипотезы, Жану Астрюку, де Ветте, Графу и Велльгаузену, а затем к археологии и древневосточным текстам. Для Харриса единство канона имеет одновременно литературный, исторический и богословский характер. Сильной стороной такого подхода является постоянная проверка одной книги другими частями Пятикнижия; потенциальная слабость проявляется там, где литературная согласованность слишком быстро превращается в доказательство единственного возможного сценария происхождения текста.

Четвертая лекция показывает Харриса в наиболее характерной для него роли филолога-семитолога. Редкая анатомическая лексика Левит 3 становится поводом объяснить, насколько бытовой мир древнего жертвователя отличался от опыта современного читателя. Почки, печень, тук, внутренности — не декоративные подробности, а часть конкретного ритуального языка. Разговор о шламим переходит к корбану и новозаветной полемике Иисуса с превращением посвящения Богу в средство уклониться от обязанности заботиться о родителях. Из этого Харрис выводит важнейший принцип толкования пророческого выражения «милости хочу, а не жертвы»: оно, по его мнению, устанавливает приоритет послушания и милости, но не отменяет установленной Богом жертвы. Затем он рассматривает возложение рук, личное заклание животного, функцию священника при работе с кровью и значение внутренних частей. Необычный экскурс в библейскую антропологию сердца, почек и печени позволяет показать, насколько опасно механически переносить современные семантические ассоциации на древнееврейский текст. Даже когда отдельные этимологические решения Харриса нуждаются в дополнительной проверке, его педагогическая установка остается плодотворной: переводчик должен спрашивать, что слово значило внутри древней языковой и культурной системы, а не довольствоваться привычным русским или английским эквивалентом.

Пятая лекция соединяет эту филологическую работу с историей семитологии. Угаритские тексты используются Харрисом прежде всего против датировок, основанных на предполагаемо «поздней» лексике. Он рекомендует студентам Драйвера, словари, ANET, труды по Угариту, комментарии Гордона Уэнема и Р. К. Харрисона и приучает их обращаться к первичным языковым данным. Пожалуй, одна из лучших педагогических формул всего курса звучит здесь: «вы не обязаны быть ведущими специалистами по клинописи, но вы обязаны уметь проверять аргументы критиков по первоисточникам». Такая установка существенно повышает академическую ценность лекций: Харрис не предлагает студентам просто принять консервативный вывод на основании авторитета преподавателя, а хочет дать им инструменты для самостоятельного исследования. В богословской части лекции возложение рук истолковывается через Левит 16 как отождествление и перенесение вины. Отсюда Харрис приходит к заместительному искуплению и различению умилостивления и очищения. Свое понимание жертвенной логики он формулирует предельно лично: «Мой грех возложен на невинную жертву; жертва умирает вместо меня; я получаю мир с Богом и свободу!» Для лектора ритуальная экзегеза достигает цели лишь тогда, когда открывает сотериологическое содержание.

Шестая лекция возвращает читателя к жертве повинности через широкий словарь греха. Пэша, хата, мааль, шагаг рассматриваются не как взаимозаменяемые обозначения моральной неудачи, а как термины с различными оттенками мятежа, промаха, вероломства и ошибки. Особенно полезен разговор о методе самостоятельного лексического исследования: Харрис показывает студентам, как переходить от симфонии к еврейским корням, а затем к лексиконам и параллельным семитским материалам. Обзор пяти жертв сопровождается возвращением к освящению Соломонова храма, к Каину и Авелю и к возможности прочитать хаттаат в Быт 4:7 не только как «грех», но и как «жертву за грех». Последнее предлагается именно как экзегетическая возможность, хотя лектор явно ей симпатизирует. Существенную часть занятия составляет благоговение перед Тетраграмматоном и работа с семитской парономазией. Эта лекция особенно хорошо показывает отличие курса от популярной проповеди о Левите: Харрис считает морфологию, историю произношения, семантическое поле и текстологию полноценными богословскими дисциплинами. Они нужны ему потому, что богословский вывод должен вырастать из конкретного текста.

Седьмая лекция посвящена одному из наиболее важных пастырских вопросов курса: действительно ли ветхозаветные жертвы давали возможность прощения только за случайные проступки. Харрис анализирует шагаг и близкие формы, противопоставляя грех по оплошности не всякому сознательному действию, а высокомерному, нераскаянному мятежу «дерзкою рукою». Этим объясняется возможность прощения грехов Давида и других людей, прекрасно осознававших нравственный характер содеянного. Экзегеза Левит 5 связывает жертву повинности с реституцией: ущерб святыне или ближнему должен быть восстановлен, к основной сумме прибавляется пятая часть, и только затем приносится жертва. Особенно удачно здесь соединены вертикальное и горизонтальное измерения покаяния. Прощение не превращает украденное в законную собственность и не отменяет обязанности исправить исправимое. В то же время реституция не покупает божественного прощения: последнее принадлежит Господу. Лекция завершается размышлением о недостаточности человеческого посредника, Акеде и «обрезании сердца». Харрис настаивает, что ветхозаветная религия в своей подлинной форме никогда не была механикой обрядового оправдания. Эту мысль он позднее повторяет еще резче: «Ветхий Завет никогда не был религией механического спасения по делам».

Восьмая лекция развивает тему реституции уже на материале конкретных имущественных правонарушений: поклажи, присвоения, грабежа, удержания платы, найденной и скрытой собственности, ложной клятвы. Харрис видит в этом не периферийную юридическую казуистику, а проявление святости завета в экономической жизни. Преступление против ближнего называется вероломством против Господа; поэтому восстановление отношений требует и материального возмещения человеку, и богослужебного примирения с Богом. Особое богословское значение имеет изложение ветхозаветного спасения. Харрис решительно отвергает представление о двух принципиально разных путях спасения — делами в эпоху Закона и благодатью после Христа. Авраам, Давид и благочестивый израильтянин оправдываются благодатью через веру, а жертва служит богоустановленным знаком и прообразом окончательного искупления. Исаия 53 связывается с термином ашам, так что Страждущий Раб становится исполнением левитской жертвы повинности. Завершение лекции о крови и запрете ее употребления расширяет тему: жизнь принадлежит Богу, кровь выделена для жертвенника, а ее святость готовит читателя к новозаветному языку о Крови Христа. Внутри собственной конфессиональной системы Харриса это одна из наиболее цельных лекций курса.

Девятая лекция переносит внимание от жертвы к священнику. Посвящение Аарона и его сыновей рассматривается как учреждение особого служения, которое соединяет жертвоприношение, молитвенное ходатайство и обучение народа Закону. Харрис сопоставляет наследственное Аароново священство с индивидуальным призванием пророков и царской линией Иуды, а затем выводит обе линии к Христу как Царю и Первосвященнику по чину Мелхиседека. Урим и туммим дают повод обсудить пределы нашего знания: их функция в библейском повествовании яснее их физической формы, и здесь лектор способен признать неопределенность. Особенно выразителен разбор посвящения: кровь на правом ухе, руке и ноге прочитывается как освящение слуха, действия и жизненного пути. Однако кульминацией становится Левит 10. Суд над Надавом и Авиудом демонстрирует опасность самовольного приближения к святыне. Харрис считает последующий запрет вина серьезным основанием предполагать опьянение священников, хотя сам текст прямо этого не сообщает. В пастырском отношении эпизод становится предупреждением служителям: святое нельзя превращать в пространство импровизированного самовыражения. Затем жертвенная система выводится к Посланию к Евреям и единократной жертве совершенного Первосвященника.

Десятая и одиннадцатая лекции образуют богословское сердце всего курса, поскольку обе сосредоточены на Дне Очищения. Работа начинается почти как практикум по древнееврейской грамматике: формы глагола, последовательность действий, предлоги и ритуальная терминология. Однако грамматика быстро приводит к спору о значении кафар. Харрис отвергает популярную формулу, будто ветхозаветное искупление лишь «покрывало» грех, оставляя его фактически непрощенным. Для него кофер, киппер и каппорет образуют смысловое поле выкупа и искупления, а обещание прощения в Левите должно приниматься всерьез. Далее он рассматривает очищение святилища кровью и живого козла, над которым исповедуются беззакония Израиля. Два элемента ритуала интерпретируются как взаимодополняющие измерения искупления: вина получает ответ перед Божьей святостью и одновременно уносится прочь от народа. Одиннадцатая лекция продолжает именно вторую линию — землю разделения, удаление греха, смену одежд первосвященника, вынесение туш за стан и христологическое прочтение Евр 13. Особое внимание уделено Азазелю. Харрис решительно отвергает понимание Азазеля как демонического адресата и предлагает этимологию, связанную с удалением. При всей спорности ряда филологических деталей сама композиционная мысль прозрачна: День Очищения для Харриса — не театр неопределенного символизма, а драматическое провозглашение действительного прощения, которое достигает полноты во Христе.

Двенадцатая лекция меняет тематический регистр и обращается к чистой и нечистой пище. Здесь особенно отчетливо проявляется стремление Харриса соединить богословскую святость с материальным благополучием заветного народа. Он рассматривает несколько объяснений пищевых законов и отдает явное предпочтение санитарно-гигиенической модели. Священник оказывается не только литургом и учителем, но также своего рода хранителем общественного здоровья. При этом Харрис верно предостерегает от смешения ритуальной нечистоты с нравственной виновностью: нечистота вследствие телесного процесса, прикосновения или пищи не равнозначна моральному преступлению и нередко устраняется омовением и ожиданием, а не искупительной жертвой. Значима и его герменевтика перехода к Новому Завету. Израиль как ветхозаветная теократия не становится прямой политической моделью современного государства; нравственный, гражданский и церемониальный аспекты закона различаются, а пищевые ограничения относятся к завершившейся обрядовой системе. Это не мешает им сохранять богословское свидетельство о святости Бога и целостности человеческой жизни. Именно эта способность различать постоянный богословский принцип и временную форму применения делает лекцию полезной для пастора, даже если санитарная аргументация самого Харриса требует серьезных оговорок.

Тринадцатая лекция превращает санитарную гипотезу в подробную зоологическую аргументацию. Харрис рассматривает жвачных животных и раздвоенное копыто, свиней, верблюдов, зайцев и даманов, затем рыб, моллюсков, птиц-падальщиков, насекомых и правила обращения с трупами и глиняными сосудами. Разговор постоянно переходит к паразитологии, инфекциям и экологии. С педагогической точки зрения этот материал хорошо выполняет одну задачу: разрушает представление о Левит 11 как о бессмысленном перечне древних табу и заставляет спросить, как законодательство функционировало в реальной жизни сообщества. Харрис также подчеркивает феноменологический характер древней зоологической классификации: текст описывает животных в категориях наблюдаемого поведения, а не современной систематики. Но здесь же становится заметен риск курса — переход от правдоподобной практической пользы некоторых правил к утверждению, что именно медицинская безопасность объясняет систему как целое. Сам Харрис говорит однозначно, что такие запреты были мудрыми санитарными законами, и этим значительно сужает многомерность ритуального текста. В финале лекции вновь восстанавливается более широкая перспектива: телесная чистота была школой заветной святости, тогда как в Новом Завете границы народа Божьего уже не определяются кошерной пищей.

Четырнадцатая лекция продолжает медицинскую линию на материале цараат, поражений дома, телесных истечений и омовений. Харрис справедливо обращает внимание на то, что традиционный перевод цараат словом «проказа» не соответствует во всех случаях современной болезни Гансена: один и тот же термин употребляется в отношении кожи, ткани и дома, поэтому его семантическое поле шире. Семидневные периоды наблюдения и изоляции он прочитывает как карантин, а очищение дома — как борьбу с плесенью. Рассказ о Земмельвейсе усиливает тезис о практической мудрости омовений. При этом Харрис не позволяет медицинскому толкованию поглотить богословие: физическое мытье не очищает нравственную вину, и ритуальная чистота должна вести к категории святости. Отсюда лекция естественно переходит к нравственному законодательству и запрету приносить детей Молоху. Контраст получается сильным: Бог, заботящийся о чистоте тела, жилища и общины, одновременно категорически запрещает разрушение человеческой жизни под видом религиозной жертвы. Христологический итог вновь связан с заместительством: человеческая попытка отдать другого человека для собственного спасения отвергается, а совершенная жертва исходит от Самого Бога.

Пятнадцатая лекция открывает еще три важных измерения книги: текстологическое, этическое и социально-экономическое. Обсуждение числительных и древних способов записи чисел вводит студентов в реальные проблемы рукописной передачи текста. Харрис не защищает механическую теорию, согласно которой в истории переписывания вообще не могли возникать описки; напротив, он допускает ошибки числительных и привлекает Септуагинту и кумранские рукописи для восстановления более древнего чтения. Это существенный нюанс его учения о достоверности Писания: уважение к богодухновенности сочетается с признанием необходимости текстологии. Затем Левит 26 выводит читателя к великой заветной формуле Божьего присутствия, а Левит 19:18 — к любви к ближнему. Закон предстает не холодным жреческим регламентом, а требованием внутренней святости. Наконец, Левит 25 раскрывает субботний и юбилейный циклы как ограничение абсолютных притязаний человека на землю, труд и другого человека. Земля принадлежит Богу, а владелец действует как управитель; долговая зависимость не должна превращаться в бесконечное социальное рабство. Таким образом Харрис показывает, что богословие святости включает экономическую справедливость, милосердие и свободу, а не только правила алтаря.

Шестнадцатая лекция собирает эти линии в заветный итог. Субботний год сопоставляется со Второзаконием 15 и освобождением от долгов; запрет ожесточать сердце перед бедным братом становится основанием для размышления о диаконии и христианском милосердии. Харрис избегает прямого превращения юбилейного законодательства в программу современного государства, поскольку последовательно различает Израиль-теократию и новозаветную Церковь. В то же время он отказывается превращать эту историческую дистанцию в повод ничего не извлекать из закона: Божья забота о бедном, запрет хищнической эксплуатации, обязанность открывать руку нуждающемуся сохраняют нравственную силу. Институт родственника-искупителя связывает социальное право с более широкой темой искупления, а заветные санкции Левит 26 — с древневосточными договорами сюзеренитета. Курс заканчивается тем же, чем был пронизан с первых лекций: Харрис видит книгу не как музейный памятник культа, а как часть истории искупления. Его последняя формула утверждает, что «все эти установления, обряды и тени книги Левит» находят окончательное исполнение в Иисусе Христе. Именно поэтому заключительная лекция возвращается одновременно к пяти жертвам, священству, чистоте, Дню Очищения, нравственной святости и Юбилею.

Главное достоинство курса состоит в способности Харриса вернуть богословскую связность материалу, который христианский читатель склонен воспринимать фрагментарно. Всесожжение, минха, шламим, хаттаат и ашам перестают сливаться в безликое понятие «ветхозаветных жертв». Их ритуальные различия становятся богословски значимыми. Священство, кровь, чистота, День Очищения, праздничное время, земля, долг, бедность и любовь к ближнему оказываются разными проявлениями одной основной реальности: святой Бог желает обитать среди Своего народа и поэтому устанавливает порядок приближения, очищения, восстановления и общественной жизни. Особенно ценна связь экзегезы с Посланием к Евреям. Харрис показывает, что новозаветный язык Первосвященника, святилища, крови, жертвы вне стана и единократного искупления становится значительно насыщеннее после внимательного чтения Левита. При этом типология у него обычно рождается из конкретного ритуального соответствия, а не из произвольной аллегоризации каждой детали. Не менее сильна педагогическая сторона: преподаватель демонстрирует процесс работы — спрашивает о форме глагола, о предлоге, о переводе слова, о древневосточной параллели, направляет студента к словарю и комментарию. Поэтому курс способен формировать исследовательские привычки, а не только передавать готовую систему ответов.

Большую ценность представляет и сотериологическое единство, которое Харрис видит между Заветами. Он последовательно сопротивляется двум противоположным упрощениям: будто ветхозаветный человек спасался посредством механического исполнения обряда и будто левитские жертвы вообще не давали реального обещания прощения. Для него благодать предшествует человеческому действию, вера принимает Божье обетование, а установленная жертва является способом, которым Бог обучает верующего смотреть за пределы самого животного к совершенной искупительной жертве. Такая схема естественно объясняет, почему нравственное послушание, реституция и жертва не конкурируют друг с другом. Человек, обманувший ближнего, должен вернуть похищенное именно потому, что его покаяние действительно; однако возвращение имущества не превращается в цену Божьего прощения. Эта мысль особенно полезна пасторскому богословию: благодать не уничтожает ответственность, а ответственность не превращается в самоискупление. Равным образом закон любви к ближнему и юбилейная защита бедного не являются приложениями к «настоящей» религии жертвенника. Они показывают общественную форму святости. В этом отношении курс значительно богаче распространенного прочтения Левита исключительно как набора мессианских символов.

Пастору эти лекции дадут материал для проповеди о святости, искуплении, Вечере Господней, служении, покаянии и восстановлении причиненного вреда; студенту богословия — пример того, как связывать синтаксис и лексику с богословским выводом; преподавателю древнееврейского языка — множество реальных экзегетических задач; библеисту — свидетельство определенной, исторически влиятельной консервативной школы ветхозаветных исследований; историку евангельского богословия — живой материал о взаимодействии археологии, семитологии и апологетики во второй половине XX века. Для преподавателя полезно и то, что Харрис постоянно показывает студентам литературу, с которой следует спорить, а не прячет альтернативные позиции. Мирянину курс может быть труднее из-за обилия еврейских терминов, но именно это препятствие способно стать достоинством: читатель впервые увидит, насколько конкретен текст книги Левит. Особенно полезно читать этот курс параллельно с библейским текстом, потому что лекции предполагают постоянное возвращение к конкретному стиху и не предназначены для замены самого Писания.

Высокая оценка курса, однако, не требует соглашаться с каждой его историко-критической и археологической формулировкой. Харрис нередко движется от справедливой критики слабого аргумента к значительно более сильному выводу, чем позволяют представленные данные. Если угаритский текст доказывает, что определенное слово существовало задолго до плена, это действительно разрушает аргумент: «слово позднее, следовательно, данный стих непременно поздний». Но из раннего существования слова еще не следует, что конкретная композиция, в которой оно употреблено, обязательно была записана в эпоху Моисея. Аналогично древние параллели скинии показывают культурную правдоподобность сложного переносного святилища во II тысячелетии до Р. Х., но сами по себе не устанавливают литературную дату окончательной формы Левита. Именно здесь полезно различать отрицательный и положительный апологетический аргумент: Харрис часто превосходно показывает, почему старый довод Велльгаузена или Драйвера недостаточен, а затем говорит так, будто опровержение одного довода автоматически доказало всю традиционную реконструкцию. Между тем дискуссия о P и H остается частью современной науки: исследователи по-прежнему обсуждают различные композиционные слои Левита, хотя модели давно значительно сложнее классической схемы XIX века. (TheTorah.com) Поэтому курс особенно продуктивен, если использовать его как сильную консервативную сторону академического диалога, а не как последнее слово по истории композиции Пятикнижия.

Еще заметнее необходимость критической дистанции в лекциях о санитарии. Харрис убедительно напоминает, что пищевые правила, омовения, удаление трупов, наблюдение за кожными поражениями и обращение с загрязненными сосудами могли иметь реальные гигиенические последствия. Его внимание к материальному телу древнего Израиля ценно уже потому, что религиозный текст нельзя отрывать от повседневной жизни. Однако санитарно-медицинская теория становится у него почти универсальным ключом: свинина объясняется паразитами, моллюски — токсинами, зайцы — инфекциями, изоляция — эпидемиологией, поражение дома — плесенью. Такая последовательность иногда создает впечатление, будто Левит представляет собой скрытый учебник современной микробиологии. Современные исследования обычно рассматривают чистоту значительно шире — в связи со священным пространством, устройством общины, символическими классификациями, телесностью и границами между святым и профанным. Новая богословская работа по Левит 11–15, например, ставит чистоту израильского стана в прямую связь с чистотой Божьего жилища и специально различает типы нечистоты; исследования классификации животных также продолжают взаимодействовать с наследием Мэри Дуглас, а не считают его просто устраненным санитарным объяснением. (Cambridge University Press) Гигиеническая польза и ритуально-богословская семантика не обязаны исключать друг друга, и именно более многомерное объяснение сделало бы эти лекции сильнее.

Сходная осторожность нужна в вопросе Азазеля и некоторых этимологий. Харрис обладает ярким полемическим стилем и иногда называет альтернативное толкование не просто менее убедительным, а почти абсурдным до того, как все исторические данные получили справедливое рассмотрение. Между тем связь Азазеля с раннеиудейской демонологической традицией является реальным предметом научного исследования, а не только курьезом давно дискредитированной критики; академические публикации продолжают исследовать отношения между левитским ритуалом, традициями 1 Еноха и образом Азазеля. (Cambridge University Press) Это не доказывает, что именно такое значение обязательно является исходным смыслом Левит 16, но показывает, почему спор нельзя закрыть одной риторической характеристикой. Подобная проблема повторяется в ряде мест: весьма возможная гипотеза подается как «неопровержимое доказательство», а сложная история исследования сокращается до столкновения верного библейского прочтения с либеральной схемой. Для конфессиональной аудитории такая энергия делает лекции запоминающимися; для академической работы студенту следует научиться отделять сильный текстуальный аргумент Харриса от степени уверенности, с которой он его формулирует.

Полемичность курса вообще принадлежит одновременно к его силе и к его ограничениям. Харрис читает Писание как убежденный евангельский богослов, для которого богодухновенность, единство истории искупления и христологическое исполнение Ветхого Завета являются не выводами, временно помещенными в скобки, а исходными убеждениями исследования. В этом есть интеллектуальная честность: читатель практически всегда понимает, из какой богословской точки говорит лектор. Проблема возникает тогда, когда представителей иных школ он характеризует преимущественно через наиболее уязвимые версии их теорий. Современный студент должен знать не только классических Велльгаузена, Драйвера и Нота, но и последующее развитие литературных, антропологических, ритуальных и композиционных исследований. Это особенно заметно сегодня, когда академическое богословие Левита гораздо внимательнее рассматривает святое пространство, телесность и различные формы нечистоты, не сводя книгу ни к поздней жреческой бюрократии, ни к медицинскому кодексу. Поэтому курс лучше всего работает в сопровождении более новых исследований, способных обновить научный контекст, не устраняя его сильного конфессионального ядра.

Несмотря на эти ограничения, книга обладает редкой цельностью. Харрису удается показать, почему Левит нельзя оставить специалистам по древним культам и почему христианин теряет значительную часть языка Нового Завета, когда минует эту книгу. Святость Бога объясняет необходимость границ; человеческий грех делает необходимым искупление; кровь выражает отданную жизнь; священник представляет народ перед Богом; День Очищения собирает воедино очищение и удаление вины; закон любви показывает нравственную форму святости; субботний и юбилейный годы распространяют заветное милосердие на труд, землю, долг и бедность. Все эти линии Харрис подводит ко Христу не в качестве внешнего христианского приложения, а как к завершению той истории, которую, по его убеждению, рассказывает сама каноническая форма Писания. Финальные строки курса подводят этот замысел к единому центру: жертвы, священство, чистота, искупление и завет получают свое окончательное исполнение в «Истинном Первосвященнике, Непорочном Агнце Божьем и Вечном Царе завета благодати». Именно сочетание серьезного внимания к древнееврейскому тексту, живой преподавательской манеры, пастырской направленности и последовательно христоцентрического чтения делает курс Харриса заметным учебным ресурсом. Его следует читать внимательно и благодарно, но не некритически: лучшие страницы книги сами учат тому, что Харрис требует от своих студентов, — проверять аргументы, обращаться к первоисточникам и позволять тексту Писания быть сложнее заранее приготовленной схемы.