Анделин - Все о детях

Книга Хелен Анделин «Все о детях», вышедшая на русском языке в 2010–2012 годах усилиями издательского дома «Христофор» и миссии «Христианская Миссия», принадлежит к тому обширному пласту англо-американской евангельской литературы о семье, который начал активно проникать на постсоветское пространство вместе с протестантскими издательскими проектами конца девяностых и двухтысячных годов. Автор этой книги известна прежде всего своим более ранним сочинением «Очарование женственности» — манифестом консервативного понимания женственности и брака, вокруг которого сложилось целое движение американских домохозяек середины прошлого века. «Все о детях» логически продолжает и развивает ту же систему взглядов, перенося её из плоскости супружеских отношений в плоскость родительства, и потому обе книги нужно читать в паре: без первой вторая теряет часть своего идеологического фундамента, поскольку именно там подробно обосновывается модель семьи, на которую здесь то и дело ссылаются как на уже доказанную аксиому. Примечательно, что в русском издании отсутствует имя переводчика — стоит лишь стандартная формула «Пер. с англ.», — а редакционная сноска перед последним разделом книги честно предупреждает читателя, что текст был написан ещё в 1981 году и часть советов может показаться устаревшей; издатель, однако, счёл нужным сохранить их без изменений, полагая, что практическая польза перевешивает историческую дистанцию. Эта оговорка сама по себе задаёт тон, в котором стоит читать книгу: перед нами не богословский трактат в строгом смысле слова, а обширное практическое руководство, написанное человеком без специального богословского или психологического образования, но с многолетним личным опытом воспитания восьмерых детей и с претензией дать исчерпывающий ответ на вопрос, как вырастить ребёнка счастливым, нравственным и успешным. Исторически книгу правильнее всего рассматривать в контексте того консервативно-протестантского движения «традиционных семейных ценностей», которое сложилось в Соединённых Штатах на волне тревоги перед сексуальной революцией, ростом разводов и кризисом родительского авторитета шестидесятых-семидесятых годов и позднее нашло институциональное воплощение в таких структурах, как основанный самой Хелен Анделин и её единомышленником Робертом Форсайтом фонд «Family Living International»; в этом смысле книга — не отвлечённое размышление одиночки, а голос целого движения мирян-энтузиастов, стремившихся противопоставить расшатывающейся, по их убеждению, семье жёсткую и ясную систему правил. Когда подобная литература в девяностые и двухтысячные годы начала переводиться и издаваться для русскоязычного евангельского читателя, она удовлетворяла вполне реальный запрос: множество новообращённых протестантских семей постсоветского пространства искали не отвлечённой догматики, а именно такого прикладного руководства, которое переводило бы общие представления о христианской семье на язык конкретных повседневных решений — и в этом смысле переводческая и издательская судьба книги в России отражает те же нужды, ради которых она была написана тридцатью годами ранее в совершенно иной культурной среде.

Главная проблема, которую пытается разрешить автор, обозначена уже во введении предельно ясно: родители, даже искренне любящие своих детей и движимые лучшими побуждениями, зачастую не знают, как именно нужно действовать, и от этого незнания страдают и дети, и сами взрослые. Метод решения этой проблемы у Анделин весьма характерен для жанра: она не строит систематическую этику воспитания на основе последовательной экзегезы Писания, а собирает воедино библейские цитаты, фрагменты популярной психологии, рекламные афоризмы, литературные примеры из романов Тейлор Колдуэлл и мемуаров Перл Бак, газетные колонки Энн Лэндерс и десятки почти всегда анонимных семейных историй — «одна девочка», «один отец», «одна мать призналась» — и выстраивает из этого материала пошаговые алгоритмы поведения. Показательна её собственная метафора из введения: воспитание сравнивается со скульптурой из глины, которая, будучи податливой в детстве, застывает во взрослом возрасте и сохраняет приданную ей форму навсегда, — образ, который прекрасно передаёт как искренний пафос книги, так и её определённый детерминизм: если родители всё сделают правильно, результат почти гарантирован, а если ребёнок оступился, значит, в глубине лежит родительская недоработка, а не тайна свободной человеческой воли.

Композиционно книга разделена на четыре части и двадцать семь глав, охватывающих буквально всё — от выбора дома для семьи до отношений со взрослыми женатыми детьми, — и сама автор в предисловии признаёт неизбежность повторов, поскольку некоторые приёмы, такие как похвала, оказываются актуальны на каждом возрастном этапе и потому подчёркиваются снова и снова. Первая часть, посвящённая тому, какими должны быть родители, открывается на первый взгляд неожиданной темой — семейным жилищем, — которое трактуется не просто как бытовое удобство, а как воспитательная среда, «столь же священная, как церковь», формирующая вкус, чувство защищённости и достоинства ребёнка. Здесь же читателю предлагается своего рода конституция семьи, изложенная с обезоруживающей прямотой: «Семья — не демократическая форма правления, где у каждого есть право голоса. Это теократия, главой которой выступает отец. Такой порядок от самого начала задуман Богом». Отец в этой модели — вождь, защитник и кормилец, чья власть закреплена ссылкой на Послание к Ефесянам, а мать — жена, мать и хранительница очага, которой в «идеальной семье» настоятельно не рекомендуется работать вне дома; её возможное чувство несправедливости от подчинённого положения объявляется недоразумением, поскольку «главенствующая позиция мужчины не лучше вашей — это всего лишь функция». Далее следуют главы о качествах, которыми должны обладать сами родители — целомудрие, смирение, твёрдость, оптимизм, мудрость, которая, согласно автору, черпается не только из опыта и рассуждения, но и напрямую от Бога через молитву, — о родительской любви, которая прямо уподобляется искупительной жертве Христа («Родительскую жертвенность можно сравнить с жертвой, которую принёс Христос ради мира»), о помощи детям в совладании с эмоциями и, наконец, о построении добрых взаимоотношений с ребёнком. Глава об эмоциях примечательна тем, что довольно смело — с опорой на воспоминания Перл Бак о детстве в Китае — оправдывает открытое проявление детского гнева и предостерегает от его подавления, поскольку сдержанный силой гнев, по слову цитируемого автора, «смешивается с кровью, отравляет сердце и непременно даёт о себе знать позднее», а в качестве иллюстрации того, как за детской истерикой нередко скрывается вполне рациональная тревога, приводится история девочки, чьи капризы прекратились лишь после того, как мать напрямую спросила её, чего она хочет, и услышала в ответ короткое и обезоруживающее «брось работу». Глава о детских трудностях учит родителей быть, по выразительному слову автора, «шоконепроницаемыми» — то есть никогда не выказывать испуга или осуждения, услышав от ребёнка неприятную правду, — а глава о построении отношений содержит один из самых ярких парадоксов книги: вопреки расхожему мнению, утверждает автор, «дети больше любят и уважают строгих родителей», а не тех, кто идёт у них на поводу, и там же, ссылаясь на старую английскую пословицу «дети растут на молоке и похвале», настаивает на уважении к личным правам ребёнка — его времени, вещам, мнению и даже праву на уединение.

Вторая часть, названная просто «Воспитание», представляет собой методологическое ядро всей книги и содержит наиболее спорный и одновременно наиболее детально проработанный материал — систему дисциплинарных мер. Отправной принцип здесь — послушание как первая заповедь семейного «царства Божьего», подкреплённое историей о Сауле и Агаге из Первой книги Царств и формулой «послушание лучше жертвы»; на этом основании строится семишаговый алгоритм — объяснить ожидания, предоставить свободу действовать самостоятельно, понаблюдать, оценить (отличая своевольное непослушание от простой детской неосмотрительности), применить меру — поощрение, мягкую коррекцию или наказание, — а после наказания непременно восстановить тепло и любовь. Иерархия наказаний выстроена по нарастающей: естественные последствия поступка, строгий выговор, изоляция лицом к стене или в пустой комнате, лишение привилегий или карманных денег и, наконец, физическая боль, которая прямо названа допустимой мерой: «Приемлемыми физическими наказаниями считается стукнуть ребёнка по рукам или отшлёпать». При этом книга пытается провести чёткую границу дозволенного, категорически запрещая всё, что может причинить телесные повреждения, — «плети, ремни, палки, грубое рукоприкладство и жестокие побои», — а также удары по лицу, наказание в состоянии гнева и любые формы эмоционального унижения. Здесь же, впрочем, встречается плохо согласующийся с этой умеренностью совет отвечать укусом на укус, если маленький ребёнок кусает других детей, — пример того, как книга иногда жертвует внутренней логикой ради конкретности рецепта. Главы о хорошем поведении и благовоспитанности разбирают типичные трудности по возрастным группам — от плача младенца и капризов двухлетнего ребёнка до подросткового стремления к независимости и конформизму со сверстниками — и учат манерам поведения за столом и в обществе с почти военной скрупулёзностью, сравнивая невоспитанного, но по существу доброго ребёнка с неогранённым алмазом и напоминая, ссылаясь на библейскую книгу Есфирь, что подлинная сдержанность и простота производят на окружающих куда большее впечатление, чем показная роскошь. Глава о труде и ответственности убеждённо доказывает, что физическая работа с детства формирует характер сильнее любых нравоучений, — здесь звучит афоризм, ради которого стоит процитировать книгу отдельно: «Детям нужна не лёгкость и роскошь — им необходимы закалка и привычка трудиться», — а в качестве доказательства приводятся истории вроде рассказа шестнадцатилетней девушки, которой отец доверил целиком выращивание сотни цыплят и чьё чувство ответственности мгновенно рассыпалось, стоило ему начать над ней надзирать, или воспоминание голландского иммигранта о том, как в юности с него удерживали по двадцать пять центов за каждую испорченную каплю краски, приученную им к идеальной аккуратности на всю жизнь; здесь же вполне откровенно прописано разделение трудового обучения по полу — дочерей готовят к домашнему хозяйству, шитью и уходу за детьми, сыновей — к ремеслу и профессии, способной прокормить будущую семью.

Третья, самая объёмная часть книги посвящена развитию личности во всей полноте её проявлений — характеру, интеллекту, чувству собственного достоинства, уверенности в себе, самостоятельности, талантам, творческим способностям, отношению к деньгам и навыкам общения. Глава о становлении характера строит подробную типологию добродетелей и пороков и решительно отвергает «ситуационную этику» как разрушительную для нравственного воспитания доктрину, настаивая, что твёрдые нравственные нормы не подлежат гибкому пересмотру в зависимости от обстоятельств; здесь же дан детальный протокол покаяния ребёнка в серьёзном проступке — осознание, исповедь перед родителями, Богом и потерпевшим, наказание и обещание не повторять грех, — представляющий собой почти буквальный перенос евангелического опыта личного покаяния на педагогическую практику. Глава об интеллекте содержит на удивление резкую и во многом небезосновательную критику американской государственной школы — избыточная регламентация, единая программа для всех, отсутствие у учителя реальных дисциплинарных полномочий, — и предлагает в качестве альтернативы возврат контроля родительским комитетам и легализацию домашнего обучения; показательно, что даже принятие «мудрых решений» здесь описывается как процесс, завершающийся вопрошанием воли Божией. Глава о чувстве собственного достоинства строится вокруг образа ребёнка как алмаза, который тем ценнее, чем бережнее с ним обращаются, и вокруг модели подсознания как записывающего устройства, фиксирующего не объективную истину, а то, что ребёнок воспринял как истину о себе: «человек никогда не поднимется выше той планки, которую рисует в своём подсознании». Автор иллюстрирует этот тезис несколькими по-настоящему тяжёлыми историями о родительских словах, искалечивших судьбу ребёнка, вплоть до истории отца, чей нелюбимый сын покончил с собой во взрослом возрасте, — и эти фрагменты, пожалуй, одни из самых сильных в книге именно потому, что автор не пытается их смягчить. Глава о формировании личности вводит собственную триаду качеств — идеализм, реализм и прагматизм, — которые, согласно автору, должны находиться в равновесии: чистый идеалист без реализма превращается в мечтателя, теряющего семью ради недостижимой мечты об оперной карьере, а чистый прагматик без идеалов — в человека без всякого внутреннего стержня; при этом в вопросах добра и зла, подчёркивает Анделин, гибкости быть не должно ни при каких обстоятельствах, поскольку именно здесь пролегает граница между разумной адаптивностью и постыдной беспринципностью. Глава об уверенности в себе — одна из немногих, где автор говорит от первого лица и без прикрас, — вспоминает, как в десять лет её собственная мать без единого объяснения вручила ей ткань и ножницы со словами «сшей себе платье», и как этот детский опыт вынужденной самостоятельности десятилетия спустя дал ей смелость написать книгу, ставшую бестселлером, не имея ни педагогического образования, ни писательского опыта; там же приводится любопытное социологическое наблюдение о писательском кружке для мужчин, где жёсткая взаимная критика не взрастила ни одного заметного автора, и кружке для женщин, где принятая практика похвалы вырастила двух по-настоящему известных писательниц, — вывод из этого сопоставления автор формулирует без обиняков: «уверенность строится на успехе, а не на поражениях». Глава о самостоятельности требует от родителей сознательного самоограничения — «не предлагайте ему помощь, отвернитесь от него и оставьте его в покое», — поскольку лишь так ребёнок способен по-настоящему научиться справляться с трудностями сам, а высшей формой независимости объявляется способность обращаться за помощью напрямую к Богу, минуя постоянную опеку родителей. Главы о пробуждении талантов и раскрытии творческих способностей неожиданно менее религиозны и куда более прагматичны: здесь подробно разбирается, как выбрать педагога по музыке — судить о нём следует не по собственному исполнительскому мастерству, а по успехам его учеников, — как не отбить у ребёнка желание заниматься искусством и когда, напротив, честно признать, что ребёнку стоит бросить занятие, если внутренняя мотивация так и не появилась; приводятся размышления рекламиста Дэвида Огилви о том, как он лично добивается творческого озарения — долгими прогулками, горячими ваннами, садоводством, нарочитым ничегонеделаньем, позволяющим подсознанию «прислать телеграмму», — а сама способность к творчеству названа «искрой божественности, присутствующей у всех людей без исключения». Глава о деньгах — едва ли не самая идеологически насыщенная во всей книге: автор последовательно отвергает шесть «неверных отношений» к деньгам, включая прямо названный «социалистический взгляд» на перераспределение богатства как основанный «на эгоизме и несправедливости», и выстраивает взамен богословие домоуправления, опирающееся на притчу о талантах, с конкретной системой распределения карманных денег ребёнка на четыре доли — десятину, сбережения, накопление на конкретную цель и свободные траты, — снабжённой примером расчёта в рублях, и афоризмом о силе сложного процента: «Люди, понимающие силу процентов, складывают их. Люди, которые не понимают силу процентов, отдают их». Наконец, глава о навыках общения, посвящённая в основном подростковой дружбе и добрачным отношениям, содержит немало материала, который современный читатель воспримет с недоумением, — в частности, утверждение, что отвергнутые мальчиками девочки «могут стать лесбиянками, чтобы избежать боли и компенсировать свою отверженность», и включение «одинаковой расовой принадлежности» будущих супругов в перечень факторов совместимости наряду с общими убеждениями и социальным статусом; там же подробно обосновывается запрет на свидания наедине до шестнадцати лет и комендантский час после полуночи, которую автор называет «сумеречной зоной» соблазна, а выбор спутника жизни рекомендуется предварять ежедневной молитвой о Божьем водительстве и обязательным родительским одобрением.

Четвёртая часть носит подчёркнуто прикладной, почти энциклопедический характер и меньше всего похожа на богословский текст: здесь даются практические советы по уходу за младенцем, кормлению семьи, домашнему лечению простуд и травм, организации праздников и, наконец, выстраиванию отношений со взрослыми женатыми детьми. Здесь же подробно разбирается кормление ребёнка по аппетиту, а не по расписанию взрослых представлений о норме, вплоть до неожиданной рекомендации сознательно оставить капризного едока голодным на пару приёмов пищи по аналогии с содержанием лисят на звероферме, у которых после нескольких пропущенных кормлений «аппетит усилится, и еда покажется очень вкусной»; глава о болезнях и травмах предлагает домашние средства от простуды до кровотечения вплоть до статистики выживаемости при искусственном дыхании и настаивает, что «у заброшенного ребёнка проблемы болезни удваиваются», а забота и внимание родителей сами по себе ускоряют выздоровление. И всё же именно в этих прикладных главах встречаются неожиданные богословские отступления — например, размышление о том, что миф о Санта-Клаусе способен пошатнуть детскую веру в Бога, поскольку ребёнок связывает оба утверждения в одну связку доверия к родителям и, разочаровавшись в одном, может усомниться и в другом; или рассуждение об обрезании как обряде, утратившем религиозный смысл с приходом Христа; глава о праздниках, кроме того, резко критикует коммерциализацию Рождества и обязательный обмен подарками между взрослыми как признак незрелости, зато с нескрываемым сочувствием пересказывает историю военных лет о матери, тайно перешившей старую одежду в рождественские подарки детям, когда денег в семье совсем не было, — и настаивает, что именно Пасха, а не Рождество, есть главный праздник года, поскольку она отмечает не рождение, а воскресение Христа к вечной жизни. Глава о взрослых детях завершается ярким образом медведицы, которая два года неустанно обучает медвежат, затем заставляет их взобраться на дерево и, добившись своего, навсегда уходит, — образ, прямо уподобляемый отношениям человека с Небесным Отцом, дающим свободу, но никогда до конца не оставляющим Своё дитя.

Определить точную аудиторию, которой эта книга принесёт наибольшую пользу, довольно легко, если учитывать её происхождение и стиль аргументации. В первую очередь это молодые протестантские, преимущественно евангельские родители, воспитанные в культуре, где домашнее богослужение, совместная молитва и системное религиозное образование детей воспринимаются как естественная часть семейной жизни, — именно для них многочисленные конкретные сценарии разговоров, распорядки семейных вечеров и молитвенные практики окажутся сразу применимыми без перевода на другой культурный язык. Немалую пользу из книги извлекут также пасторы и семейные консультанты, которым нужен богатый запас житейских иллюстраций и типичных случаев для бесед с прихожанами, а также сторонники домашнего обучения, которые найдут здесь развёрнутую идеологическую и практическую поддержку своего выбора. Полезна книга и мирянам без специального образования, ищущим не отвлечённой теории, а готовых пошаговых рецептов на понятном языке, — самая сильная сторона Анделин именно в том, что она умеет превратить абстрактный принцип в конкретный алгоритм действий. В то же время читателю из православной традиции, привыкшему к литургическому и святоотеческому измерению семейной жизни, многое в книге покажется чуждым по самому строю мысли: здесь нет ни малейшей отсылки к церковным таинствам, к традиции святых отцов о воспитании, к литургическому году как оси семейной жизни, — вместо этого предлагается специфически протестантская, отчасти даже сектантски-американская модель домашнего благочестия, слабо приспособленная к иной экклезиологической и культурной почве. С осторожностью стоит рекомендовать книгу и специалистам по возрастной психологии и педагогике, которым бросится в глаза почти полное отсутствие диалога с современными исследованиями развития ребёнка, а также семьям, чья жизненная ситуация не укладывается в предполагаемый книгой шаблон — работающим по необходимости матерям, родителям-одиночкам, приёмным семьям, — поскольку авторская риторика то и дело выносит таким семьям косвенный, но ощутимый моральный приговор. Для участников богословского клуба книга интересна ещё в одном отношении: она даёт наглядный материал для разговора о том, как формируется и распространяется целое направление народного, не академического христианского богословия семьи — минуя семинарии и церковные соборы, через личный опыт харизматичных мирских авторов, издательские сети и переводные тиражи, — и потому её стоит читать не только ради содержащихся в ней советов, но и как культурно-исторический документ определённой эпохи и определённой конфессиональной среды.

Сильные стороны книги следует признать честно, прежде чем переходить к критике. Прежде всего подкупает её редкая для жанра полнота: Анделин действительно старается охватить весь путь родителя от первых недель младенчества до благословения взрослых детей на брак, не оставляя без внимания даже такие частные темы, как выбор музыкального педагога или расчёт кредитных процентов для подростка. Заслуживает уважения её настойчивое требование выстраивать отношения с ребёнком прежде, чем приступать к дисциплине, а также многократно повторяемый тезис о том, что похвала действеннее критики, — тезис, подкреплённый живыми и по-настоящему трогательными примерами того, как одно неосторожное слово взрослого способно годами калечить самооценку ребёнка. Похвалы заслуживает и попытка автора, при всей спорности самого допущения телесных наказаний, провести чёткую границу дозволенного и решительно запретить всё, что можно было бы назвать жестокостью, — удары по лицу, наказание в гневе, использование ремня или палки, — что явно отличает позицию книги от значительно более грубых практик, которые она лишь косвенно критикует. Ценно и настойчивое внимание к индивидуальности ребёнка: автор неоднократно предостерегает от сравнения детей друг с другом, от навязывания им застывших семейных ролей, от лишения их права на собственное мнение и личное пространство. Стоит отметить и практическую мудрость многих частных наблюдений, не связанных напрямую с идеологической рамкой книги, — например, тонкое разграничение между своевольным непослушанием и обычной детской неосмотрительностью, требующее от родителя не карать одинаково любую оплошность, а прежде всего разбираться в её мотивах, или настойчивый совет никогда не наказывать ребёнка в состоянии собственного гнева, поскольку, как справедливо замечает автор, «почти в каждом случае жестокого обращения с детьми оказывается, что сначала родители вышли из себя». Наконец, нельзя не отметить искреннюю пастырскую теплоту многих страниц — в историях о матери, тайно шьющей рождественские подарки из старой одежды, или об отце, отказавшемся сломить дух неуправляемого подростка через жестокость, чувствуется подлинная любовь автора к детям и неподдельное желание помочь растерянным родителям.

Критические же замечания к книге столь же многочисленны, сколь и её достоинства, и касаются как метода, так и содержания. Прежде всего бросается в глаза жёсткий гендерный эссенциализм, пронизывающий буквально каждую главу: роли отца и матери описываются не как исторически и культурно обусловленные практики, поддающиеся обсуждению, а как богоустановленный и одновременно «естественный» порядок, причём оба обоснования — библейское и квазипсихологическое — используются одновременно, взаимно подпирая друг друга и тем самым избегая содержательной дискуссии; в результате читательница, чья жизненная ситуация вынуждает её работать вне дома, оказывается поставлена перед выбором между реальностью своей жизни и авторитетным осуждением этой реальности как отступления от замысла Божия. Вызывает серьёзные вопросы и сам метод аргументации: книга почти не занимается последовательной экзегезой библейского текста, а скорее подбирает отдельные стихи — иногда, судя по всему, не вполне точно процитированные, — чтобы подкрепить заранее сформулированный практический совет, из-за чего богословская глубина книги остаётся скорее иллюстративной, чем систематической. Отдельного разговора заслуживает тема телесных наказаний: как бы тщательно ни очерчивались границы дозволенного, само допущение, что «стукнуть ребёнка по рукам или отшлёпать» есть приемлемая воспитательная мера, вступает в прямое противоречие не только с современными данными психологии развития о долгосрочных последствиях физического наказания, но и с логикой самой книги, которая в других главах так настойчиво предостерегает от любого действия, способного подорвать доверие и чувство собственного достоинства ребёнка; ещё более сомнителен совет отвечать укусом на укус, плохо сочетающийся даже с внутренней последовательностью авторской системы. Существенным изъяном остаётся и доказательная база книги: подавляющее большинство иллюстраций — это анонимные, непроверяемые истории «одной семьи» или «одной девочки», которые выполняют не столько доказательную, сколько риторическую функцию, создавая иллюзию эмпирической обоснованности там, где на деле присутствует лишь удачно рассказанная притча. Наконец, отдельные утверждения книги представляют собой прямое наследие устаревшей и ныне справедливо оставленной популярной психологии середины двадцатого века и звучат в переводе особенно тревожаще без всякого редакторского комментария — таково, например, утверждение о том, что отвергнутые девочки «могут стать лесбиянками, чтобы избежать боли», или включение расовой принадлежности в перечень критериев брачной совместимости наряду с общностью убеждений; подобные пассажи не просто устарели — они несут на себе явный отпечаток культурно и исторически ограниченной, во многом чисто американской консервативной идеологии середины прошлого века, которую книга без остатка отождествляет с христианским учением как таковым, не оставляя читателю пространства для различения между собственно евангельским содержанием и его конкретной культурной упаковкой. То же самое можно сказать о резкой политико-экономической риторике главы о деньгах, где критика государственной благотворительности как «социалистического взгляда» выдаётся за прямое следствие притчи о талантах, — здесь богословие явно подчинено вполне светской идеологической позиции, а не наоборот.

В итоге перед читателем оказывается книга внутренне противоречивая, но по-своему честная в своей противоречивости: щедрая на практическую мудрость и трогательные наблюдения о детской душе, она в то же время насквозь пропитана культурно-исторической конкретикой одного определённого извода американского евангельского консерватизма второй половины двадцатого века, которую невозможно принять целиком без критического осмысления. Для читателя богословского клуба она будет по-настоящему полезна не как источник готовых доктринальных формул, а как повод для трезвого разговора о том, где в подобной литературе проходит граница между подлинно христианской мудростью о воспитании — терпением, любовью, вниманием к личности ребёнка, готовностью жертвовать собой ради его блага — и вполне земными, исторически преходящими представлениями о семье, власти и наказании, которые слишком легко выдают себя за вечный богооткровенный закон.