Инглиш - Евангелие от Марка

Книга Дональда Инглиша «Евангелие от Марка: Тайна веры», впервые изданная на английском языке издательством Inter-Varsity Press в 1992 году и вышедшая в русском переводе в 2000 году, принадлежит к известной серии «Библия говорит сегодня», общей задачей которой редакторы Джон Стотт и Алек Мотиер считали точное разъяснение библейского текста, установление его связи с современной жизнью и сохранение живого интереса читателя. Уже это издательское самоопределение важно для правильной оценки труда Инглиша. Перед нами не технический комментарий, стремящийся исчерпать филологические, текстологические и исторические проблемы каждого стиха, но и не сборник назидательных размышлений, использующих евангельские эпизоды лишь как повод для проповеди. Автор сознательно занимает промежуточное положение между академической экзегезой и пастырским применением, стараясь показать не только то, что повествование Марка значило в первом столетии, но и то, каким образом оно продолжает обращаться к вере, совести и церковной практике современного христианина. В этом отношении подзаголовок «Тайна веры» выражает не частную тему, а внутренний принцип всей книги: Инглиш исследует, почему одни люди узнают в Иисусе Сына Божьего и следуют за Ним, тогда как другие, видя те же дела и слыша те же слова, остаются слепыми, ожесточаются или переходят к открытому противодействию.

Исторический и богословский контекст труда определяется прежде всего англоязычной евангельской традицией второй половины XX века, стремившейся соединить доверие к богодухновенности Писания с серьезным отношением к вопросам авторства, источников, литературной композиции, текстовых вариантов и первоначальной аудитории. Сам Инглиш был не кабинетным исследователем в узком смысле слова, а методистским проповедником, преподавателем и руководителем миссионерского служения. В предисловии он вспоминает, что обращался к Евангелию от Марка в беседах с интересующимися христианством, с новообращенными, со студентами богословского колледжа и с церковными служителями. Поэтому его книга несет на себе отпечаток продолжительной практической работы с текстом. Евангелие рассматривается не как мертвый объект научного наблюдения, а как средство формирования учеников. Характерна программная фраза автора: «Ученичество и преданность Христу — это не альтернативы, но понятия, неразрывно связанные друг с другом». Тем самым уже в предисловии обозначается важнейший богословский тезис книги: истинное понимание Иисуса неотделимо от готовности следовать за Ним, а правильная христология неизбежно приобретает этическую, экклезиологическую и миссионерскую форму.

Главная проблема, которую Инглиш пытается разрешить, возникает из парадоксальной структуры самого Евангелия. Если Иисус действительно является Христом и Сыном Божьим, почему Его служение не приводит к всеобщей и очевидной вере? Почему чудеса, исцеления, изгнания бесов и властное учение не устраняют сомнений, но, напротив, сопровождаются ростом непонимания и сопротивления? Почему семья Иисуса не понимает Его, религиозные руководители обвиняют, жители Назарета соблазняются, ученики остаются духовно медлительными, а народные толпы, восхищавшиеся Его делами, исчезают в момент страданий? Ответ Инглиша состоит в том, что личность Иисуса нельзя постичь только посредством наблюдения за проявлениями силы. Его мессианство становится понятным лишь в свете креста и воскресения, а потому вера должна пройти путь от удивления перед чудом к доверию страдающему Сыну Человеческому. Автор убежден, что Писание обращено к читателю не как нейтральная информация. По его выразительной формуле, книги Библии писались «от веры в веру». Это не означает отказа от исследования, но означает невозможность отделить экзегезу от духовной открытости истине, которая требует покаяния, послушания и изменения жизни.

Основным методом аргументации становится литературно-богословское чтение повествования Марка как единого целого. Инглиш не считает Евангелие последовательной биографией Иисуса. Марк ничего не сообщает о Его рождении и детстве, редко заботится о точных хронологических переходах и свободно объединяет материал в тематические блоки. Следовательно, смысл произведения нужно искать в отборе эпизодов, их последовательности, повторяющихся мотивах, контрастах между персонажами и постепенном изменении вопросов, стоящих перед читателем. Инглиш выделяет две взаимосвязанные линии: кто есть Иисус и как человек должен ответить на Его призыв. Первая половина Евангелия раскрывает власть Иисуса, вторая показывает необходимость Его страдания и смерти; однако это не две конкурирующие картины Христа, а два измерения одной миссии. Всемогущий Целитель и униженный Страдалец исполняют одну волю Отца. Аналогично и ученичество нельзя свести ни к восхищению чудесами, ни к усвоению учения: оно означает следование за Иисусом вплоть до креста. Поэтому «Его Евангелие — не занимательное чтиво»: читатель постоянно поставлен перед решением о жизни и смерти, вере и неверии, верности и отступлении.

Во введении Инглиш принимает традиционное отождествление евангелиста с Иоанном Марком, связанным с Петром и Павлом, и предполагает, что значительная часть воспоминаний восходит к апостолу Петру. Возможной первоначальной средой книги он считает Рим между гонениями Нерона и разрушением Иерусалима, приблизительно между 64 и 70 годами. Объяснение иудейских обычаев указывает, по его мнению, на преимущественно языческую аудиторию, а настойчивое внимание к страданиям соответствует положению церкви, испытавшей преследование. При этом Инглиш не представляет богодухновенность как механическую диктовку. Марк пользовался устными и письменными материалами, отбирал их, располагал и истолковывал, а Святой Дух действовал через его человеческий разум и литературный труд. Такое понимание позволяет автору задавать исторические и текстологические вопросы без опасения, будто признание человеческой стороны Писания умаляет его Божественное происхождение. Для Инглиша тайна богодухновенности заключается именно в том, что воля Бога осуществляется посредством ответственной деятельности человеческого автора.

Первая основная часть комментария посвящена Мк. 1:1–13 и носит название «Начало». Разбирая вступительное выражение «Начало Евангелия Иисуса Христа, Сына Божия», Инглиш связывает его с первой строкой книги Бытия и видит в явлении Христа новое творческое действие Бога. Новизна не уничтожает преемственности: евангельское событие подготовлено всей ветхозаветной историей. Само слово «евангелие» истолковывается не просто как религиозное учение, но как публичное возвещение события мирового значения, после которого история уже не может оставаться прежней. Иисус одновременно приносит Благую весть и составляет ее содержание; Посланник неотделим от послания. Титулы «Христос» и «Сын Божий» задают высокую христологию с первого стиха, хотя большинство персонажей еще не понимают того, что читателю сообщено заранее. Так формируется драматическая ирония Марка: бесы, голос с небес и евангелист знают, кто такой Иисус, но люди должны пройти долгий и мучительный путь к пониманию этой истины.

Пророческие цитаты из Исхода, Малахии и Исаии показывают, что служение Иоанна Крестителя входит в единый замысел Бога. Инглиш обращает внимание не только на исполнение пророчеств, но и на многовековое ожидание, воспитывающее терпение перед суверенными сроками Божьими. Пустыня, Иордан, одежда пророка и призыв к покаянию напоминают об исходе, Илии и надежде на восстановление Израиля. Однако Иоанн сознательно умаляет себя перед Тем, Кто будет крестить Святым Духом. Его величие состоит в верности собственной подготовительной роли. Крещение Иисуса истолковывается как добровольное отождествление Безгрешного с грешниками и начало пути, который завершится искупительной смертью. Голос Отца и сошествие Духа раскрывают уникальное сыновство Иисуса и одновременно Его призвание к служению. Искушение в пустыне продолжает тему послушания: Иисус вступает в область действия сатаны, но остается верным там, где человечество и Израиль терпели поражение. Уже в этих кратких начальных сценах соединяются христология, Троица, новое творение, духовная борьба и предвосхищение креста.

Вторая часть, охватывающая Мк. 1:14–3:6, показывает «Истоки служения». Первые слова Иисуса о наступлении времени, приближении Царства, покаянии и вере содержат, по Инглишу, программу всего Евангелия. Царство понимается прежде всего не как территория, а как царственное правление Бога, уже действующее в личности и служении Иисуса, но ожидающее будущей полноты. Призвание Симона, Андрея, Иакова и Иоанна демонстрирует безотлагательность ответа: ученики оставляют сети и прежний образ жизни не потому, что получили исчерпывающую систему доказательств, а потому, что власть призывающего Христа требует доверия. В Капернауме эта власть проявляется в учении, изгнании нечистого духа и исцелении тещи Петра. Инглиш подчеркивает единство слова и дела: Иисус не только сообщает истину о Царстве, но осуществляет его освобождающую силу. Вместе с тем утренняя молитва в уединении показывает, что Его деятельность определяется не требованиями толпы, а общением с Отцом и сознанием посланничества.

Исцеление прокаженного, прощение и восстановление расслабленного, призвание Левия и трапеза с грешниками последовательно углубляют вопрос о личности Иисуса. Он не просто обладает необычной исцеляющей силой, но касается нечистого, прощает грехи, объявляет Себя врачом грешников и вводит отверженных в общение с Богом. Споры о посте, субботе и срывании колосьев показывают, что конфликт касается уже не частных обрядов, а основания религиозной власти. Образы Жениха, нового вина и Господина субботы содержат косвенные, но чрезвычайно высокие утверждения Иисуса о Себе. В исцелении сухорукого в субботу оппозиция достигает точки, когда фарисеи и иродиане начинают совещаться о Его уничтожении. Таким образом, рост благодатной деятельности сопровождается ростом вражды. Инглиш убедительно показывает, что тень креста появляется не только после исповедания Петра, но уже в начале галилейского служения. Решающим становится не отсутствие свидетельств, а нравственная реакция сердца на власть Бога, нарушающую привычные границы человеческого контроля.

Третья часть, Мк. 3:7–6:13, соединяет «Слова и дела в Галилее». Толпы приходят к Иисусу из обширной области, однако популярность еще не равнозначна ученичеству. Избрание Двенадцати имеет для Инглиша двойное значение: они должны быть с Иисусом и быть посланными Им, а их число указывает на обновление народа Божьего. Ученичество начинается с присутствия при Учителе, но завершается участием в Его миссии. Сразу после избрания Марк показывает три формы непонимания: родственники считают поведение Иисуса чрезмерным, книжники приписывают Его силу Веельзевулу, а стоящие вне дома не понимают новой природы общины. Ответ Иисуса о брате, сестре и матери, исполняющих волю Божью, не уничтожает естественную семью, но утверждает более глубокое родство Царства. Особенно серьезно Инглиш рассматривает обвинение в действии силой сатаны: непростительный грех состоит не в случайном слове испуганного человека, а в упорном нравственном извращении, называющем явное дело Святого Духа демоническим.

Притчи четвертой главы объясняют, почему одно и то же слово производит различные результаты. В центре притчи о сеятеле находится не качество семени, а состояние почвы, то есть способность слышать и принимать. Тайна Царства открывается не эзотерической группе интеллектуалов, а тем, кто становится учеником и продолжает слушать. Образы светильника, самостоятельно растущего семени и горчичного зерна подчеркивают одновременно скрытость, Божественную действенность и неизбежное распространение Царства. Инглиш старается удержать вместе человеческую ответственность и суверенность Бога: рост дает Бог, но слушатель отвечает за принятие слова. Успокоение бури, освобождение герасинского бесноватого, исцеление кровоточивой женщины и воскрешение дочери Иаира расширяют эту мысль. Власть Иисуса распространяется на природу, демонические силы, ритуальную нечистоту, хроническую болезнь и смерть. Однако чудеса не отменяют требования веры. Страх учеников в лодке, просьба жителей покинуть их область, робкое прикосновение женщины и отчаянная надежда Иаира становятся различными ответами на присутствие Сына Божьего.

Завершается галилейский раздел отвержением Иисуса в Назарете и посланием Двенадцати. Знакомство с Его земным происхождением не ведет жителей родного города к вере, а превращается в основание соблазна. Инглиш не понимает неспособность Иисуса совершить там многие чудеса как потерю силы; речь идет о нравственном несоответствии знамения среде сознательного неверия. Посылая учеников без избыточных средств, Иисус учит их зависимости от Бога и от гостеприимства тех, кому они служат. Они еще многого не понимают и позднее проявят слабость, но уже сейчас получают участие в проповеди, исцелении и освобождении. Это важное пастырское наблюдение Инглиша: духовное становление совершается не только через слушание и наблюдение, но и через риск послушного служения. Ученик растет, когда выходит из безопасного положения потребителя и становится свидетелем, полагающимся не на собственные ресурсы, а на поручение и власть Христа.

Четвертая часть, Мк. 6:14–8:26, посвящена миссии за пределами Галилеи. Рассказ о смерти Иоанна Крестителя помещен между сообщением о послании учеников и их возвращением. Для Инглиша это сознательное предупреждение: миссионерская власть не гарантирует безопасности, а судьба предтечи предвосхищает судьбу Иисуса и Его последователей. Слабый Ирод, развращенный двор, клятва, данная из самолюбия, и мужество пророка образуют нравственный контраст. Далее следуют насыщение пяти тысяч и хождение по воде. В насыщении Инглиш видит не только проявление сострадания, но и образ мессианского пастыря, собирающего народ в пустыне и дающего ему хлеб. Хождение по морю раскрывает Божественную власть Иисуса, однако ученики остаются неспособными связать увиденное с тайной Его личности, потому что «не вразумились чудом над хлебами» и сердце их было окаменено. Даже ближайшие свидетели могут правильно помнить событие и одновременно не понимать его значения.

Спор о предании старцев переводит внимание с внешней ритуальной чистоты на источник нечистоты в человеческом сердце. Инглиш справедливо замечает, что Иисус не выступает против Писания как такового, но обличает религиозную традицию, позволяющую обходить нравственную волю Бога. Затем вера сирофиникиянки показывает расширение благодати к язычникам. Ее настойчивый ответ не является дерзостью, а свидетельствует о доверии к изобилию милости: даже крохи мессианского хлеба достаточны для освобождения. Исцеление глухого косноязычного, насыщение четырех тысяч и спор о знамении продолжают тему слуха, речи, хлеба и духовного восприятия. Ученики беспокоятся об отсутствии хлеба, хотя дважды видели насыщение множества, и потому опасность «закваски» фарисеев и Ирода заключается для них в слепоте, которая может существовать рядом с чудом. Двухэтапное исцеление слепого в Вифсаиде становится символическим завершением раздела: ученики уже видят, но пока не ясно; их понимание действительно, однако неполно, и для совершенного зрения потребуется крест и воскресение.

Пятая часть, Мк. 8:27–10:52, представляет собой смысловой центр книги и путь в Иерусалим. Исповедание Петра «Ты Христос» является верным, но недостаточным, потому что ученик вкладывает в титул ожидание победоносного национального Мессии. Первое предсказание страданий вызывает его протест, после чего Петр, только что говоривший по вдохновению, оказывается выразителем сатанинского искушения избежать крестного пути. Инглиш показывает, что Иисус не отвергает мессианский титул, но очищает его посредством образа Сына Человеческого, Которому надлежит быть отвергнутым, убитым и воскреснуть. Призыв отвергнуть себя и взять крест обращен не к особой группе героев, а ко всякому желающему идти за Христом. Это не общее обозначение жизненных трудностей, а готовность потерять жизнь ради Иисуса и Евангелия. Здесь достигает зрелости формула автора: «каков хозяин, таким должен быть и слуга». Ученичество получает свою форму от миссии Учителя.

Преображение не отменяет путь страдания, а подтверждает его Божественную истинность. Моисей и Илия, облако и голос с небес помещают Иисуса в центр истории откровения, причем повеление «Его слушайте» особенно важно после непонимания учениками слов о кресте. Сошествие с горы приводит к встрече с бессилием учеников и отчаянием отца одержимого мальчика. Его молитва «верую; помоги моему неверию» становится для Инглиша одним из наиболее точных изображений веры в Евангелии: сила заключена не в психологической безупречности верующего, а в Личности, к Которой обращено несовершенное доверие. Второе предсказание смерти сопровождается спором учеников о величии. Иисус отвечает образом ребенка, повелением стать последним и слугой, предупреждением против соблазна и требованием беспощадного отношения к греху. Инглиш применяет эпизод с неизвестным экзорцистом к церковной узости: верность истине необходима, но нельзя отождествлять границы действия Христа с границами собственной группы.

В рассуждении о разводе автор подчеркивает возвращение Иисуса от уступки, обусловленной жестокосердием, к первоначальному замыслу творения: союз мужчины и женщины должен быть верным и постоянным. Вместе с тем пастырская направленность удерживает Инглиша от безжалостного идеализма; церковь обязана не только защищать норму, но и проявлять сострадание к тем, чьи браки разрушились. Благословение детей и встреча с богатым человеком показывают два противоположных способа принятия Царства. Ребенок принимает дар без претензии на заслугу, тогда как богатый вопрошает о действии, способном обеспечить ему наследие, и не может отпустить имущество. Инглиш избегает примитивного осуждения всех богатых, но резко предупреждает западных христиан о склонности доверять собственности и общественной власти. Третье предсказание страданий вновь сопровождается честолюбием Иакова и Иоанна. Ответ Иисуса достигает сотериологической вершины: Сын Человеческий пришел служить и отдать душу как выкуп за многих. Власть Царства определяется не господством над людьми, а жертвенным служением.

Исцеление Вартимея завершает дорогу к Иерусалиму и образует намеренный контраст с духовной слепотой учеников. Слепой называет Иисуса Сыном Давида, не позволяет толпе заставить себя замолчать, оставляет одежду, приходит на зов и, прозрев, следует за Ним по дороге. В отличие от богатого человека, ушедшего опечаленным, Вартимей готов оставить свое прежнее положение; в отличие от учеников, спорящих о местах, он просит милости; в отличие от Петра, сопротивляющегося пути в Иерусалим, он идет вслед за Иисусом. Инглиш показывает, что это не случайное заключительное чудо, а повествовательное изображение истинного ученика. Вера не зарабатывает исцеление, но принимает его и выражается в последовании. Тем самым два исцеления слепых обрамляют центральный раздел: первое было постепенным и символизировало неполное понимание, второе завершается ясным зрением и немедленным движением за Христом к месту Его страданий.

Шестая часть, Мк. 11–13, описывает торжественный въезд и служение в Иерусалиме. Инглиш подчеркивает необычную сдержанность сцены. Иисус входит как обещанный Царь, но на молодом осле; народные восклицания истинны, хотя участники не понимают, какое царство приветствуют. Осмотр храма показывает сознательный контроль Иисуса над последующими действиями. Проклятие бесплодной смоковницы и очищение храма истолковываются взаимно: дерево является символом религиозной системы, обладающей листвой внешнего благочестия, но лишенной плода. Изгнание торговцев не сводится к протесту против коммерции; речь идет о суде над храмовым порядком, который утратил назначение быть домом молитвы для всех народов. Учение о вере, молитве и прощении показывает, что новая община не может строиться на религиозной власти без духовного плода. Она должна жить доверием Богу и примирением между людьми.

Вопрос о власти, притча о злых виноградарях, спор о подати кесарю и дискуссия с саддукеями последовательно обнаруживают несостоятельность противников. Иисус не уклоняется от вопросов, но выявляет скрытые мотивы вопрошающих. В притче виноградник принадлежит Богу, руководители являются лишь арендаторами, а отвержение возлюбленного сына ведет к суду. Ответ о динарии не делит жизнь на независимые религиозную и политическую области, а подчиняет обе высшему требованию отдать Богу принадлежащее Ему человеческое существо. В споре о воскресении саддукеи ошибаются, потому что не знают ни Писаний, ни силы Божьей и механически переносят устройство нынешнего века в будущую жизнь. Близкий к Царству книжник правильно соединяет любовь к Богу и ближнему, однако одного интеллектуального согласия еще недостаточно для вхождения. Вопрос Иисуса о Сыне Давида показывает, что мессианство не исчерпывается человеческим происхождением: Давидов Сын одновременно является Господом Давида.

Обличение книжников и рассказ о вдове соединены темой истинной и ложной религиозности. Одни используют одежду, почетные места, молитву и авторитет для возвышения себя и даже для разорения беззащитных; другая отдает все свое пропитание, выражая полное доверие. Инглиш видит в ее жертве не сентиментальную добавку, а кульминацию учения о вере как абсолютной верности. Тринадцатая глава, часто называемая «малым апокалипсисом», рассматривается осторожно. Автор различает разрушение Иерусалима, переживания первых христиан и окончательное пришествие Сына Человеческого, не позволяя превратить речь Иисуса в календарь вычисления конца. Войны, бедствия и лжемессии не являются поводом для паники. Главные повеления — не обольщаться, свидетельствовать, терпеть и бодрствовать. Настоящее имеет вечное измерение, но точный день известен только Отцу. Поэтому эсхатология служит не удовлетворению любопытства, а воспитанию верности в условиях страдания и неопределенности.

Седьмая часть, Мк. 14–16, сосредоточена на крестных муках и воскресении. Помазание в Вифании противопоставлено заговору руководителей и предательству Иуды. Женщина, возможно, не способная богословски объяснить происходящее, совершает действие, соответствующее истинному смыслу момента: она помазывает Иисуса к погребению и щедро отдает Ему драгоценность, тогда как ученик продает Учителя. Инглиш не умаляет обязанности заботиться о бедных, но предостерегает от превращения социальной деятельности в замену поклонению Христу: в центре Благой вести находится Его жертвенная любовь. Рассказ о последней вечере связывает смерть Иисуса с Пасхой, исходом, жертвенной кровью и новым заветом. Хлеб и чаша не только напоминают о смерти, но вводят общину в участие в благословениях искупления. Слова о крови, изливаемой за многих, и предшествующее изречение о выкупе образуют основу понимания смерти как добровольной, заместительной и заветной жертвы.

Предсказание отречения Петра разрушает самоуверенность ученика, но не уничтожает надежду на восстановление. В Гефсимании Иисус не предстает бесстрастным героем: Он скорбит, ужасается и просит, чтобы чаша миновала Его, однако подчиняет человеческую волю воле Отца. Инглиш видит здесь не слабость веры, а совершенное послушание, достигнутое в реальной борьбе. Сон учеников обнаруживает разрыв между уверенными обещаниями и неспособностью бодрствовать даже один час. При аресте Иисус сохраняет нравственную свободу, тогда как ученики убегают, а загадочный юноша оставляет одежду и спасается нагим. Суд синедриона показывает соединение религиозной процедуры с заранее принятым решением. Признание Иисуса Христом, Сыном Благословенного, сопровождается речью о Сыне Человеческом, грядущем с облаками. Параллельно Петр во дворе трижды отрицает свою связь с Ним. Контраст особенно трагичен: Иисус исповедует истину о Себе перед лицом смерти, а ученик спасает себя ложью, после чего плачет, впервые по-настоящему увидев собственную слабость.

Перед Пилатом религиозное обвинение переводится на политический язык, а толпа выбирает Варавву. Инглиш обращает внимание на глубоко символическую замену: виновный мятежник освобождается, тогда как невиновный Царь идет на смерть. Насмешки воинов, терновый венец и багряница невольно свидетельствуют истину, которую насмешники отрицают. В сцене распятия сходятся основные мотивы Евангелия: путь Сына Человеческого, слепота руководителей, непонимание толпы, оставление учениками и кажущаяся победа зла. Требование сойти с креста и тем самым вызвать веру представляет последнее искушение отвергнуть способ спасения, избранный Отцом. Но именно отказ спасти Себя становится спасением других. Крик оставленности выражает реальную глубину страдания и одновременно сохраняет связь с молитвой Псалма 21. Разорванная храмовая завеса обозначает открытие доступа к Богу, а исповедание римского сотника «истинно Человек Сей был Сын Божий» завершает христологическую дугу, начатую первым стихом. Сыновство окончательно распознается не в эффектном чуде, а у креста.

Погребение подтверждает действительность смерти. Иосиф Аримафейский, ранее не проявлявший себя открыто, обретает мужество в момент, когда известные ученики отсутствуют. Женщины наблюдают за распятием и местом погребения, сохраняя связь между смертью, пустой гробницей и последующим свидетельством. Обсуждая окончание Евангелия, Инглиш честно сообщает об отсутствии Мк. 16:9–20 в наиболее ранних и надежных рукописях и рассматривает возможность как утраченного окончания, так и намеренного завершения на 16:8. Обрывистость короткой концовки соответствует главной теме: женщины получают обещание воскресения и должны действовать на основании слова, однако их первоначальной реакцией становятся трепет и молчание. Вера не превращается в автоматическую психологическую уверенность даже перед пустой гробницей. Послание вернуться в Галилею означает возвращение к повседневной жизни, где ученики должны довериться обещанию присутствия воскресшего Господа. По формуле Инглиша, «Вера — это повседневное осуществление хождения туда, куда отправился Господь».

Смысл длинной концовки автор видит в повторении противопоставления веры и неверия, в Великом поручении и в переходе учеников от страха к миссии. Независимо от текстологического решения итог остается одинаковым: смерть и воскресение создают основание для веры, а вера принимает форму свидетельства. Ученики не избраны потому, что обладают естественной твердостью или исключительной проницательностью. Марк последовательно демонстрирует их страх, честолюбие, непонимание, сон, бегство и отречение. Именно поэтому их последующее служение свидетельствует о благодати воскресшего Христа, а не о человеческой надежности. Тайна веры оказывается тайной действия Бога среди слабых людей. Вера начинается не с самоуверенности, а с признания собственной нужды; не питается бесконечным требованием новых знамений, а держится за распятого и воскресшего Господа; не замыкается во внутреннем переживании, а ведет к служению, риску и миссии.

Наибольшую пользу книга принесет пасторам, проповедникам и руководителям малых групп, которым требуется не набор разрозненных иллюстраций, а целостное понимание движения Евангелия от Марка. Инглиш постоянно показывает связь отдельного эпизода с общей композицией и тем самым помогает строить последовательные серии проповедей. Студенты богословия получат доступное введение в вопросы авторства, датировки, римской аудитории, мессианской тайны, титулов Сына Божьего и Сына Человеческого, Царства, ученичества и окончания шестнадцатой главы. Мирянам книга будет полезна ясностью языка и постоянным возвращением к вопросу личного ответа Христу. Особенно значим труд для новообращенных и людей, ищущих интеллектуально ответственного введения в христианство: Инглиш не скрывает сложностей текста, но показывает, что критическое исследование совместимо с доверием Писанию. Специалисту по Новому Завету книга едва ли заменит академический комментарий, однако может быть ценной как образец церковной рецепции научных данных и их преобразования в пастырское богословие.

Сильнейшей стороной труда является его композиционная цельность. Инглиш не теряет главную линию среди множества эпизодов. Чудеса, споры, притчи, путешествия и страдания рассматриваются как части единого повествовательного замысла. Особенно удачно объяснено отношение между двумя половинами Евангелия. Автор не позволяет читателю противопоставить «сильного» Иисуса первых глав «слабому» Иисусу Страстей. Сила исцелений и смирение креста имеют один источник — послушание Отцу. Более того, крест оказывается не отрицанием чудотворной власти, а ее глубочайшим выражением, потому что главная человеческая нужда состоит не только в болезни, голоде или демоническом угнетении, но в грехе, отчуждении и смерти. Аналогично ученичество не отвергает радости, исцеления и победы, однако освобождает их от триумфализма. Человек следует не за абстрактной силой, обещающей постоянный успех, а за Христом, чья победа осуществляется посредством жертвенной любви.

Высокой оценки заслуживает и сочетание благоговения перед Писанием с интеллектуальной честностью. Инглиш обсуждает расхождение пасхальных хронологий, происхождение составной цитаты в Мк. 1, варианты титула «Сын Божий», трудности Мк. 4:10–12 и текстологическую проблему окончания Евангелия. Он нередко признает, что окончательное решение невозможно, и не превращает конфессиональную убежденность в притворную безошибочность собственных толкований. Одновременно книга сохраняет ясный церковный центр: Писание дано для формирования веры и жизни. Полезны наблюдения над второстепенными персонажами — сирофиникиянкой, кровоточивой женщиной, Вартимеем, вдовой, женщиной с алавастровым сосудом, Иосифом Аримафейским и женщинами у гробницы. Нередко именно социально слабые и религиозно непрестижные люди отвечают Иисусу точнее, чем официальные руководители и наиболее близкие ученики. Это придает богословию Инглиша нравственную остроту и защищает его от сведения христианства к правильной терминологии.

Особую ценность представляет пастырское применение, которое обычно вырастает из текста, а не присоединяется к нему искусственно. Автор говорит о церковном соперничестве, деноминационной исключительности, власти денег, стабильности брака, терпении, молитве, миссии, отношении к страданию и опасности религиозного лицемерия. Пособие по изучению в конце книги превращает комментарий в материал для групповой и самостоятельной работы. Вопросы побуждают не только воспроизвести содержание, но и проследить композицию, сопоставить реакции персонажей и осмыслить собственное ученичество. При всей доступности Инглиш не упрощает нравственные требования Марка. Его Христос не является средством психологического комфорта или гарантией благополучия. Это Господь, призывающий человека оставить самоспасение, принять дар Царства и войти в путь служения.

Вместе с тем книга имеет ограничения, обусловленные жанром и временем написания. Некоторые исторические гипотезы излагаются с большей уверенностью, чем позволяет представленная аргументация. Римская локализация, датировка между 64 и 70 годами, зависимость от свидетельства Петра и особенно утверждение о значительном влиянии богословия Павла на Марка вполне возможны, но требуют более развернутого обсуждения альтернатив. В популярном комментарии подобная краткость объяснима, однако читатель может принять вероятностную реконструкцию за установленный факт. Библиография отражает англоязычное марковедение преимущественно середины и второй половины XX века. Поэтому труд не учитывает последующие разработки нарративной критики, социально-исторического анализа, исследований памяти, имперского контекста и новых дискуссий о ранней христологии. Это не делает его выводы устаревшими целиком, но ограничивает использование книги как обзора современного академического состояния вопроса.

Некоторые формулировки Инглиша нуждаются в богословском уточнении. Говоря, что в повествовании Иисус как бы «превращается» из всемогущего Чудотворца в смиренного Страдальца, автор имеет в виду изменение литературного акцента, но буквальное звучание может создать впечатление изменения самой личности или призвания Христа. Точнее было бы сказать, что читателю постепенно раскрывается неразрывное единство царственной власти и страдающего служения. Объяснение мессианской тайны через невозможность полной веры до смерти и воскресения весьма плодотворно, однако не исчерпывает всех функций мотива молчания: здесь присутствуют и опасность политического искажения мессианства, и повествовательная стратегия, и тема Божественного откровения, и практическое управление ходом служения. Аналогично сотериология книги твердо утверждает искупительную необходимость креста, выкуп за многих и кровь нового завета, но могла бы полнее показать взаимосвязь заместительной жертвы, победы над силами зла, представительства нового Адама, оправдания и создания новой общины.

Не все современные применения одинаково убедительно выведены из непосредственного контекста. Иногда Инглиш быстро переходит от поведения учеников к межденоминационным отношениям, от богатого человека к ответственности западного христианства или от отдельных евангельских сцен к широким суждениям о современной культуре. Эти переходы часто пастырски полезны, но нуждаются в промежуточном богословском обосновании, чтобы различить неизменный принцип текста и конкретное авторское применение. Его рассуждения о браке отличаются состраданием, но остаются краткими по отношению к сложным случаям насилия, принуждения и защиты уязвимого супруга. Критика религиозных руководителей передана энергично, однако полезно было бы последовательнее различать отдельные иудейские группы и избегать впечатления, будто «иудаизм» как единое целое противопоставлен Иисусу. Сам Марк описывает спор внутри истории Израиля, а первые ученики, авторы и общины христианства также принадлежат этой истории.

Несмотря на названные ограничения, книга Дональда Инглиша остается зрелым и духовно требовательным истолкованием Евангелия от Марка. Ее достоинство заключается не в энциклопедической полноте, а в способности удержать вместе то, что часто разделяется: исследование и поклонение, христологию и ученичество, силу и страдание, личную веру и церковную миссию, историческое событие и современный призыв. Инглиш убедительно показывает, что тайна веры не разрешается накоплением чудесных доказательств. Люди могут видеть силу Иисуса и оставаться слепыми, произносить правильные титулы и противиться кресту, находиться рядом с Учителем и искать собственного величия. Вера возникает там, где человек позволяет распятому и воскресшему Христу переопределить свои представления о Боге, власти, спасении и собственной жизни. Поэтому незавершенность Маркова повествования превращается в богословское обращение к читателю. Как заключает Инглиш, «Если Евангелие от Марка все же осталось с “открытым концом”, то только для того, чтобы мы смогли завершить эту историю собственной жизнью». В этой фразе сосредоточена сила всей книги: она не позволяет остаться сторонним наблюдателем евангельской драмы, но ставит каждого перед вопросом, последует ли он за Христом по дороге веры, креста, служения и воскресения.