Алфеев - Иларион - Православие - 2 тома

Двухтомный труд митрополита Илариона (Алфеева) «Православие» возник в исторической ситуации, когда Русская Православная Церковь уже вышла из периода внешнего выживания и стремительного постсоветского восстановления, но еще остро нуждалась в систематическом самопредставлении. В предисловии к первому тому, датированном 1 августа 2007 года, автор обращается к читателю, для которого возвращение храмов, монастырей, духовных школ и религиозной литературы еще не означало автоматического восстановления цельного церковного мировоззрения. Главным вызовом книги становится поэтому не недостаток разрозненных сведений о Православии, а их внутренняя несобранность. Человек может знать отдельные догматы, присутствовать на богослужении, почитать иконы, интересоваться церковной историей и при этом не видеть, каким образом все эти элементы образуют единый организм. Именно против такого фрагментарного восприятия направлен замысел автора, сформулированный предельно ясно: «Основная идея данного труда заключается в том, чтобы представить православное христианство как цельную богословскую, литургическую и мировоззренческую систему». В этой формуле заключена не только программа двух томов, но и метод их построения: история объясняет происхождение вероучительных и канонических форм, догматика раскрывается через Писание, отцов и богослужение, а храм, икона, таинства и пение рассматриваются как зримое, звучащее и совершаемое богословие.

Автор сознательно отказывается от жанра краткого катехизиса, энциклопедии или узкоспециальной монографии. Его адресат уже знаком с основами церковной веры и желает привести знания в систему. Поэтому книга соединяет исторический очерк, догматическое изложение, патристическую антологию, литургический комментарий, каноническую справку и искусствоведческое наблюдение. Главный способ аргументации можно определить как синтетически-традиционный. Иларион редко строит доказательство в форме отвлеченной дедукции; вместо этого он выстраивает цепь свидетельств, начиная с библейского текста, продолжая соборными определениями и творениями восточных отцов и завершая литургической рецепцией. Для него истинность православного положения удостоверяется не единичным авторитетом, а его жизнью в церковном Предании. При этом Предание понимается не как архив древних формул, а как продолжающийся опыт Церкви. Характерно его утверждение: «Христианство несводимо ни к нравственному учению, ни к богословию, ни к каноническим правилам, ни к богослужению». Оно есть откровение личности Богочеловека в Его Церкви, а потому все перечисленные области получают смысл лишь в отношении ко Христу и к евхаристической общине.

Первый раздел первого тома посвящен истории и начинается с первого тысячелетия. Исходной точкой является не институциональная история, а личность Иисуса Христа и возникшая вокруг Него апостольская община. Автор подчеркивает, что христианство с самого начала было корпоративной реальностью: следовать Христу означало входить в собрание учеников, участвовать в общей молитве и Евхаристии, принимать апостольское учение и служение. Затем рассматривается миссия апостолов, прежде всего Петра и Павла, выход проповеди за пределы иудейской среды и формирование новозаветной экклезиологии. Особое место занимает эпоха мученичества, представленная не просто как период репрессий, а как время, когда Церковь засвидетельствовала несводимость веры к частному убеждению. Раннехристианская письменность, апологеты, борьба с гностицизмом и становление церковного канона показывают, как община училась различать апостольское Предание и альтернативные религиозные конструкции.

Далее историческое повествование переходит к эпохе Вселенских Соборов. Тринитарные и христологические споры изложены как процесс выработки языка, способного защитить опыт спасения. Никейское исповедание единосущия Сына Отцу, каппадокийское различение сущности и ипостасей, Эфесский Собор и именование Марии Богородицей, Халкидонское определение двух природ во Христе, учение о двух волях и действиях, а затем победа иконопочитания образуют последовательную догматическую драму. Важное достоинство изложения состоит в том, что автор связывает каждую формулу с ее сотериологическим смыслом: если Христос не истинный Бог и не истинный человек, человеческая природа не исцелена и не обожена; если Его человеческая воля не реальна, послушание человечества Богу остается фикцией; если Слово действительно стало плотью, Его человеческий лик может быть изображен. История догмата тем самым перестает быть перечнем терминологических конфликтов и становится историей церковной защиты тайны воплощения.

Завершающие части главы о первом тысячелетии посвящены монашеству, аскетической письменности, крещению славян и общим итогам эпохи. Иларион показывает, что монашество не создало отдельного, элитарного христианства, а радикализировало евангельские требования молитвы, нестяжания, целомудрия и борьбы со страстями. Антоний Великий, Пахомий, Евагрий, Макарий, Иоанн Лествичник, Исаак Сирин и Максим Исповедник представлены как носители антропологии преображения, в которой очищение ума направлено к любви и богопознанию. Миссия Кирилла и Мефодия и последующее крещение славянских народов рассматриваются как перевод не только текстов, но и целого духовно-культурного мира. Итоги первого тысячелетия автор суммирует через формирование церковной структуры, догматического языка, богослужебных кругов, календаря, постов, архитектуры, иконографии и одноголосного пения. Уже здесь проявляется главная идея книги: то, что позднее будет разнесено по отдельным разделам, исторически росло как единая форма церковной жизни.

Глава о втором тысячелетии значительно объемнее и драматичнее. Она открывается анализом разрыва между Востоком и Западом, где политические, культурные, обрядовые, экклезиологические и догматические причины не сводятся к одному событию 1054 года. Автор рассматривает различие византийской «симфонии» и папской модели, языковое отчуждение, вопрос о первенстве Рима и Filioque, а затем крестовые походы, разграбление Константинополя и униональные проекты. Лионская и Флорентийская унии оцениваются как попытки достичь церковного единства посредством политического давления и догматического компромисса. На этом фоне особенно значимы главы об исихазме и паламитских спорах: учение Григория Паламы о различии Божественной сущности и энергий предстает не поздней спекуляцией, а богословским обоснованием реальности обожения и опыта нетварного света. Падение Византии и существование православных народов под османской властью завершают византийскую линию повествования, показывая, как церковная идентичность сохранялась после утраты имперского каркаса.

Русская история прослеживается от Киевской Руси через монгольское нашествие, возвышение Москвы, автокефалию, идею «третьего Рима», споры нестяжателей и иосифлян, старообрядческий раскол и синодальную эпоху. Автор уделяет внимание не только административным событиям, но и духовной литературе, святости и культурному творчеству. Феодосий Печерский, Сергий Радонежский, Нил Сорский, Максим Грек, Тихон Задонский, Паисий Величковский, Филарет Московский, Игнатий Брянчанинов, Феофан Затворник, оптинские старцы и Иоанн Кронштадтский образуют линию преемства, которая не совпадает с политической периодизацией. Отдельное внимание к русской литературе и религиозной философии позволяет показать, как православная проблематика присутствовала у Пушкина, Гоголя, Достоевского, славянофилов, Соловьева и мыслителей эмиграции, хотя степень их соответствия церковному Преданию оценивается неодинаково. XX век представлен через гонения, новомученичество, церковную жизнь в советских условиях, русское рассеяние и богословие эмиграции, а затем через возрождение конца XX века. Заключительный обзор древних патриархатов, европейского, американского, азиатского и австралийского Православия расширяет перспективу, но русская линия остается композиционным центром раздела.

Второй раздел переходит от истории к каноническому устройству. Первая глава объясняет развитие епископата, митрополичьих округов, патриархатов, пентархии и автокефальных Церквей. Автор подчеркивает, что вселенское единство Православия не предполагает единого административного центра: каждая Поместная Церковь обладает полнотой церковности, оставаясь связанной с другими единством веры, таинств и канонического общения. Обсуждаются диптихи, порядок чести, каноническая территория, диаспора, параллельные юрисдикции, расколы и разделения. Вторая глава подробно описывает устройство Русской Православной Церкви: Поместный и Архиерейский Соборы, патриаршее служение, Священный Синод, синодальные учреждения, епархии, автономные и самоуправляемые Церкви, приход, монастырь, духовную школу и церковный суд. Ценность этого раздела прежде всего образовательная: он показывает, что каноны не являются внешней юридической оболочкой веры, а регулируют евхаристическое и пастырское единство. Вместе с тем именно здесь особенно заметна историческая обусловленность книги: статистика, перечни юрисдикций и описание межправославных отношений фиксируют положение конца 2000-х годов и неизбежно стареют быстрее догматических разделов.

Третий раздел, посвященный вероучению, является богословским ядром первого тома. Глава об источниках православной веры начинает с отношения Писания и Предания. Автор отвергает как протестантское противопоставление Библии Церкви, так и представление о Предании как о механическом добавлении к Писанию. Писание возникает внутри общины, распознается ею, читается в богослужении и толкуется в свете апостольской веры. Рассматриваются состав канона, различия ветхозаветных корпусов, принципы православного отношения к библейской критике, авторитет Вселенских и Поместных Соборов, святоотеческих творений и литургических текстов. Особенно характерна высокая оценка гимнографии: многовековая рецепция превращает богослужебные тексты в «правило веры», поскольку в них догмат не только сформулирован, но и пережит молитвенно. Это положение станет определяющим для всего второго тома.

Глава о Боге движется от библейского откровения личного Бога к тринитарной догматике. Ветхозаветные имена, слава, Слово, Премудрость и Дух рассматриваются как подготовка новозаветного откровения Отца, Сына и Святого Духа. Христологические тексты Нового Завета, имя Иисуса, действие Духа и раннецерковное исповедание приводят к святоотеческому учению о непостижимости Бога, единстве сущности и троичности ипостасей. Затем следуют темы Божественных имен и свойств, промысла, отношения Бога ко злу, любви, различия сущности и энергий, нетварного света и исхождения Святого Духа. Полемика против Filioque строится на сочетании библейских, патристических, соборных и экклезиологических аргументов. Важнее, однако, общий апофатический пафос главы: догматическая точность не устраняет тайну, а охраняет ее от ложного упрощения. Богословие здесь понимается не как владение определением Бога, а как очищенное церковное свидетельство о Том, Кто превосходит всякое понятие.

Глава о мире и человеке разворачивает космологию и антропологию в перспективе творения и спасения. Мир создан из ничего свободной волей Бога и потому одновременно реален, благ и радикально зависим от Творца. Ангельский мир вводится не как мифологическое дополнение, а как часть библейского космоса; учение о падении диавола и демонах связано с проблемой свободы и происхождения зла. Наиболее развернута антропологическая часть: человек есть образ Божий, единство тела и души, а у ряда отцов — тела, души и ума; он поставлен между видимым и невидимым мирами и призван привести творение к Богу. Образ понимается как дар, подобие — как задача. Грехопадение повреждает, но не уничтожает человеческую природу, вводит разобщение, страстность и смерть, однако уже в замысле о человеке содержится предопределение ко спасению. Автор последовательно избегает дуализма: тело не является тюрьмой души, материя не есть зло, а спасение предполагает воскресение и преображение всего человека.

Христологическая глава соединяет историю догмата с литургической сотериологией. Воплощение истолковывается как кенозис Слова и принятие полноты человеческой природы. Христос — новый Адам, в Котором человечество получает новое начало. Халкидонское различение двух природ, учение о двух действиях и двух волях защищают реальность как Божества, так и человечества Спасителя. При рассмотрении страданий и смерти автор не замыкается в одной теории искупления: наряду с жертвой, заместительностью и удовлетворением звучат темы победы над смертью, исцеления природы, освобождения из рабства и восстановления общения с Богом. Крест раскрывается как позорное орудие, ставшее древом жизни и знамением победы. Особенно подробно рассматривается сошествие во ад, где патристические и гимнографические тексты позволяют представить смерть Христа как вторжение Жизни в царство смерти. Воскресение завершает христологию не как послесловие к кресту, а как центр христианской веры и начало всеобщего воскресения.

Экклезиологическая глава строится вокруг четырех свойств Церкви — единства, святости, соборности и апостольства. Образы Тела Христова и Невесты Христовой помогают соединить видимую общину с ее богочеловеческой тайной. Единство не означает административного единообразия, но требует единства Евхаристии, веры и епископского преемства. Святость относится прежде всего ко Христу и Духу, живущим в Церкви, а потому не отрицается грехами ее членов; соборность означает полноту истины в местной евхаристической общине и согласие всей Церкви; апостольство выражается в преемстве веры и служения. Обсуждая границы Церкви и действительность таинств вне канонического общения, автор приводит различные патристические позиции, не скрывая сложности вопроса. Завершающие темы — почитание святых и Богородицы — включены не как приложения к экклезиологии, а как проявление общения Церкви земной и небесной. Почитание Марии выводится из христологии: именование Богородицей охраняет исповедание единой личности воплотившегося Слова.

Глава об эсхатологии завершает первый том движением от индивидуальной смерти к космическому обновлению. Смерть определяется как разлучение души и тела и одновременно переход в вечность; христианская надежда основана не на естественном бессмертии души, а на воскресении Христа. Далее рассматриваются Второе Пришествие, всеобщее воскресение, Страшный Суд, посмертное воздаяние, рай, ад и образ «нового неба» и «новой земли». Автор сопоставляет строгие тексты о вечном наказании с патристической надеждой на безмерность Божественного милосердия, однако не превращает эту надежду в догмат всеобщего спасения. Эсхатология сохраняет нравственную серьезность свободы и суда, но ее конечный горизонт — не торжество наказания, а преображение творения. Тем самым догматический раздел заканчивается там, куда внутренне направлены храм, икона и литургия второго тома: в предвкушении будущего Царства.

Второй том открывается разделом о храме и иконе. История храма начинается со скинии и Иерусалимского святилища, проходит через раннехристианские дома молитвы, базилики и крестово-купольную византийскую архитектуру, затем обращается к национальным традициям и особенно подробно к русскому зодчеству. Автор анализирует символику пропорций, купола, алтаря, нефа и притвора, устройство престола, жертвенника, иконостаса, амвона, клиросов, священных сосудов и облачений. Храм предстает одновременно образом космоса, человека, Церкви и Небесного Царства. Архитектурная форма оценивается не только функционально и эстетически, но и богословски: она должна собирать пространство вокруг евхаристического центра и вводить человека в опыт преображенного мира. Обзор русской архитектуры особенно богат конкретными примерами, хотя авторские суждения о современных постройках иногда приобретают полемически-вкусовой характер.

Вторая, фактически самостоятельная половина раздела посвящена иконе. От катакомбной живописи автор переходит к византийской мозаике и фреске, ранним энкаустическим образам, вопросу о происхождении канонического лика Христа, иконоборчеству и соборному обоснованию иконопочитания. Затем описываются система росписи храма, основные иконографические типы, византийская и русская традиции, творчество Феофана Грека, Андрея Рублева и Дионисия, развитие иконостаса, академическая живопись синодального периода и возрождение иконы в XX веке. Итоговые разделы раскрывают богословское, антропологическое, космическое, литургическое, мистическое и нравственное значение образа. Икона свидетельствует о реальности воплощения, показывает человека не в натуралистической замкнутости, а в перспективе обожения, включает материальный мир в славословие и принадлежит не музею, а молитвенному собранию. Ее условность есть не недостаток реализма, а иной реализм — изображение личности в свете Царства.

Раздел о богослужении начинается с программной главы о его богословском статусе, языке, церемониале и системе книг. Для Илариона литургия не иллюстрирует заранее составленную догматику, а является средой ее рождения и проверки. Его формула звучит категорично: «Богословие, не основанное на литургическом опыте или прямо ему противоречащее, нельзя признать подлинно православным». Отсюда осторожность в отношении реформ и убеждение, что «православное богослужение тем и драгоценно, что оно дает четкий критерий богословской истины». Автор защищает непрерывность молитвенной ткани службы, богословскую насыщенность древних текстов, символизм архиерейского церемониала и взаимное наложение суточного, седмичного и двух годовых кругов. При этом он признает проблему непонятности языка и предлагает не обеднять тексты, а сопровождать их переводами, пояснениями и просвещением.

Глава о суточном круге прослеживает путь от Тайной вечери и ранней Евхаристии к византийскому соборному и монашескому богослужению. Формирование вечерни, повечерия, полунощницы, утрени и часов объясняется через освящение времени молитвой. Центральное место занимает чрезвычайно подробный комментарий Божественной литургии: проскомидия, литургия оглашенных, малый вход, Трисвятое, чтения, литургия верных, великий вход, анафора, эпиклеза, поминовения, молитва Господня, причащение и благодарение. Автор сопоставляет литургии Иоанна Златоуста и Василия Великого, обращается к древним чинопоследованиям и толкованиям Максима Исповедника, Германа Константинопольского, Николая Кавасилы и Симеона Солунского. Литургия раскрывается сразу в нескольких измерениях: как память спасительных событий, реальное участие в Тайной вечере, жертва хвалы, явление Церкви и предвкушение Царства. Подробность этой главы требует терпения, но именно здесь синтетический замысел достигает наибольшей убедительности.

Седмичный круг представлен через систему Октоиха, воскресное богослужение и посвящение дней недели различным темам церковной памяти. Воскресенье является еженедельной Пасхой, а восемь гласов организуют не просто музыкальную, но богословско-поэтическую ткань времени. Годовой круг прослеживается от раннехристианской Пасхи и памяти мучеников к развитой системе Господских, Богородичных и святых праздников. Автор последовательно разбирает богослужения от начала церковного года через Рождественский цикл, предпостовые недели, Великий пост, Страстную седмицу, Пасху, Вознесение, Пятидесятницу и летние праздники. Историческое происхождение соединяется с толкованием паремий, тропарей, стихир и канонов. Праздник здесь не театрализованное воспоминание о прошлом, а сакраментальное вхождение в событие спасения. Поэтому автор может сказать: «Переход к “жизни будущего века” начинается для христианина здесь — через участие в жизни Церкви, в ее таинствах и праздниках».

Глава о таинствах и обрядах — самая объемная во втором томе. Она начинается с понятия таинства как действия Бога в Церкви и затем последовательно рассматривает крещение и миропомазание, Евхаристию, покаяние, священство, елеосвящение и брак. Каждое таинство раскрывается исторически, патристически, догматически и чинопоследовательно. Крещение предстает как смерть и воскресение со Христом, просвещение, усыновление и включение в Церковь; миропомазание — как личная Пятидесятница. В евхаристическом разделе особенно важны учение о реальности Тела и Крови Христовых, соединении со Христом и друг с другом, а также защита частого причащения при серьезной подготовке. Покаяние понимается как возвращение к крещальной благодати, священство — как харизматическое служение внутри народа Божия, елеосвящение — как молитва об исцелении души и тела, брак — как церковный путь любви, верности и совместного спасения.

За собственно таинствами следуют монашеский постриг, погребение и поминовение усопших, освящение воды и храма, мироварение, благословение предметов и молебные пения. Такое расширение показывает, что сакраментальность Православия не ограничивается числом семь. Церковь освящает человеческое рождение, зрелость, болезнь, любовь, служение, смерть, воду, пространство, материю и труд. Монашество описывается как второе крещение и радикальное обещание евангельской жизни; погребение соединяет плач с пасхальной надеждой; освящение воды раскрывает космическое измерение воплощения; освящение храма превращает здание в место евхаристического присутствия. В этом разделе особенно ясно, что автор стремится показать Православие как образ жизни, где догмат входит в жест, слово, вещество и время.

Заключительный раздел о церковной музыке начинает с ветхозаветного псалмопения и античных представлений о музыкальном этосе, затем обращается к раннехристианскому и византийскому пению. Музыка оценивается по ее способности служить слову, молитве и общинному единству. История русского пения прослеживается от знаменного распева и крюковой нотации к партесному многоголосию, западным влияниям, духовным концертам, синодальной школе и попыткам нового обращения к древним распевам. Автор не отвергает многоголосие как таковое, но критически относится к концертности, заслоняющей текст и превращающей службу в эстетическое представление. Краткий обзор других Поместных Церквей показывает многообразие единой традиции. Последняя глава о колоколах и звонах завершает книгу темой единственного инструментального искусства, органически принятого православным богослужением. Благовест, перезвон, перебор и трезвон образуют звуковой язык, который выносит литургическое время за стены храма и включает городское пространство в церковный праздник или скорбь.

Литературная манера автора соответствует масштабу замысла. Повествование развивается медленно, с частыми документальными остановками и пространными цитатами, поэтому книга редко производит впечатление публицистического трактата, хотя в оценочных местах полемический темперамент Илариона вполне ощутим. Его собственный голос наиболее отчетливо слышен в переходах от истории к богословскому выводу: собранный материал всякий раз должен показать не только то, как возникла та или иная форма, но и почему она продолжает быть значимой для церковного сознания. Такая манера делает двухтомник пригодным для последовательного чтения, но еще более — для многократного обращения к отдельным главам. Композиционно книга напоминает движение от внешней истории к внутренней тайне и затем обратно к ее чувственному воплощению: от событий и институтов — к учению о Боге, Христе и Церкви, от догмата — к пространству храма, праздничному времени, веществу таинств и звуку молитвы. Благодаря этому даже справочно насыщенные фрагменты получают направление и не остаются простым накоплением фактов.

Наибольшую пользу этот труд принесет студентам духовных школ, преподавателям основ православной культуры, катехизаторам и священнослужителям, которым необходимо видеть связь между дисциплинами, обычно изучаемыми раздельно. Пастырю книга дает богословский материал для проповеди и объяснения богослужения; студенту — широкую карту источников и проблем; церковному музыканту, иконописцу или архитектору — критерий, связывающий профессиональную форму с литургическим назначением; образованному мирянину — возможность перейти от набора благочестивых привычек к осознанному церковному мировоззрению. Полезна она и исследователю русской религиозной культуры, хотя специалист по отдельной эпохе или предмету будет воспринимать соответствующие главы скорее как синтез, чем как последнее слово науки. Для совершенно неподготовленного читателя объем, терминология и плотность цитат могут оказаться чрезмерными; книга действительно предполагает медленное чтение и готовность возвращаться к уже прочитанному.

Сильнейшая сторона двухтомника — редкая цельность. История не отделена от догматики, догматика от молитвы, молитва от искусства, а искусство от антропологии и эсхатологии. Автор умеет показать, что формула Собора продолжается в тропаре, христология становится основанием иконы, экклезиология выражается в евхаристическом собрании, а учение о преображении материи — в воде крещения, елее, хлебе, вине, красках и звуке. Второе достоинство — богатство источников. Библейские тексты, отцы Востока, соборные акты, жития, гимнография, уставы и современные богословы не украшают повествование, а создают полифоническое свидетельство Предания. Третье достоинство — ясность при высокой содержательности: даже сложные вопросы Троицы, энергий, двух воль Христа или евхаристической анафоры изложены без упрощения до банальности. Наконец, книга обладает миссионерской силой именно потому, что не рекламирует Православие внешними лозунгами, а вводит читателя в его внутреннюю логику.

Однако масштаб синтеза порождает и слабости. Исторические разделы неизбежно неравномерны: русскому материалу уделено значительно больше внимания, чем арабскому, балканскому, румынскому, грузинскому или африканскому Православию. Канонические вопросы изложены преимущественно из перспективы Русской Церкви конца 2000-х годов; альтернативные интерпретации первенства, автокефалии, диаспоры и канонической территории представлены ограниченно. В сравнении с католицизмом и протестантизмом автор иногда прибегает к слишком резким обобщениям, особенно когда описывает западное богослужение как утратившее целостность и богословскую глубину. Такая полемика понятна внутри конфессионального жанра, но академически выиграла бы от большей дифференциации между эпохами, обрядами и общинами.

Определенное напряжение присутствует и в методе обращения с Преданием. Автор убедительно показывает историческое развитие богослужения, календаря, архитектуры и церковной музыки, но затем нередко придает сложившимся формам почти абсолютную нормативность. Тезис о литургии как критерии догмата глубоко православен, однако многовековая употребительность текста сама по себе еще не снимает вопросов об историческом контексте, редакциях, локальных влияниях и пастырской рецепции. Здесь требуется более подробное различение неизменного содержания Предания и изменяемых способов его выражения. Сходная проблема заметна в патристических разделах: множество голосов отцов часто собирается в гармонический «православный консенсус», тогда как реальные различия между школами, авторами и эпохами могли бы быть показаны острее. Сам Иларион честно оговаривает, что не все переводы цитат были сверены с оригиналами, и для строго академического использования отдельные места нуждаются в проверке.

Можно также отметить диспропорцию между описанием и критической проблематизацией. Читатель получает чрезвычайно подробное изложение чинов, предметов, архитектурных типов и исторических этапов, но значительно меньше узнает о современных пастырских трудностях участия в длинном богослужении, о реальном положении мирян в евхаристической общине, о гендерных и социальных вопросах, о секуляризации, межхристианском диалоге и столкновении традиции с современными этическими вызовами. Отчасти это объясняется тем, что нравственное, социальное, аскетическое и мистическое учение планировалось для следующего тома. Но в пределах прочитанных двух томов заявленная целостная система остается незавершенной: перед нами фундаментальная история, догматика и литургика Православия, еще не доведенные до полноценного анализа христианского действия в современном обществе. Искусствоведческие оценки новейшей архитектуры и академической живописи порой также звучат более субъективно, чем историко-богословские главы.

Тем не менее эти замечания не отменяют высокого значения труда. «Православие» митрополита Илариона следует читать не как нейтральную религиоведческую энциклопедию и не как сумму окончательных научных решений, а как масштабный акт церковного самосознания. Автор пишет изнутри Предания, не скрывая своей конфессиональной позиции, и именно поэтому способен показать внутренние связи, которые внешнему наблюдателю часто кажутся случайными. Его Православие — не музей византийских форм и не идеология национальной памяти, а церковная жизнь, обращенная ко Христу и устремленная к Царству. История в этой перспективе становится памятью Тела Христова, догмат — словесной охраной опыта спасения, канон — формой общения, храм — образом преображенного космоса, икона — свидетельством воплощения, пение — богословием в звуке, а таинство — реальным приобщением человека к новой жизни. Поэтому двухтомник, при всей его громоздкости, не распадается на справочные статьи: он последовательно убеждает, что Православие можно понять только тогда, когда его вероучение, молитва, искусство и общинное бытие воспринимаются как различные проявления одной и той же богочеловеческой реальности Церкви.