Канон великий святителя Андрея Критского в его древнейшем подлиннике

Книга протоиерея Виталия Головатенко «Андрей Критский. Канон великий святителя Андрея Критского в его древнейшем подлиннике», вышедшая в 2022 году в издательстве «Эксмо» в серии «Православная библиотека», принадлежит к числу тех редких трудов, которые пытаются одновременно быть событием научным и событием духовным. Её замысел рождается из вполне конкретного и остро ощутимого затруднения: церковнославянский перевод Великого канона, при всей своей намоленности и литургической укоренённости, для современного слушателя, а тем более для младшего поколения, зачастую остаётся тёмным, ускользающим, лишь наполовину понятным. Автор, восемнадцать лет читавший детям-сиротам в домовом храме петербургской школы-интерната соответствующую часть Канона на первой седмице Великого поста, на собственном опыте убедился, что даже взрослые не всегда ясно воспринимают смысл покаянных строф святителя Андрея, а значит, множество замечательных мыслей и образов этого величайшего произведения византийской гимнографии рискуют так и остаться закрытыми для церковного большинства. Так из пастырской нужды вырос труд, который со временем перерос узкопрактическую задачу и превратился в самостоятельное филологическое и богословское исследование, сопоставимое по охвату материала с академической монографией, но сохранившее при этом живую интонацию человека, обращающегося не к коллегам-византинистам, а к своей пастве.

Главный богословский вызов, который автор перед собой ставит, обозначен уже в эпиграфе и во вступлении к книге: мысль Эмманюэля Левинаса о том, что «различие между Бесконечным и конечным заключается в небезразличии Бесконечного к конечному», становится ключом ко всему последующему прочтению Канона. Головатенко настаивает, что Великий канон — это не сухой перечень библейских образов, приложенных к личным грехам автора, а развёрнутый ответ человека на вечный, не прекращающийся диалог Бога с творением, начатый, по мысли святителя Андрея, ещё в Эдемском саду. Именно в этой диалогичности гимнографического канона как жанра — в отличие от монологичности предшествовавшего ему протокондака — автор видит центральный богословский нерв всего произведения, и, забегая вперёд, стоит сказать, что именно утрата этой диалогичности в современной практике исполнения Канона (когда стихи библейских песней опускаются и заменяются одним рефренным «Помилуй мя, Боже, помилуй мя») становится для исследователя поводом для сдержанного, но настойчивого сожаления: превращённый в сплошной покаянный монолог, Канон, по его слову, парадоксальным образом становится «своего рода великим протокондаком» — той самой более архаичной и менее совершенной формой, которую он в своё время превзошёл.

Метод автора при этом строг и последователен: он отказывается пересказывать Канон по позднейшим печатным изданиям, изобилующим разночтениями, и обращается ab origine — к древнейшим греко-византийским рукописям IX–XV веков из отечественных и зарубежных собраний, а также к ранним славянским переводам XII–XIV веков. Поскольку протограф, то есть авторская рукопись самого святителя Андрея, не сохранился и, по трезвому признанию исследователя, вряд ли когда-либо будет найден, Головатенко строит рабочий критический текст на основании сравнительного анализа списков, а в качестве решающих критериев подлинности строфы использует принципы изосиллабизма (равного количества слогов в строке) и омотонии (одинакового расположения ударных слогов), заложенные, по его реконструкции, в византийской технике сочинения ирмоса и вторящих ему тропарей. Там же, где оба критерия не срабатывают — то есть когда поздний подражатель сумел искусно скопировать метрику подлинника, — на помощь приходит анализ авторской лексики, соответствие фактам библейской истории и просто логика повествования. Так рождается один из самых смелых тезисов книги: реконструкция изначального, нарушенного позднейшими переписчиками порядка строф третьей песни Канона, вторая часть которой, по мнению автора, должна предшествовать первой, — предположение, подтверждаемое, как он показывает, тремя древнеславянскими и тремя греческими списками, включая самый ранний из известных.

Первая, вводная часть книги устроена как последовательное введение читателя в саму технологию византийского гимнографического канона — раздел, без которого невозможно оценить ни поэтическое мастерство святителя Андрея, ни научную работу самого Головатенко. Здесь подробно прослеживается путь термина «канон» от древнегреческого κανών (тростник, мерная трость) через значения «правило» и «эталон» к обозначению свода библейских песней; описывается формирование к V–VI векам корпуса девяти библейских од — от Песни Моисея после перехода через Чермное море до Песни Богородицы, — а также история respons­орного пения, когда возгласы солиста-псалта чередовались с краткими народными припевами, из которых, по мысли автора, в конечном счёте выросли и стихиры, и тропари, и сам жанр канона. Отдельная и по-своему увлекательная глава посвящена протокондаку — жанру, восходящему к сирийской поэзии и достигшему вершины в творчестве преподобного Романа Сладкопевца; Головатенко убедительно показывает, как монашеско-аскетическая идеология в итоге взяла верх над «сладким» соборно-приходским пением, и на смену протокондаку в VIII веке пришёл девятипесненный канон, родоначальником которого стал именно святитель Андрей. Подробно разбирается и собственно техника композиции — сочинение ирмоса как своего рода мозаичного набора из библейских оборотов, распевание его на один из восьми ихосов системы октоихии, а затем — присоединение строф-припевов, обязанных повторять метрический рисунок ирмоса. На конкретном примере пятой песни Канона, где параллельно приводятся греческий подлинник, его метрическая схема и русский перевод, автор наглядно демонстрирует, как святитель Андрей подхватывает ключевой образ библейского стиха — свет заповедей, озаряющий земной путь человека, — и разворачивает его в собственной исповедальной строфе.

Здесь же, в первой части, читатель находит обстоятельный историко-биографический очерк о самом святителе Андрее — уроженце Дамаска, с пятнадцати лет подвизавшемся в Святогробском братстве в Иерусалиме, участнике доставки в Константинополь актов Шестого Вселенского собора, а впоследствии архиепископе Гортинском, то есть Критском. Особую драматургическую и, если угодно, психологическую нагрузку в построении книги несёт рассказ о константинопольском поместном соборе 712 года, созванном узурпатором-монофелитом Филиппиком, на котором святитель Андрей вместе с другими иерархами вынужденно подписал отречение от постановлений Шестого Вселенского собора. Головатенко, вслед за протоиереем Георгием Флоровским, называет этот эпизод «актом недостойной уступчивости, но не отступничества», однако именно в этом биографическом факте он видит нерв личного, экзистенциального покаяния святителя, отразившегося затем в строфах Канона о собственном отступлении с прямого пути. Такое прочтение придаёт памятнику неожиданную конкретность: это не абстрактная исповедь «всякого грешника вообще», но покаяние конкретного архипастыря, однажды дрогнувшего перед лицом власти и до конца дней помнившего об этом. Далее в этой же части подробно, по векам, прослеживается история включения Канона в литургический обиход — от появления его в Триодионе IX века до присоединения кондака и икоса, строф в честь преподобной Марии Египетской и самого святителя Андрея, синаксаря XIV века и, наконец, распространения практики пения Канона также и на первые четыре дня первой седмицы Великого поста при Иерусалимском уставе.

Показательно и то, с какой обстоятельностью Головатенко описывает сам процесс включения Канона в годовой круг богослужения: сначала — предположительно как личное, предсмертное духовное завещание архипастыря, засвидетельствованное уже в житии из Императорского минология XI века, где сказано, что незадолго до кончины святитель Андрей «представил дивный мелос для своей гимнодии, исполненной всяческого сокрушения»; затем — как часть Триодиона уже в IX веке; далее, начиная с XI века, — обрастание Канона кондаком, икосом, строфами в честь Марии Египетской и самого святителя, богородичным «Град Твой сохраняй», эксапостиларием и седальнами; наконец, в XIV веке — присоединение синаксаря, а во второй половине XIII века, с принятием Иерусалимского устава, — распространение практики пения Канона также на первые четыре дня первой седмицы поста. Эта постепенная, растянутая на семь столетий литургическая кристаллизация памятника показана автором не как единомоментный акт, а как живой процесс соборного восприятия Церковью одного человеческого текста, — процесс, в ходе которого исследователю приходится тщательно отделять то, что принадлежит перу самого святителя Андрея, от того, что было привнесено уже позднейшим церковным преданием.

Отдельного внимания заслуживает то, как исследователь распутывает проблему позднейших добавлений к авторскому тексту: по его подсчётам, к 226 предположительно подлинным строфам Канона за столетия переписывания и редактирования присоединилось ещё около сотни — троичны и богородичны (в большинстве своём шаблонные и стилистически бедные версификации, за редкими исключениями подлинных шедевров, приписываемых предположительно преподобному Иоанну Дамаскину), заимствования из канона Недели мясопустной преподобного Феодора Студита, а также откровенно инородные, порой противоречащие библейским фактам вставки нерадивых писцов. Здесь же дан обзор предшествующих русских поэтических переложений Канона — от ученического перевода семинаристов Черниговской семинарии 1799 года и трогательного, отмеченного премией Российской академии труда слепого протоиерея Гавриила Пакатского (1829) до переводов иеромонаха Геронтия, поэтессы Н. А. Кубаровской, владыки Ионафана (Елецких) и одесского поэта и психиатра Бориса Херсонского (2019). Этот историографический обзор не просто отдаёт дань предшественникам: он подготавливает читателя к пониманию, почему сам Головатенко в итоге остановился на безрифменном ямбе как на компромиссе между точностью содержания и естественностью русского стиха, сознательно отвергнув идею строгой стилизации под византийский силлабический стих, предложенную в своё время М. Л. Гаспаровым.

Вторая часть книги представляет собственно поэтический перевод — сначала Канона, песнь за песнью, с добавлениями (прибавлениями), затем его литургического окружения (кондак и икос, строфы в честь святителя Андрея, канон преподобной Марии Египетской, эксапостиларий, её житие, стихиры и синаксарь Канона), далее реконструированный греческий оригинальный текст и, наконец, перевод жития святителя Андрея Критского. Именно здесь ощутимее всего работа переводчика: строфы звучат просто и ясно, без вычурности, но не теряя при этом ни богословской точности, ни эмоционального накала подлинника. Показательна в этом смысле строфа 1.12, вынесенная автором во вступление как первый развёрнутый образец его перевода: «Я согрешил, Спаситель мой, но знаю: меня Ты любишь! Даже наказуя, Ты милостив и жалостен ко мне. Моим слезам Ты внемлешь с состраданьем, и, как отец, спешишь ко мне навстречу, и обнимаешь блудного меня». В этих строках сконцентрирована вся интонация книги — покаяние здесь неотделимо от уверенности в отеческой любви, а не превращается, по предостережению самого автора во вступлении, в «бесконечно-беспросветное сетование о своих грехах», лишённое подлинной радости о милосердии Божием. Не менее значим и раздел литургического окружения: перевод жития преподобной Марии Египетской, читаемого за утреней Канона, представлен здесь не как факультативное приложение, а как смысловой противовес всему предшествующему покаянному плачу — история блудницы, ставшей величайшей подвижницей пустыни, служит живым свидетельством того, что самое глубокое падение не закрывает пути к самому высокому восхождению, и в этом смысле её житие функционально завершает то самое движение от отчаяния к надежде, которое прочерчено в комментариях к девяти песням. Перевод же жития самого святителя Андрея, выполненный, по слову автора, с самого полного из дошедших до нас древних жизнеописаний, снабжён отдельным комментарием и впервые в таком объёме делает доступным русскому читателю биографический контекст, без которого, как показывает вся книга, невозможно верно прочитать и сам Канон.

Третья, самая объёмная часть книги — собственно комментарии — организована по тому же девятипесненному плану, но каждая песнь получает у Головатенко ещё и краткое, почти афористичное тематическое заглавие, вместе складывающееся в отчётливый духовный сюжет, прочерченный через весь Канон: первая песнь — «Слёзы сокрушения», вторая — «Плач Адама» и «Вдали от отца», третья — «Исход из земли Харранской» и «Огонь небесный», четвёртая — «Грех самообожения», пятая — «Ночь греха», шестая — «В бездне ада», блаженны — «Опасность беспечности», седьмая песнь — «Богоотступничество», восьмая — «Судия грозный и милостивый», девятая — «В преддверии конца», а всё это венчается разделом «Вместо заключения» с характерным подзаголовком «Напутствие раскаявшемуся». В этой последовательности заглавий проступает не просто оглавление, а внутренняя драматургия покаяния: от первого, ещё не находящего слов плача душа последовательно проходит через узнавание в себе Адамова отпадения, через испытание верой (жертвоприношение и странствие Авраама), через обличение гордыни, доходящей до самообожения, через ночь беспросветного греха и схождение в адову бездну, через предостережение против беспечности перед лицом Царства, через памятование о собственном богоотступничестве, наконец — к предстоянию перед грозным, но милостивым Судией и к готовности встретить конец, чтобы завершиться уже не строфой Канона, а прямым пастырским словом автора книги, обращённым к каждому, кто только что исповедался: «Не сомневайся же теперь, что Господь простил тебя!.. Смотри теперь только вперёд и иди только вперёд — к вечно сияющему Свету Христа, который не в силах поглотить тьма этого падшего мира». Так собственно исследовательская книга завершается жестом пастырского попечения, вновь напоминая о происхождении всего труда из живой катехизической практики.

Внутри каждой песни комментарий Головатенко неизменно движется по одной и той же схеме: сначала — краткая литературоведческая и богословская справка о соответствующей библейской песни (её датировке, надписании, музыкально-поэтической форме), затем — построфный разбор с греческим текстом, метрической разметкой и объяснением ключевых терминов, и, наконец, развёрнутое пастырско-катехизическое размышление, вырастающее из конкретной строфы, но нередко выходящее далеко за её пределы. Так, отправляясь от первой строфы Канона с её вопросом «Откуду начну плакати окаяннаго жития моего деяний?», автор выстраивает целое рассуждение о термине κατάνυξις — «сокрушении» как «уязвлении сердца», а от третьей строфы о грехе Адамовом переходит к разъяснению православного учения о первородном грехе как не фатальной, но реальной предрасположенности ко злу, сравнивая её, в характерной для себя манере совмещения учёности с домашней наглядностью, с наследуемой, но не обязывающей «генетической предрасположенностью» и заново формулируя мысль Козьмы Пруткова: «если хочешь быть безгрешным — будь им». Особенно ценным с точки зрения практического душепопечения представляется разбор строфы о прилоге, где автор реконструирует классическую аскетическую схему зарождения греха в сознании — прилог, помысел, страсть, грех, — иллюстрируя её тут же историей грехопадения Евы, которая приняла прилог змия, обдумала помысел, поддалась страсти и лишь затем совершила самый грех. А комментируя строфу 5.15, в которой святитель Андрей признаётся, что грешил не по неведению, а сознательно, ибо «не раз читал об этом в Священном Писании», Головатенко подчёркивает ту меру личной, невымышленной честности, которая отличает Канон от отвлечённого учительного текста: это исповедь человека, знавшего закон и всё же преступившего его, а значит — прямое обращение к любому современному читателю, также прекрасно осведомлённому о заповедях, но регулярно их нарушающему.

Стоит остановиться и на том, как именно выстроена логика отдельных песней, поскольку именно в этом яснее всего проявляется искусство святителя Андрея как богослова, а вслед за ним — и искусство его комментатора. Третья песнь, озаглавленная у Головатенко «Исход из земли Харранской» и «Огонь небесный», строится вокруг фигуры Авраама — не как исторической иллюстрации, а как образца веры, испытываемой странствием и готовностью к жертве, и здесь же, в композиционном соседстве с этой темой, разворачивается рассказ о гибели Содома, призванный напомнить кающейся душе, что огнь от Господа, попаливший город нечестия, есть не только образ прошлого возмездия, но и трезвое предупреждение о возможности будущего суда. Четвёртая песнь, «Грех самообожения», отталкивается от мессианского псалма пророка Аввакума о грядущем кеносисе — добровольном самоумалении Бога Слова, — и это остающееся неизменным во всём Каноне противопоставление становится особенно выразительным именно здесь: рядом с образом Христа, добровольно умалившего Себя до положения Младенца между волом и ослом, Головатенко ставит образ человека, который, напротив, только и делает, что превозносит себя, желая быть больше, чем он есть, и в этом контрасте между божественным нисхождением и человеческим самовозвышением автор видит подлинный нерв всей четвёртой песни: «Услышах слух Твой, и убояхся... Господи, разумех дела Твоя, и ужасохся» — исповедует пророк, а вслед за ним и кающийся автор Канона. Шестая песнь, «В бездне ада», отправляется от молитвы пророка Ионы из чрева морского зверя и подробно разбирает её как двойной образ — образ ада, в который душа проваливается через собственный грех, и образ неожиданного, воспринимаемого как чудо избавления, дарованного не по заслугам, а по одному лишь милосердию Услышавшего вопль из глубины. Блаженны, получившие заглавие «Опасность беспечности», интересны тем, что Головатенко впервые в комментаторской традиции подробно показывает их происхождение как псевдобиблейской песни: сами заповеди блаженства из Нагорной проповеди Спасителя, обрамлённые словами благоразумного разбойника «Помяни мя, Господи, егда приидеши во Царствии Твоем», подаются автором Канона не как перечень наград за добродетель, но как предостережение — не разбойничье ли легкомыслие, обратившееся в последний миг, останется единственной надеждой души, всю жизнь откладывавшей покаяние на потом? Восьмая песнь, «Судия грозный и милостивый», исходит из гимна трёх отроков, невредимо поющих посреди вавилонской печи, и в этом образе неопалимого пламени Головатенко видит соединение двух ликов Бога — грозного, попускающего испытание, и милостивого, делающего это испытание не смертоносным, но спасительным, — соединение, которое, по мысли автора, и составляет главный парадокс всякого подлинного, не отчаянного, а надеющегося покаяния. Наконец, девятая песнь, «В преддверии конца», подводит итог всему предшествующему движению души и завершается, как показывает автор, обращением уже не к ветхозаветным прообразам, а напрямую к Богородице как последней надежде и заступнице кающегося перед лицом неотвратимо приближающегося итога земной жизни.

Помимо собственно построфного комментария, третья часть книги содержит и специальный раздел о гимнографических параллелях к троичным и богородичным строфам Канона, окончательно закрепляющий текстологический тезис автора об их позднейшем, по преимуществу IX века, происхождении. Завершают книгу приложения — таблицы традиционного состава Канона, статистика количества и структурного распределения его строф по песням, а также, что особенно интересно для читателя, интересующегося библеистикой, подробный указатель библейских образов и сюжетов, встречающихся в каждой строфе каждой песни. Этот справочный аппарат, при всей его кажущейся сухости, превращает книгу в удобный рабочий инструмент — не только для чтения, но и для дальнейшего самостоятельного изучения Священного Писания через призму его гимнографического претворения.

Определяя круг тех, кому эта книга может принести наибольшую пользу, стоит признать, что она устроена как труд с несколькими разными «входами», обращённый сразу к нескольким аудиториям. Приходские священники и вообще пастыри, которым предстоит произносить проповеди на седмицах чтения Канона или проводить катехизические беседы о покаянии, найдут здесь не просто готовый материал для гомилии, но систематическое богословское обоснование каждого образа — от «мысленной Евы» до Рувима и Хама, — которое избавляет от риска поверхностного или произвольного толкования. Студенты и преподаватели богословских школ, изучающие византийскую гимнографию, патристику или историю христианского богослужения, получают в руки редкий для русскоязычной литературы пример последовательной текстологической работы с рукописной традицией и ясное изложение теории композиции гимнографического канона — материал, который по своей плотности сопоставим со специальными монографиями, но снабжён при этом систематизированным справочным аппаратом. Миряне, ищущие не благочестивого утешения, а интеллектуально честного ответа на вопросы о происхождении и смысле знакомых с детства покаянных слов, найдут здесь именно такую взыскательную, но доступную интонацию — недаром сама книга родилась из опыта объяснения Канона детям. Наконец, специалисты по истории Церкви и византинисты, даже не соглашаясь с отдельными реконструктивными гипотезами автора, получат в своё распоряжение выполненную с большой тщательностью сводку рукописных данных и убедительно систематизированную историю литургического бытования памятника. Полезной эта книга окажется и для регентов, чтецов и вообще для всех, кто причастен к практической организации великопостного богослужения: подробное объяснение того, почему блаженны оказались внутри покаянного Канона, откуда взялись кондак и икос после шестой песни или каким образом синаксарь связан с чтением жития преподобной Марии Египетской, снимает многие вопросы, которые прежде решались чисто практическим, уставным путём, без понимания их исторического происхождения.

Говоря о сильных сторонах этого труда, нельзя не отметить в первую очередь редкую для отечественной популярной литературы соединённость строгой филологической дисциплины с пастырской чуткостью. Головатенко не идёт по пути ни чисто академической монографии, отчуждённой от живого религиозного опыта читателя, ни благочестиво-назидательной брошюры, пренебрегающей текстологией: он последовательно показывает, как именно установление подлинного порядка и подлинного текста строф меняет — и обогащает — само понимание богословской логики Канона, как это происходит, например, в его реконструкции третьей песни. Столь же значимой сильной стороной является широчайшая историческая и патрологическая эрудиция автора, свободно перемещающегося между сирийской гимнографией, творчеством преподобного Романа Сладкопевца, догматическими спорами VII–VIII веков и позднейшей историей русских поэтических переложений Канона, — при этом никогда не превращающего эту эрудицию в самоцель, но неизменно возвращающего её на службу основному, пастырскому замыслу книги. Отдельной похвалы заслуживает и решение представить в книге целую галерею предшествующих русских переводов Канона: это не только акт научной добросовестности, но и жест уважения к многовековой традиции, в которую автор скромно встраивает и собственный труд. Наконец, сам выбор безрифменного ямба как переводческого решения — вместо соблазна создать эффектную стилизацию под византийский силлабический стих — свидетельствует о трезвой переводческой стратегии, ставящей ясность смысла выше формальной виртуозности. К этому стоит прибавить и последовательную честность автора в вопросах авторства: там, где он не находит достаточных оснований настаивать на подлинности той или иной строфы, он прямо говорит об этом читателю, а не сглаживает трудность ради цельности повествования, — качество, которое в популярной религиозной литературе встречается, увы, далеко не всегда.

Вместе с тем взвешенный анализ книги предполагает и указание на её уязвимые места. Прежде всего это касается самого статуса реконструированного «древнейшего подлинника»: поскольку протограф Канона не сохранился, а сам автор честно признаёт это в тексте, восстановление изначальной композиции — и в особенности смелая перестановка частей третьей песни — остаётся хотя и хорошо аргументированной, но всё же гипотезой, которая не может претендовать на статус окончательно доказанного факта; при этом читателю, не обладающему специальной подготовкой, порой трудно отличить в тексте комментария твёрдо установленное текстологическое наблюдение от рабочего предположения автора, поскольку оба излагаются с одинаковой уверенной интонацией. Далее, разветвлённый научный аппарат книги — система буквенных индексов (Ω, Ε, Τ, Θ, μ, Α, Μ, Σχ, Σα, S) для обозначения каждой строфы и её типа, — при всей своей необходимости для точности ссылок, создаёт для рядового читателя, не привыкшего к подобной нотации, ощутимый порог входа, и книга, задуманная как популярное издание, местами куда ближе по плотности изложения к специальной монографии, чем к тому доступному катехизическому чтению, из которого она выросла. Стилистически же книга порой демонстрирует определённую неровность регистра: рядом с тонким филологическим анализом греческого текста соседствуют разговорные аналогии — сравнение первородного греха с «вирусом», отсылка к практике анонимных собраний зависимых или шутливая переработка афоризма Козьмы Пруткова, — которые, работая на понятность и доходчивость, порой снижают общий тон рядом с патристическими цитатами и текстологическими выкладками. Наконец, отдельного богословского внимания заслуживает и то, как автор развивает мысль о личной безгрешности Пресвятой Девы Марии как реализованной, но не приумноженной автоматически возможности не грешить: при всей своей пастырской убедительности эта формулировка балансирует на границе с католическим учением о непорочном зачатии и, вероятно, нуждалась бы в более развёрнутой догматической оговорке, отделяющей её от последнего, — вопрос, который автор, при всей тщательности в других разделах, оставляет здесь несколько менее прояснённым, чем того можно было бы ожидать от труда подобной научной обстоятельности. Стоит отметить и композиционную неравномерность самой книги: обстоятельные историко-филологические экскурсы первой части и построфные комментарии третьей местами настолько разрастаются вглубь частных текстологических вопросов — вплоть до разбора отдельных вариантов чтения в конкретных рукописях, — что читатель, ищущий прежде всего цельного духовного впечатления от Канона, рискует на время потерять из виду главную линию повествования за обилием частных наблюдений; впрочем, это скорее оборотная сторона той самой исследовательской добросовестности, которая и составляет главное достоинство книги, нежели её самостоятельный недостаток.

При всех этих оговорках книга протоиерея Виталия Головатенко остаётся событием заметным и по-настоящему нужным для русскоязычной богословской культуры. Она возвращает читателю Великий канон святителя Андрея Критского не как хорошо знакомый, но полустёртый от многократного механического повторения литургический текст, а как живое, исторически укоренённое и богословски насыщенное произведение, рождённое драмой конкретной человеческой жизни и обращённое — через века и через сложную рукописную традицию — к драме жизни каждого нынешнего читателя. Именно это соединение исследовательской строгости с пастырской заботой и делает труд Головатенко книгой, которую стоит внимательно прочитать не только в дни Великого поста.