Хорбери - Еврейская война при Траяне и Адриане

Монография Уильяма Хорбери «Еврейская война при Траяне и Адриане» занимает особое место среди исследований римско-иудейских конфликтов I–II веков н. э. Большинство исторических повествований естественным образом сосредоточивается либо на Великом восстании 66–70 годов и разрушении Второго Храма, либо на восстании Бар-Кохбы 132–135 годов. Между этими двумя событиями оказывается сравнительно хуже известная, географически рассеянная и труднее реконструируемая война 115–117 годов, охватившая прежде всего еврейские общины Киренаики, Египта, Кипра и Месопотамии. Хорбери сознательно разрушает такое разделение. Его исходная установка сформулирована непосредственно: «В этой книге два более поздних еврейских восстания, разделённые всего четырнадцатью годами, рассматриваются вместе». Тем самым перед читателем возникает не история двух изолированных вспышек сопротивления, а единый период приблизительно от разрушения Иерусалима до середины II века, внутри которого заново формировались отношения иудеев с Римом, память о Храме, политический язык свободы, мессианская надежда, связь Иудеи с диаспорой и институциональные формы послевоенного иудаизма.

Такой ракурс принципиально отличает книгу и от реконструкций, представляющих 70 год почти абсолютным разрывом. Хорбери не преуменьшает катастрофическое значение разрушения Храма: напротив, утрата святилища остаётся одной из центральных причин религиозного и политического напряжения последующих десятилетий. Но автор постоянно сопротивляется представлению, будто после 70 года возник совершенно новый иудаизм, быстро освободившийся от храмовой ориентации и полностью приспособившийся к жизни внутри Римской империи. Одновременно он не принимает и противоположной схемы, в которой вся история 70–135 годов превращается в непрерывную «войну против Рима». Сотрудничество и сопротивление, адаптация и ожидание освобождения, лояльность и мессианская надежда могли существовать рядом. Именно эта сложная двойственность позволяет Хорбери сформулировать один из важнейших тезисов исследования: «С другой стороны, эти войны начала II века вписываются в континуум еврейской жизни». История восстаний, следовательно, является историей катастроф, но не историей исчезновения общества, которое эти катастрофы пережило.

Методологически книга чрезвычайно требовательна. По двум исследуемым войнам не существует источника, сопоставимого по полноте с «Иудейской войной» Иосифа Флавия для событий 66–70 годов. Кассий Дион писал спустя десятилетия, причём соответствующие книги его «Римской истории» дошли преимущественно в византийском сокращении Ксифилина. Евсевий Кесарийский ещё позднее осмыслял события через христианскую теологию истории. Раввинская литература сохраняет незаменимые воспоминания о войнах, Бетаре, Бар-Кохбе, рабби Акиве и гонениях, но многие соответствующие традиции были письменно оформлены значительно позже описываемых событий. «История Августов» сложна с точки зрения происхождения и достоверности. Хорбери поэтому принципиально отказывается строить реконструкцию на одном типе свидетельств. Литература постоянно проверяется папирусами, эпиграфикой, нумизматикой, письмами, юридическими документами и археологическими исследованиями.

Вторая глава, «Источники и историки», поэтому является не вспомогательным введением, а фундаментальной частью книги. Особенно значимы документальные открытия в Иудейской пустыне. Монеты и письма эпохи Бар-Кохбы дают то, чего практически невозможно получить из поздней литературной традиции: собственный язык повстанческого государства. Мы знаем имя Симеона бар Косибы, его титул «князь Израиля», административную переписку, договоры аренды и хозяйственные документы, формулы датировки и лозунги «свободы» и «искупления». Архивы Бабаты и Саломеи Комаис одновременно позволяют видеть повседневную жизнь людей, которых война превратила в беженцев. В Египте папирусы выводят исследователя за пределы литературной картины восстания и показывают тревогу провинциальной администрации, действия населения и конкретные последствия войны. В Киренаике надписи о восстановлении после tumultus iudaicus фиксируют разрушения независимо от рассказов историков. Таким образом, Хорбери строит исследование как постоянный диалог текстовой памяти и материального свидетельства.

Особенно ценна осторожность автора в использовании раввинской литературы. Он не возвращается к старой практике прямого чтения Талмуда и мидрашей как хроники событий II века, но и не принимает радикальный скептицизм, фактически исключающий эти тексты из исторической реконструкции. Мишна, Тосефта, оба Талмуда, галахические и аггадические мидраши различаются по времени, жанру и степени переработки традиции. Поздний рассказ не становится современным свидетельством только потому, что говорит о Бар-Кохбе. Однако сопоставление независимых традиций, внутренний анализ слоёв текста и соответствие литературных мотивов археологическим данным иногда позволяют приблизиться к более ранней памяти. Для Хорбери особенно важен «Бетарский комплекс» преданий, рассказы о мучениках и учителях, воспоминания о «войне Квиета», традиции о рабби Акибе и Бар-Кохбе. Их ценность состоит не только в сохранении отдельных фактов: они показывают способы, которыми еврейское общество впоследствии осмысляло собственное вооружённое сопротивление.

Историографическая часть второй главы расширяет проблему ещё сильнее. Хорбери прослеживает интерпретации от Фридриха Мюнтера и историков XIX века через Ренана, Моммзена и Греца к исследователям XX столетия — Барону, Баеру, Эпплбауму, Смоллвуд и другим. Это важно, поскольку две войны постоянно становились экраном для современных политических представлений. Европейский империализм формировал язык описания Рима; сионизм возвращал Бар-Кохбе статус национального героя и символа самообороны; реакция на национальную историографию, напротив, могла усиливать скепсис по отношению к идее древнего еврейского национализма. Хорбери не предлагает механически перенести современные категории в античность, но и не считает понятия национального самосознания или имперского стремления принципиально неприменимыми к древним обществам. Эта позиция будет определять всю последующую книгу.

Первая глава одновременно задаёт более широкий религиозно-исторический горизонт. Восстания 115–117 и 132–135 годов происходили именно тогда, когда еврейские и христианские сообщества интенсивно определяли собственные формы жизни после разрушения Второго Храма. К концу II века складывается Мишна; в христианских общинах укрепляется епископальное устройство и постепенно очерчивается корпус Нового Завета. При этом Хорбери не принимает простую формулу, согласно которой войны механически «разделили» иудаизм и христианство. Процесс размежевания начался раньше и происходил неодинаково в разных местах. Но войны изменили среду, внутри которой он развивался. Утрата Иерусалима как реального центра, появление Элии Капитолины, перемещение интеллектуальных центров и конкурирующее истолкование библейского наследия оказали глубокое влияние на оба сообщества. Поэтому уже во введении автор формулирует перспективу всей монографии: «История еврейских войн при Траяне и Адриане, возможно, и является историей завершения, но она также является частью исследования еврейских и христианских истоков».

Третья глава, «Предпосылки», начинает собственно исторический анализ с положения после 70 года. Хорбери полемизирует с двумя чрезмерно простыми моделями. Согласно первой, Флавии после победы начали последовательную государственную «войну против иудаизма». Согласно второй, разрушение Иерусалима существенно не изменило традиционной римской терпимости. Автор показывает более неоднозначную реальность. Фиск иудаикуса, конфискации, превращение победы над Иудеей в элемент флавианской пропаганды и демонстративное изображение Iudaea capta безусловно напоминали о подчинении. Но государственная политика не была направлена на уничтожение Моисеева закона, синагоги или еврейского культа вообще. Даже флавианская пропаганда нуждалась в представлении иудеев как серьёзного противника: чем значительнее враг, тем славнее победа новой династии. Публичное унижение, финансовая эксплуатация и полицейский контроль сосуществовали с правовой защитой части традиционных обычаев.

С еврейской стороны ключевыми понятиями становятся «свобода» и «искупление». Их нельзя понимать исключительно как светские политические лозунги. Хорбери прослеживает их через Пятикнижие, пророческие книги, Септуагинту, Филона, апокалиптическую литературу, молитвенные традиции и монеты. Особенно важны Восемнадцать благословений, где просьбы о собирании изгнанников, восстановлении Иерусалима, возвращении суда и возобновлении Давидова царства образуют единую структуру надежды. Песах предлагает язык исхода из рабства; пророческие тексты — образ нового собирания диаспоры; память о Храме поддерживает ожидание восстановления святилища. Монеты Первого восстания и Бар-Кохбы, говорящие об «искуплении Израиля» и «освобождении Иерусалима», возникают не из политического словаря, изолированного от религии, а внутри этой библейско-литургической системы.

Именно здесь особенно существен герменевтический принцип Хорбери: в мессианизме того времени «четкое разграничение между ними действительно характерно для современности, поскольку в мессианизме, связанном с библейскими книгами, “политические” и “религиозные” нити переплетаются». Это предохраняет исследование сразу от двух редукционизмов. Восстание нельзя объяснить только «фанатичной религией», поскольку ожидание освобождения включало вполне реальные проблемы власти, земли и самоуправления. Но его нельзя описать и как современное национально-освободительное движение, к которому религиозная символика была прикреплена позднее. Для людей эпохи разделение этих уровней было значительно менее очевидным.

При этом Хорбери не превращает еврейское общество после 70 года в монолит. Иосиф Флавий, часть будущей раввинской традиции и многие представители элит могли одновременно надеяться на конечное божественное освобождение и считать подчинение Риму необходимым в настоящем. Отсюда значение фигур Иоханана бен Заккая и последующей традиции Явне. Автор достаточно осторожен в вопросе о реальном институциональном статусе раннего раввинского движения и не принимает без доказательств позднейшую картину централизованного патриархата уже непосредственно после 70 года. Однако он считает неверным и представление о раввинах как почти совершенно маргинальной группе. Сети учителей, синагоги, сохранение закона и практики общинной жизни создавали одну из форм устойчивости, благодаря которой поражение не уничтожало иудаизм.

Четвёртая глава, «Траян и Адриан», посвящена войне 115–117 годов. Её историческим фоном становится Парфянская кампания Траяна. Завоевания Армении и Месопотамии, продвижение к Ктесифону и Персидскому заливу сначала казались кульминацией римской экспансии, но затем тыл армии начал разваливаться. На востоке восстали недавно покорённые области; одновременно взрывоопасная ситуация возникла среди еврейских общин на западе. Хорбери принимает хронологическую схему Евсевия, согласно которой в 115 году столкновения начались как stasis, межобщинная борьба, а в 116 году переросли в polemos — настоящую войну. Такое различение принципиально: война не появляется из ничего и не обязательно с самого начала имеет единый организованный центр.

Особенно трудно реконструировать отношения между различными театрами конфликта. В Киренаике Дион называет лидера Андрея; Евсевий говорит о Лукуасе, возглавлявшем киренаических евреев в Египте; на Кипре действует Артемион. Античные авторы приводят фантастически огромные цифры убитых и чрезвычайно жестокие рассказы о насилии. Хорбери не принимает подобные цифры буквально и внимательно помещает рассказы о зверствах внутрь литературных конвенций античной историографии. Но и полностью отвергать масштаб насилия он не позволяет: эпиграфические свидетельства восстановления городов и храмов подтверждают серьёзность разрушений. В Киренаике восстание затрагивает не только города, но и сельскую местность; в Египте война охватывает дельту и долину Нила; на Кипре последствия оказываются настолько тяжёлыми, что традиция знает о последующем запрете евреям высаживаться на острове.

Египетский материал особенно показателен методологически. Папирусы фиксируют не риторическое изображение войны, а то, как она вторгается в повседневность: административные обязанности, переписку семей, мобилизацию и страх. Восставшие сталкиваются не только с римскими войсками, но и с греческим и египетским населением. Поэтому Хорбери сопротивляется классификации конфликта просто как «еврейского восстания против Рима». Это одновременно война с имперской властью и жестокий межобщинный конфликт, накопившийся из напряжений, существовавших в Александрии и Египте значительно раньше. Римская власть оказывается стороной конфликта именно потому, что она должна восстановить имперский порядок и в конечном счёте делает это оружием.

Параллельно развивается восточная линия. Еврейские сообщества Месопотамии оказываются внутри восстания областей, недавно захваченных Траяном. Луций Квиет проводит чрезвычайно суровые операции, после чего становится наместником Иудеи. Хорбери рассматривает и загадочную «войну Квиета», о которой вспоминает Мишна. Он не считает доказанным крупномасштабное восстание в Иудее, сопоставимое с событиями Египта или Кирены, но совокупность раввинских свидетельств, повышение статуса самой провинции, движение войск и назначение Квиета делают беспорядки в Иудее весьма вероятными. Важный вывод здесь состоит в том, что географическое деление на «диаспорную войну Траяна» и «иудейскую войну Адриана» оказывается слишком жёстким. Диаспора, Сирия, Месопотамия и Иудея были соединены людьми, текстами, торговыми и семейными связями и общей памятью о Сионе.

Из этих наблюдений вырастает одна из наиболее интересных гипотез книги — о религиозно-политическом горизонте восстания при Траяне. Хорбери не утверждает, что обнаружил единую мессианскую организацию, руководившую одновременно Киреной, Александрией, Кипром и Месопотамией. Доказательств для такого вывода нет. Но он считает столь же недостаточным объяснять восставших иррациональным фанатизмом. Координация между киренаическими и египетскими силами реальна; контакты с другими общинами вполне вероятны; момент Парфянской войны объективно создавал редкую возможность поколебать римскую власть. Поэтому действия повстанцев могли быть стратегически рискованными, но не бессмысленными.

На этом фоне особенно важен мессианский язык. Пророчества о собирании рассеянного Израиля, новое прочтение исхода и юбилейного освобождения, Пятая Сивиллина книга и память о разрушенном Иерусалиме создавали символический мир, в котором успех восстания мог восприниматься как начало искупления. Хорбери осторожно предполагает, что одной из долгосрочных целей могла стать Иудея и восстановление города и святилища. Доказать наличие такой официальной программы нельзя, но эта реконструкция объясняет, почему восстание диаспоры следует помещать между 66–70 и 132–135 годами не только хронологически, но и концептуально.

Пятая глава, составляющая почти треть книги, посвящена правлению Адриана, войне Бар-Кохбы и её последствиям при Антонине Пии. Хорбери начинает с восточного путешествия Адриана 128–131 годов и основания Элии Капитолины на месте Иерусалима. Именно здесь он вступает в один из главных споров историографии: было ли основание римской колонии причиной восстания или следствием его подавления? Автор внимательно сопоставляет Диона, Евсевия, Мишну, христианские предания, монеты, дорожные надписи и археологические свидетельства. Его итог достаточно определён: «Таким образом, объявление об основании Элии, по всей видимости, имеет все основания считаться непосредственным поводом для восстания». Но эта формула существенно тоньше представления о внезапной реакции на языческий город. Обида существовала с 70 года; решающим оказалось то, что проект Адриана лишал её ожидавшегося решения — восстановления Иерусалима и Храма.

Именно проблема Храма позволяет Хорбери связать политический кризис с эсхатологией. К 130-м годам приближалась семидесятилетняя годовщина разрушения 70 года. Библейская память о семидесяти годах первого запустения и последующем восстановлении при Кире делала подобную хронологию потенциально значимой. Псалмы, Бен-Сира, Восемнадцать благословений и апокалиптическая литература сохраняли надежду на возвращение священного города, Храма и Давидова правления. Если вместо восстановленного Иерусалима должен был возникнуть римский город с языческими культами, политическое решение Адриана становилось богословски нагруженным событием.

Значительно осторожнее автор относится к знаменитому утверждению, что непосредственной причиной войны был запрет Адриана на обрезание. «История Августов» действительно сообщает подобное объяснение, однако законодательные и раввинские свидетельства неоднозначны. Хорбери считает вполне возможным, что суровый запрет на обрезание сформировался во время подавления восстания, а позднейшая традиция ретроспективно превратила следствие в причину. Рескрипт Антонина Пия, вновь разрешивший евреям обрезывать собственных сыновей, лучше свидетельствует о смягчении послевоенного режима, чем о несомненном существовании довоенного тотального запрета. Это хороший пример исследовательского стиля книги: там, где источники не позволяют выбрать однозначный ответ, Хорбери не маскирует неопределённость.

Подготовка восстания реконструируется прежде всего по Кассию Диону и археологии. Повстанцы заранее накапливали оружие и создавали сети укреплений и подземных помещений. Открытые археологами системы убежищ в Иудее сделали знаменитое сообщение Диона значительно более достоверным, чем оно казалось ранним исследователям. Военная модель отличалась от стратегии 66–70 годов: вместо того чтобы сразу концентрироваться вокруг Иерусалима, сопротивление опиралось на сельскую местность, укреплённые пункты, пещеры и подземные коммуникации. Такая организация позволила восставшим нанести римлянам серьёзные потери и на некоторое время установить фактическую власть над значительной территорией.

Именно это государство Хорбери сознательно называет «израильским царством». Такой термин основан не на романтической реконструкции, а на документах самих восставших. Их сделки датируются годами «искупления Израиля» или «свободы Израиля»; Симеон бар Косиба именуется «князем Израиля»; собственная монета перечеканивает римские деньги и заявляет альтернативный политический порядок. Письма показывают администрацию, способную распоряжаться землёй, контролировать чиновников, требовать поставок и организовывать религиозные нужды. Географическое ядро власти находилось в Иудее к югу от Иерусалима — в районе Вифлеема, Иродиума, Текоа, Хеврона, Энгадди и в конечном счёте Бетара.

Очень важно, что повстанческая государственность не была отделена от закона Моисея. Документы отражают заботу о земельных обязательствах, десятинах и календарных нормах; знаменитые письма о доставке лулавов и этрогов демонстрируют административную организацию праздника Суккот. Одновременно раввинская память сохраняет представление об усиленном религиозном рвении, включая повторное обрезание тех, кто пытался скрыть прежнее обрезание посредством эписпазма. Хорбери избегает карикатурного образа теократической диктатуры, но и не секуляризирует государство Бар-Кохбы. Его вывод здесь принципиален: «В любом случае, в рамках этой этики политика и религия в их современном понимании были неразделимы».

Отсюда автор подходит к наиболее обсуждаемому вопросу — был ли Бар-Кохба мессианской фигурой. Современные восстанию документы называют его Симеоном бар Косибой и «князем Израиля», но прямо не именуют Мессией. Христианские авторы также не дают столь недвусмысленного титула, несмотря на интерес к ложным мессиям. Раввинская традиция, напротив, связывает его с рабби Акибой и пророчеством Числ. 24:17 о звезде, восходящей от Иакова. После поражения имя Бар-Кохба — «сын звезды» — переосмысливается как Бар-Козиба, «сын лжи». Хорбери не считает возможным просто выбрать между поздней идеализацией и поздней дискредитацией. Он предлагает более исторически осторожный вывод: всё движение было насыщено мессианскими ассоциациями, даже если невозможно доказать наличие формального провозглашения Симеона Мессией в современном источнике.

Само устройство государства усиливало такие ассоциации. Возможное сочетание «князя» и священника напоминало библейские и кумранские модели двойного руководства; монетные изображения и надписи связывали свободу с Иерусалимом и святилищем; поведение Симеона могло восприниматься через память о Давиде, Маккавеях и древних ревностных правителях. Раввинские рассказы одновременно сохраняют впечатление его жёсткости и авторитарности. В поздней памяти именно ошибочное суждение Бар-Кохбы против Елеазара из Модина становится знаком его падения. Таким образом, Хорбери не превращает мессианизм в единственную причину восстания, но возвращает ему гораздо большее место, чем в реконструкциях, где Бар-Кохба выступает исключительно прагматичным национальным военным лидером.

Римское подавление восстания показывает его реальный масштаб. Адриану пришлось привлечь одного из наиболее опытных полководцев империи, Секста Юлия Севера, переведённого из Британии, а также силы нескольких провинций и легионов. Наборы и перемещения войск, эпиграфические свидетельства награждения офицеров и позднейшее молчание императора о благополучии армии позволяют Хорбери говорить о серьёзных римских потерях. Стратегия Юлия Севера состояла не столько в решающем генеральном сражении, сколько в систематическом уничтожении изолированных очагов сопротивления, перерезании коммуникаций и истощении повстанцев. Это была война на уничтожение инфраструктуры сопротивления.

Финалом становится падение Бетара. Позднейшая раввинская память насытила событие легендарными подробностями и гиперболическими цифрами, но историческое ядро катастрофы не вызывает сомнений. После поражения огромное число жителей погибло, было обращено в рабство или стало беженцами; земли перераспределялись, а римское военное присутствие усилилось. Элия Капитолина стала реальностью, а евреям был закрыт доступ в город или его ближайшую область. Провинциальное название Сирия Палестина постепенно заменило Иудею в официальном употреблении. При этом Хорбери осторожен и здесь: он не сводит переименование исключительно к сознательной попытке стереть еврейскую идентичность, хотя в общем контексте послевоенной политики оно несомненно приобретало символическое значение.

Особенно значим анализ преследований и мученичества. Традиции о рабби Акибе и других погибших мудрецах не могут читаться как точный журнал адриановских репрессий, но они сохраняют историческую память о ситуации, когда соблюдение Торы становилось формой сопротивления. В дальнейшем мученическая традиция становится одним из важнейших способов религиозного осмысления поражения. Война проиграна, государство Бар-Кохбы уничтожено, но верность Закону получает смысл, который не зависит от политической победы. Хорбери показывает, что именно здесь происходит один из наиболее значительных переходов от вооружённого сопротивления к иной форме устойчивости, хотя он не утверждает, будто этот переход совершился мгновенно и окончательно.

Правление Антонина Пия рассматривается поэтому не просто как послесловие. Жёсткий режим после 135 года постепенно смягчается, наиболее явным свидетельством чего становится разрешение евреям обрезывать собственных сыновей. Вооружённое сопротивление и антиримская надежда не исчезают полностью, но формируется новая система отношений с империей. В Галилее укрепляются раввинские центры; сеть еврейских общин продолжает существовать; постепенно возникает признанное римской властью руководство, которое позднее будет связано с патриархатом. Для Хорбери это ещё один аргумент против модели полного исторического обрыва после Бар-Кохбы.

Заключительные страницы книги возвращаются к вопросу о преемственности. После 135 года Храм не восстановлен, Иерусалим превращён в Элию, население Иудеи тяжело пострадало, а перспектива политического освобождения оказалась отдалённой. Но из этого не следует исчезновение иудаизма или его радикальное превращение в совершенно новую религию. Закон, синагога, молитва, календарь, изучение Торы, связи между Палестиной и Вавилонией и память о земле создавали устойчивость. При этом Хорбери предостерегает от чрезмерно лёгкого тезиса о том, что после 70 года Храм якобы уже перестал иметь большое значение. Его отсутствие продолжали оплакивать поколения, а молитва о его восстановлении оставалась структурным элементом еврейской религиозности. Возможность жить без Храма не тождественна безразличию к Храму.

Равным образом автор корректирует традиционные представления о влиянии войн на христианство. Бар-Кохба действительно мог преследовать христиан, отказавшихся признать его власть, и Иустин Мученик использует поражение иудеев в христианской полемике. Но война 132–135 годов сама по себе не создаёт внезапную границу между «иудаизмом» и «христианством». Размежевание было уже начавшимся, многоуровневым процессом. Более того, христианство II века оставалось глубоко зависимым от еврейской Библии, еврейской экзегетической культуры и самой структуры библейской надежды. Даже после разрушения Храма и двух новых войн церковь продолжала обращаться к еврейскому тексту Писания и к еврейским переводчикам. Маркионова попытка отделить христианство от Ветхого Завета в конечном счёте не победила.

Именно поэтому итог Хорбери существенно сложнее традиционной картины, согласно которой поражение восстаний приводит к упадку иудеев и торжеству христианства внутри Римской империи. В исторической реальности обе традиции продолжали развиваться в тесном соприкосновении, споря за библейское наследие и одновременно используя многие общие символические структуры. Даже милленаризм Иустина, Иринея и Тертуллиана показывает продолжение того же мира пророческих ожиданий, который питал часть еврейских надежд на восстановление Израиля.

Сильнейшей стороной монографии является соединение событий 115–117 и 132–135 годов. Это не означает, что Хорбери доказывает существование непрерывной единой революционной организации от Кирены до Бетара. Напротив, он постоянно подчёркивает локальные различия. Но рассмотрение двух войн в одном исследовании выявляет преемственность языка свободы и искупления, связей Иудеи с диаспорой, мессианской экзегезы и римских механизмов подавления. Благодаря этому восстание Бар-Кохбы перестаёт выглядеть необъяснимой вспышкой через шесть десятилетий после 70 года, а война при Траяне — случайной резнёй, не имеющей отношения к истории Иудеи.

Не менее существенно источниковедческое мастерство книги. Хорбери умеет удерживать одновременно литературный, документальный и археологический уровни. Кассий Дион не становится безусловным арбитром только потому, что он ближе к событиям, а поздний мидраш не отбрасывается только потому, что позднее записан. Монеты не превращаются в прямое изложение идеологии, но их язык сопоставляется с молитвой и библейской экзегезой. Подземные системы Иудеи используются для проверки Диона, а папирусы — для проверки литературных представлений о войне в Египте. Подобный метод особенно ценен для периода, где любой единственный корпус создаёт сильно искажённую перспективу.

Третье важное достоинство — серьёзное отношение к религии как историческому фактору. Хорбери не редуцирует мессианизм к иррациональному фанатизму и не превращает его в декоративную идеологию, наложенную на экономическую или национальную борьбу. Надежда на собирание Израиля, освобождение, Давидово царство и восстановление святилища могла формировать само понимание политической ситуации. Одновременно эта же традиция могла поддерживать терпение и лояльность: если языческим империям отпущено Богом определённое время, повиновение до наступления срока избавления также могло быть религиозно оправданным. Поэтому одинаковые Писания не производили автоматически одинаковое политическое действие.

Критические ограничения книги в значительной степени вытекают из её достоинств. Во-первых, реконструкция чрезвычайно плотна. Хорбери регулярно движется между античными авторами, папирусами, поздними раввинскими преданиями, нумизматикой, современной историографией и библейскими параллелями. Для специалиста такая насыщенность ценна; для читателя без подготовки она затрудняет различение того, что подтверждено непосредственно, что вероятно и что является более смелой гипотезой. Особенно это ощущается в главах о мессианском фоне восстания при Траяне: наличие общего языка искупления доказано значительно лучше, чем существование конкретной программы возвращения западных повстанцев в Иудею.

Во-вторых, соединение двух войн, хотя и чрезвычайно продуктивно, иногда создаёт опасность чрезмерной преемственности. Сходство лозунгов, общая память о Сионе и реальные связи диаспоры с Иудеей ещё не доказывают организационной или идеологической непрерывности между восставшими Кирены в 115 году и администрацией Бар-Кохбы в 132 году. Хорбери в целом осознаёт эту границу, но сама композиция исследования естественно побуждает читателя видеть две войны как этапы единого движения сильнее, чем позволяют прямые источники.

В-третьих, понятия «нация», «национальная надежда», «израильское царство» и тем более сопоставления имперских представлений римлян и евреев требуют исторической дисциплины. Автор обосновывает их гораздо тщательнее, чем это делается в популярной литературе, и прямо обсуждает спор о применимости национализма к древности. Тем не менее современный читатель должен помнить, что коллективная идентичность, этнос, священная земля, царство и современная национальная государственность — не идентичные категории. Наиболее убедителен Хорбери там, где использует язык самих источников — Израиль, князь, свобода, искупление, Иерусалим, — а не там, где эти данные переводятся в современные политологические термины.

Отдельную границу создаёт датировка исследования. Рукопись была завершена в 2012 году, а книга впервые вышла в 2014-м, поэтому последующие археологические находки и более новая дискуссия о масштабах восстания Бар-Кохбы, римском военном присутствии, Элии Капитолине и системах подземных убежищ в неё естественно не вошли. Это не обесценивает труд, поскольку большая часть его силы заключена именно в методе работы с источниками, но для специального современного исследования книгу желательно читать вместе с публикациями последнего десятилетия.

Заключительный смысл монографии лучше всего выражает её отказ от языка окончательного исчезновения. Поражения при Траяне и Адриане действительно изменили географию еврейского мира, лишили надежду на скорое восстановление Храма её непосредственной политической опоры и способствовали перемещению центров религиозной жизни. Но они не уничтожили традицию, из которой сами восстания выросли. Именно поэтому Хорбери может одновременно говорить о завершении эпохи и о преемственности. В самом конце книги эта проблема получает почти предельное выражение через раввинскую легенду о Моисее и мученической смерти рабби Акибы: перед страданием праведника рациональная теодицея оказывается недостаточной. Историк способен реконструировать причины войн, действия армий и развитие институтов, но память сообщества задаёт ещё один вопрос — о смысле катастрофы.

Для специалистов по иудаике книга представляет собой фундаментальное исследование периода между Иосифом Флавием и становлением классической раввинской литературы. Для историков Римской империи она важна как анализ пределов интеграции провинциальных этнических и религиозных сообществ в универсальную имперскую систему. Библеист получает здесь чрезвычайно ценный контекст для чтения поздних новозаветных и раннехристианских текстов: понятия Израиля, искупления, царства, Иерусалима, Храма, рассеяния и мессианской надежды оказываются не абстрактной богословской лексикой, а языком, который продолжал формировать реальные политические ожидания. Патрологу особенно полезен анализ Иустина и Евсевия, показывающий, как христианская историография присваивала и переосмысляла еврейскую катастрофу.

Для начинающего читателя «Еврейская война при Траяне и Адриане» будет трудной: это не популярная биография Бар-Кохбы и не повествовательная военная история. Но для подготовленного читателя именно сложность составляет её главную ценность. Хорбери показывает, насколько опасно превращать восстания в удобную нравственную притчу — о безумных фанатиках, о героических национальных освободителях, о злой империи или о предопределённом Божьем наказании. Каждая из таких моделей схватывает отдельную сторону материала и одновременно упрощает его.

В результате возникает история общества, которое после катастрофы 70 года одновременно приспосабливается к Риму и продолжает мечтать об освобождении; общества, чьи молитвы способны оправдывать терпение и вдохновлять восстание; диаспоры, которая остаётся политически и духовно связанной с Иудеей; раввинского движения, которое не следует изображать ни единственным руководителем народа, ни незначительной сектой; христианства, которое всё заметнее дистанцируется от иудеев и одновременно остаётся глубоко зависимым от их Писаний и способов истолкования. Поэтому наиболее содержательный вывод книги действительно лежит не в выборе между «разрывом» и «преемственностью», а в их одновременности. Два восстания уничтожили многие прежние политические возможности, но не уничтожили коллективную жизнь, которая их породила. Именно в этом смысле заключительная формула Хорбери оказывается точной: история этих войн — это история завершения одной эпохи, которая одновременно остаётся частью истории возникновения тех форм иудаизма и христианства, которые определили дальнейшее развитие поздней античности.