Небольшая книга Иоахима Иеремиаса «Молитва Господня в свете новейших исследований», теперь доступная русскому читателю в переводе Богословского клуба «Эсхатос», принадлежит к тем редким сочинениям, в которых крупный учёный на нескольких десятках страниц подводит итог многолетней исследовательской работы и одновременно обращается к сердцу молящегося христианина. Иеремиас (1900–1979), с 1935 года профессор новозаветной науки в Гёттингене, был одним из самых влиятельных исследователей Евангелий в XX веке. Его труды о притчах Иисуса, о евхаристических словах, об Иерусалиме во времена Иисуса, о неканонических изречениях Господа и его «Богословие Нового Завета» на десятилетия определили направление исследований исторического Иисуса, а особый интерес к арамейской основе евангельского предания и к иудейскому фону Нового Завета сделал его голос неповторимым в немецкой библеистике, во многом находившейся тогда под влиянием скептической школы Бультмана. Очерк о молитве Господней прошёл долгий путь: сначала это была лекция, прочитанная в Кембридже в мае 1957 года, затем статья в The Expository Times (1960), затем расширенная немецкая брошюра в серии «Calwer Hefte» (1962) и, наконец, американское издание 1964 года в серии Facet Books, подготовленное Джоном Ройманом из Лютеранской богословской семинарии в Филадельфии. Русский перевод сделан с этого американского издания и сохраняет как введение Роймана, так и его редакторские примечания, что придаёт книге дополнительную ценность.
Богословский вызов, который стоит за этим трудом, сформулирован уже во введении Роймана с замечательной точностью: молитва Господня вызывает неизменный интерес, «потому что мы знаем её так мало и потому что знаем её так хорошо». Привычность становится препятствием к пониманию: молитву произносят на богослужениях и собраниях, закрывают ею заседания, повторяют машинально, и потому её содержание перестаёт тревожить и пробуждать. Одновременно она отделена от современного человека двадцатью веками: она говорит об «Отце на небесах» людям космического века, о Царстве — обществу, видящему лишь материальный мир, о хлебе насущном — обществу изобилия. Отсюда двойная задача, которую ставит перед собой Иеремиас: с помощью строгих методов новозаветной науки выяснить, какой смысл Сам Иисус вкладывал в слова молитвы, и тем самым помочь современным христианам молиться ею так, как молились первые ученики. Ройман честно признаёт и опасение, которое многие верующие испытывают перед «новейшими исследованиями»: не урежет ли наука привычную молитву и не поколеблет ли заветные представления? Ответ книги в том, что подлинное историко-критическое исследование способно не разрушить, а обновить благоговение, вернуть молитве ту свежесть и тот трепет, с которыми к ней приступала древняя церковь.
Метод автора отличается редкой многосторонностью, и Ройман подробно описывает его во введении. Иеремиас привлекает текстологию, сравнивая тысячи рукописей и опираясь на новые находки вроде папируса Бодмера XIV (P75), содержащего Лукину форму молитвы; лексикологию, которая особенно важна для загадочного слова epiousios, не встречающегося больше нигде в греческой литературе; литургику и патристику, позволяющие увидеть, как и когда древние христиане молились этой молитвой; анализ источников и критику форм, объясняющие различие двух евангельских версий; наконец, реконструкцию арамейского подлинника и сопоставление с иудейскими молитвами, прежде всего с Кадишем. Ройман остроумно замечает, что сама мысль о «церковной редакции» молитвы Господней оказывается гораздо более библейской, чем принято думать, ведь, как покажет Иеремиас, уже Матфеев вариант был плодом молитвенной жизни первоначальной церкви. Введение содержит также полезный обзор литературы вопроса — от Чейза и Мэнсона до Ломайера, Шюрмана и Гулдера — и честно отмечает места, где выводы Иеремиаса оспариваются, например в вопросе о значении «хлеба насущного».
Первая глава посвящена месту молитвы Господней в древней церкви и открывается неожиданным историческим наблюдением. Самое раннее свидетельство о регулярном литургическом употреблении молитвы — последнее, двадцать четвёртое Огласительное поучение Кирилла Иерусалимского, произнесённое в храме Гроба Господня около 350 года перед новокрещёными. Молитву Господню разъясняли не оглашенным, а только тем, кто уже принял крещение; её заучивали наизусть, впервые произносили вместе со всеми на первом Причастии и с тех пор молились ею ежедневно как знаком принадлежности к христианам. Поэтому её называли «молитвой верных». Иеремиас прослеживает эту связь с крещением и в более ранних источниках: в разночтении к Лк. 11:2, известном по Маркиону, где вместо первого прошения стоит «Да придёт Дух Твой Святой на нас и да очистит нас», он видит древнюю крещальную молитву, а в Маркионовом «Хлеб Твой» — намёк на Вечерю Господню. Самое же убедительное доказательство он находит в построении Дидахе: молитва Господня помещена там после наставления о двух путях и о крещении, рядом с наставлениями о посте и Вечере, то есть среди того, что касается уже крещёных. Отсюда вывод, к которому, по словам автора, особенно ясно пришёл Т. У. Мэнсон: в древнейшие времена молитва Господня не была общим достоянием всех людей, а принадлежала к священнейшим сокровищам церкви и не открывалась внешним. Об этом благоговении свидетельствуют вводные формулы литургий: «И удостой нас, Владыка, с дерзновением, неосужденно сметь призывать Тебя, Небесного Бога Отца» в литургии Иоанна Златоуста и audemus dicere, «дерзаем сказать», в римской мессе. Глава завершается призывом, который задаёт тон всей книге: «Это благоговейное трепетное отношение к Молитве Господней было в древней церкви живой действительностью, которую мы сегодня, к сожалению, по большей части утратили». Ройман во введении проводит отсюда смелую параллель с современностью: если бы автор Дидахе увидел, как молитву Господню произносят в смешанных собраниях христиан и нехристиан или как удобную формулу для закрытия любого собрания, разве не был бы он потрясён?
Вторая глава обращается к предварительному, но необходимому вопросу о древнейшем тексте. Иеремиас напоминает, что молитва дошла в двух формах — более длинной у Матфея (6:9–13), которую с незначительными разночтениями приводит и Дидахе, и более краткой у Луки (11:2–4), содержащей по древнейшим рукописям лишь пять прошений. Чтобы объяснить существование двух форм уже около 75 года, автор анализирует контекст, в котором молитва стоит у каждого евангелиста. У Матфея она входит в составленное из слов Иисуса наставление о молитве (6:5–15), направленное против показного благочестия и «многословия»; это наставление обращено к людям, которые научились молиться ещё в детстве, но чья молитва рискует превратиться в рутину, то есть к иудеохристианам. У Луки она открывает наставление совсем иного рода (11:1–13): образ молящегося Господа, притча о друге, пришедшем в полночь, призыв «просите, и дано будет вам» и образ отца, дающего детям благие дары; это наставление обращено к людям, которых нужно впервые научить молиться и в которых нужно пробудить смелость, то есть к христианам из язычников. Вывод Иеремиаса принципиален: расхождения нельзя возводить к произволу евангелистов, ведь «ни один автор не осмелился бы по собственному почину так изменить молитву»; перед нами литургические редакции двух церквей, и каждый евангелист передаёт молитву так, как ею молились в его общине.
Решая вопрос о первоначальной форме, автор применяет известный закон литургического предания: если более краткая версия целиком содержится в более длинной, первоначальной следует считать краткую, ведь священные тексты в ранний период расширялись и обогащались, но не сокращались. Это подтверждается тремя наблюдениями: все три Матфеевых расширения (в обращении, в конце «Ты»-прошений и в конце «мы»-прошений) стоят в конце разделов, где литургическим текстам свойственны звучные дополнения; у Матфея последовательнее проведён параллелизм — трём «Ты»-прошениям соответствуют три «мы»-прошения; наконец, краткое обращение «Отче», за которым стоит арамейское авва, вновь появляется в молитвах первых христиан (Рим. 8:15; Гал. 4:6). Однако в самих формулировках общих строк Иеремиас отдаёт предпочтение Матфею. Противопоставление «сегодня — на завтра» в прошении о хлебе у Луки сглажено обобщающим «на каждый день»; Матфеевы «долги» буквально передают арамейское hobha, означавшее и денежный долг, и грех, тогда как Лука заменяет его привычным греческим «грехи», но выдаёт первоначальный текст словами «всякому должнику нашему»; прошедшее время «как и мы простили» у Матфея — это семитский перфект со значением настоящего, и потому правильный смысл — «как и мы сейчас прощаем». Итог главы сформулирован чётко: Лукина версия сохранила древнейшую форму по объёму, а Матфеев текст ближе к первоначальному по формулировкам. Глава завершается обратным переводом молитвы на арамейский, где даже читатель, не знающий семитских языков, может услышать параллелизм, двудольный ритм и рифму литургического языка.
Третья, центральная глава раскрывает смысл молитвы. Иеремиас начинает с просьбы безымянного ученика: «Господи! научи нас молиться, как и Иоанн научил учеников своих» (Лк. 11:1). Поскольку религиозные группы того времени — фарисеи, ессеи, ученики Иоанна — отличались своими молитвенными обычаями, просьба показывает, что ученики осознавали себя общиной эпохи спасения и хотели молитвы, которая выражала бы их главное устремление. Именно поэтому, пишет автор, «Молитва Господня — самое ясное и, несмотря на свою сжатость, самое богатое из имеющихся у нас кратких изложений проповеди Иисуса». Реконструированная древнейшая форма состоит из обращения, двух параллельных «Ты»-прошений, двух параллельных «мы»-прошений, образующих антитезу, и заключительной просьбы; даже такая мелочь, что «Ты»-прошения стоят без союза, а «мы»-прошения соединены союзом «и», получает объяснение.
Разбор обращения «авва» — самые знаменитые страницы книги, и неслучайно Ройман называет этот акцент «краеугольным камнем» понимания вести Иисуса в позднем творчестве Иеремиаса. Автор прослеживает историю призывания Бога как отца от шумерских гимнов, где «отец» уже означает милосердного и милостивого владыку, через Ветхий Завет, где Бог назван Отцом лишь четырнадцать раз, но всегда в связи с избранием и избавлением Израиля, к пророкам, у которых отцовство Бога раскрывается как неодолимое прощающее милосердие (Иер. 31:20). И всё же в проповеди Иисуса он видит «нечто совершенно новое» — слово авва. Исследовав со своими ассистентами обширную молитвенную литературу позднего иудаизма, Иеремиас утверждает, что нигде в ней такое обращение к Богу не встречается. Авва было домашним, семейным обращением ребёнка к отцу, которым, впрочем, пользовались и взрослые дети. «Ни один иудей не осмелился бы обратиться так к Богу. Иисус делал это всегда — во всех Своих молитвах, дошедших до нас, за одним-единственным исключением», а именно за возгласом с креста, где Он цитирует Пс. 21:2. Для Иеремиаса это не психологическая подробность, а выражение тайны миссии Иисуса (Мф. 11:27): авва — это ipsissima vox Иисуса, Его подлинный голос, в котором «in nuce» заключены Его весть и Его притязание. Но поразительнее всего то, что в молитве Господней Иисус уполномочивает учеников повторять за Ним это слово, давая им долю в Своём сыновстве; отсюда и Его слова о том, что лишь ставшие как дети войдут в Царство.
Два «Ты»-прошения — «да святится имя Твоё, да приидет Царствие Твоё» — Иеремиас сопоставляет с Кадишем, древней арамейской молитвой, завершавшей синагогальное богослужение и знакомой Иисусу с детства. Сходство объясняет и отсутствие соединительного союза, и эсхатологический смысл прошений: они молят об окончательном откровении Божьего Царства, когда люди воздадут Богу честь, освящая Его имя, как в Откр. 4:8 и 11:17. По содержанию они созвучны молитве «Маранафа» и «Гряди, Господи Иисусе!», это «вопль из глубины бедствия» учеников, по видимости ставших добычей зла, и одновременно выражение абсолютной уверенности в Божьем обетовании. Однако автор тонко показывает и решающее различие: «В Кадише молится община, которая стоит во тьме нынешнего века и просит о завершении. В Молитве Господней, хотя и звучат сходные слова, молится община, которая знает, что поворот уже наступил, потому что Бог уже начал Своё спасительное дело». Именно поэтому, если «Ты»-прошения напоминают Кадиш, подлинное сердце молитвы Иеремиас видит в двух «мы»-прошениях, которые составляют то новое, что добавил Иисус.
Толкование прошения о хлебе — самая смелая часть книги. Признавая, что значение слова epiousios не установлено окончательно, Иеремиас опирается на сообщение Иеронима о том, что в арамейском Евангелии назареев стояло mahar, «завтра». По его рассуждению, переводчик Евангелия от Матфея на арамейский не стал бы переводить молитву, а записал её так, как сам изо дня в день произносил, а значит, сохранил непрерывную арамейскую традицию со времён Иисуса. Поскольку в позднем иудаизме «завтра» означало и великое Завтра завершения, а древние переводы на Востоке и Западе часто понимали прошение как просьбу о «хлебе жизни» и «небесной манне», автор приходит к эсхатологическому толкованию: ученики просят о хлебе эпохи спасения. Он предвидит разочарование читателя, которому важно, чтобы хотя бы одно прошение вело в повседневность, и отвечает, что здесь нет никакого платонического «одухотворения»: для Иисуса земной хлеб и хлеб жизни не противоположны, ведь в сфере Царства всё земное освящено, и хлеб, преломляемый Им с мытарями, на Тайной вечере и на трапезах первоначальной церкви, был одновременно обычной пищей и предвкушением мессианской трапезы. «Можно прямо сказать: это прошение о хлебе жизни есть мольба об освящении повседневной жизни». Всё ударение падает на слово «сегодня»: в мире голода и богооставленности ученики дерзают уже сейчас «низвести молитвой» славу завершения в свою бедную жизнь.
Та же логика определяет толкование прошения о прощении. Оно обращено к последнему суду, но ученики просят о прощении уже сегодня, ведь эпоха Мессии — это эпоха прощения, и прощение — её единственный великий дар. Второе полустишие — единственное место в молитве, где говорится о действии человека, — показывает, насколько важна была для Иисуса готовность прощать: «как» здесь означает не сравнение, а причинную связь, и молящийся напоминает себе, что просьба о Божьем прощении лжива, если он сам не готов прощать (Мк. 11:25; Мф. 5:23–24). Эта готовность — «как бы рука, которую ученики Иисуса протягивают к Божьему прощению». Только теперь, заключает автор, становится ясна связь между двумя парами прошений: «Ты»-прошения молят об откровении славы Божьей, а «мы»-прошения дерзают низвести это завершение в настоящее.
Заключительное прошение выделяется и формой (одна строка, единственная отрицательная формулировка), и содержанием. Иеремиас подробно объясняет, что греческое peirasmos и арамейское nisyon в Новом Завете почти всегда означают не совращение ко греху, а испытание веры, и что заключительное прошение имеет в виду не повседневные искушения, а последнее, самое тяжкое испытание, связанное с явлением антихриста, гонениями и обольщением лжепророками. Его вывод краток: «Последнее испытание — это отступничество!» Глагол «не введи» он толкует на фоне древней иудейской вечерней молитвы как каузатив с оттенком дозволения: «не дай нам пасть», «не допусти, чтобы мы попали во власть». Внеканоническое изречение «Никто не может получить Царство Небесное, не пройдя через испытание» подтверждает, что речь идёт о сохранении не от испытания, а в испытании. Внезапность и резкость этого прошения автор понимает как проявление трезвости Иисуса, предостерегающего учеников от ложной восторженности: после смелого «низведения» даров завершения молитва возвращает их к реальности их находящегося под угрозой существования. Славословие, отсутствующее у Луки и в древнейших рукописях Матфея, впервые появляется в Дидахе; но Иеремиас подчёркивает, что палестинская молитва никогда не заканчивалась словами «в испытании», и молящиеся завершали её свободно сформулированной хвалебной «печатью», которая позднее получила постоянную форму.
Итог книги автор выражает формулой sich realisierende Eschatologie, «осуществляющаяся эсхатология», которую он противопоставляет «осуществлённой эсхатологии» Ч. Г. Додда: решающее событие уже произошло в Иисусе Христе, но полное завершение — в будущем. Пространное примечание Роймана о трудностях перевода этой формулы на английский (от «эсхатологии в процессе осуществления» до «начавшейся» и «пролептической» эсхатологии) само по себе представляет ценный экскурс в историю новозаветного богословия. Завершает книгу неканоническое изречение, сохранённое Климентом Александрийским: «Просите великого, и Бог приложит вам малое». Наши молитвы, говорит Иеремиас, вращаются вокруг собственного маленького «я», а Господь учит просить о славе Божьей, о Его Царстве, о хлебе жизни и о бесконечном милосердии — не запрещая приносить Отцу и малые нужды. «Молитва Господня учит нас просить великого» — этими словами заканчивается очерк, и трудно представить более точное резюме всей книги.
Наибольшую пользу эта книга принесёт пасторам и проповедникам, готовящим серию проповедей о молитве Господней или о молитве вообще: на нескольких десятках страниц они найдут сжатое, но фундированное изложение текстологических, лингвистических и исторических данных, которые обычно рассеяны по толстым комментариям, и вместе с тем — богословский и пастырский ключ к каждому прошению. Студентам богословских учебных заведений она послужит превосходным введением в методы новозаветной науки на примере одного короткого текста: здесь в миниатюре показаны текстология, критика форм, литургическое и арамейское измерения, работа с патристическими и иудейскими источниками. Преподаватели гомилетики и литургики найдут в первой главе материал для размышлений о месте молитвы Господней в богослужении, а церковные служители — повод пересмотреть привычку произносить её механически. Наконец, всякий вдумчивый христианин, желающий глубже понять молитву, которой научил Иисус, прочтёт книгу с пользой: она написана ясно, и даже технические места доступны читателю без специальной подготовки.
Для русскоязычного читателя книга важна ещё и тем, что она дополняет уже известные по-русски труды Иеремиаса, прежде всего его «Богословие Нового Завета», где темы авва, «осуществляющейся эсхатологии» и ipsissima vox Иисуса изложены систематически. Здесь же они показаны в действии, на материале одного текста, который каждый читатель знает наизусть. Это делает очерк удобным первым знакомством с мыслью автора и одновременно образцом того, как научная экзегеза может служить молитвенной жизни церкви. Особенно ценно это для евангельских общин, где отношение к молитве Господней нередко колеблется между двумя крайностями: одни повторяют её привычно и почти машинально, другие избегают её как «заученной» молитвы, противопоставляя ей молитву своими словами. Иеремиас показывает, что обе крайности упускают главное. С одной стороны, уже в новозаветную эпоху молитва Господня была общей молитвой церкви, которой учили новообращённых и которую произносили с благоговением и дерзновением; с другой стороны, она была дана не как магическая формула, а как образец, раскрывающий содержание и направление всякой христианской молитвы, и сама Матфеева форма свидетельствует о живом, творческом употреблении её в первых общинах. Такой взгляд может помочь и проповеднику, и рядовому верующему заново открыть эту молитву — как для личного предстояния Богу, так и для общего богослужения.
Сильные стороны труда очевидны. Прежде всего это редкое сочетание научной строгости и духовной глубины: Иеремиас не отделяет историко-критический анализ от молитвенного благоговения, и каждая техническая подробность у него служит раскрытию смысла. Во-вторых, это впечатляющая широта привлекаемого материала — от шумерских гимнов и Талмуда до Кирилла Иерусалимского и латинской мессы — и умение свести его в стройную, убедительную картину. В-третьих, это сосредоточенность на главном: книга последовательно показывает молитву Господню как краткое изложение всей проповеди Иисуса, в центре которой стоят сыновнее обращение к Богу, напряжение между «уже» и «ещё не» и дерзновенная вера, низводящая дары Царства в повседневную жизнь. В-четвёртых, это пастырская актуальность: призыв вернуть молитве утраченное благоговение и дерзновение звучит сегодня не менее остро, чем в 1960-е годы. Русское издание удобно тем, что приводит обе евангельские формы молитвы по Синодальному переводу перед основным текстом, а реконструированные автором формулировки («Не дай нам пасть в испытании», «Хлеб наш завтрашний дай нам сегодня») позволяют читателю сразу увидеть, в чём они отличаются от привычного текста.
Вместе с тем книга требует и критического прочтения, тем более что со времени её написания прошло более шести десятилетий. Самый известный тезис Иеремиаса — о неповторимости обращения авва — после его смерти подвергся серьёзному пересмотру. Джеймс Барр в статье с выразительным названием «Abba isn’t Daddy» (1988) показал, что слово авва не было специфически детским лепетом и употреблялось взрослыми как обычное, хотя и тёплое, обращение к отцу; впрочем, сам Иеремиас в этом очерке оговаривает, что так обращались к отцам и взрослые дети, и поздние популярные пересказы его мысли («Бог — папочка») огрубляют его позицию. Серьёзнее другое: утверждение, что ни один иудей не обращался к Богу как к Отцу в личной молитве, ослаблено такими текстами, как Сир. 23:1, 4 («Господи, Отче и Владыко жизни моей») и кумранский фрагмент 4Q372, где молящийся говорит «Отец мой и Бог мой»; аргумент «от молчания» огромной литературы, большая часть которой датируется позднее I века, сам по себе не может быть решающим. Это не отменяет главного — что в устах Иисуса обращение к Богу как к Отцу имело особую интенсивность и постоянство и что ранняя церковь бережно сохранила арамейское авва как характерную черту Его молитвы, — но делает категоричные формулировки книги менее убедительными.
Второе возражение касается толкования «хлеба насущного». Эсхатологическое понимание опирается на единственное свидетельство Иеронима о Евангелии назареев, которое, как признаёт сам редактор, является поздним арамейским таргумом Матфея, и на предположение, что его переводчик сохранил живую арамейскую молитвенную традицию. Это изящная, но гипотетическая конструкция, и многие исследователи до сих пор предпочитают толкования «необходимый для существования» или «на наступающий день». Иеремиас прав, что его толкование не отменяет просьбы о повседневном хлебе, но читатель вправе спросить, не ослабляет ли эсхатологический акцент того простого смысла, который, вероятно, первым слышали галилейские бедняки, для которых хлеб на завтрашний день не был само собой разумеющимся. Похожее сужение можно усмотреть и в толковании последнего прошения: сведение peirasmos исключительно к последнему эсхатологическому испытанию богословски сильно, но оставляет в тени повседневное измерение борьбы с искушением, которое Иисус Сам переживал (Лк. 4:13; 22:28) и которое церковь на протяжении веков вполне законно слышала в этом прошении.
Третье замечание касается исторической реконструкции первой главы. Тезис о том, что молитва Господня с I века была «молитвой верных» и не открывалась внешним, опирается главным образом на свидетельство IV века (Кирилл Иерусалимский), на «туннельный период» молчания II века и на композицию Дидахе. Это остроумная и во многом убедительная аргументация, но молчание источников — довод обоюдоострый, а предписание Дидахе молиться трижды в день скорее говорит о повседневной личной практике, чем о строго таинственной дисциплине. Кроме того, сопоставление с Кадишем требует оговорки о датировке: древнейшие формы этой молитвы восстанавливаются по более поздним текстам, и степень их близости к молитве Иисуса остаётся предметом обсуждения. Наконец, читатель-баптист заметит в введении Роймана упоминание об известной работе Иеремиаса в защиту крещения младенцев; к теме книги это прямо не относится, но напоминает о конфессиональном контексте автора, лютеранского богослова.
Следует отметить и ограничения самого издания. Книга переведена с английского перевода немецкого текста, и хотя перевод Роймана был одобрен самим Иеремиасом, читатель имеет дело с двойным переложением. Библиография, при всей её полезности, заканчивается 1960-ми годами и не отражает последующих крупных трудов о молитве Господней, а редакторские примечания Роймана, ценные сами по себе, местами ориентированы на американского читателя 1960-х годов (решение Верховного суда 1963 года, «Лютеранский служебник», рекомендации Федерального совета церквей). Однако эти особенности скорее указывают на историческое место книги, чем умаляют её достоинства: перед нами классический текст, к которому до сих пор обращаются все, кто пишет о молитве Господней.
В целом очерк Иоахима Иеремиаса — это небольшой, но подлинный шедевр новозаветной науки, в котором тщательное исследование служит молитве, а не заменяет её. Даже там, где позднейшие исследования внесли поправки в его выводы, книга остаётся незаменимым проводником к пониманию того, как Иисус учил Своих учеников молиться: с детским доверием к Отцу, с жаждой Его Царства, с дерзновенной верой, просящей даров завершения уже сегодня, и с трезвой мольбой о сохранении в последнем испытании. Русское издание Богословского клуба «Эсхатос» делает доступным один из ключевых текстов XX века о молитве Господней и заслуживает внимания каждого, кто молится словами «Отче наш» и хочет делать это с тем благоговением и дерзновением, с которыми молилась ими древняя церковь.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!