Капков - Канонические Евангелия

Предметом настоящего обзора является не содержание четырех Евангелий как таковое, а конкретная издательская и переводческая попытка — книга «Канонические Евангелия: Новая русская редакция», подготовленная К. Г. Капковым и выпущенная в Москве в 1997 году. Такой подход соответствует заданию рассматривать прежде всего перевод, текстологическую основу, справочный аппарат, редакционную концепцию и полиграфическое исполнение издания. На титульном листе издательство не названо: указаны только место и год публикации. На обороте титула ООО «Инстант» обозначено как правообладатель оформления и оригинал-макета, тогда как К. Г. Капкову принадлежат вступление, примечания, «перевод-пересказ» и приложение. Он же назван редактором и художественным редактором книги. Издание имеет ISBN 5-900008-01-0, индексы УДК 225 и ББК 86.37, изготовлено в формате 60 × 90 1/16 на офсетной бумаге № 1, набрано гарнитурой «Петербург» и отпечатано офсетным способом тиражом десять тысяч экземпляров в московской Первой Образцовой типографии. Библиотечное описание фиксирует объем в 254 страницы и наличие иллюстраций; электронная копия дополнительно включает обложку, пустые листы и другие непагинированные поверхности. На внешней обложке использовано более краткое название «Евангелие. Новая русская редакция», тогда как внутренний титул содержит полное название «Канонические Евангелия». (e-Catalog)

Состав книги сравнительно прост: после авторского вступления помещены Евангелия по Марку, Матфею, Луке и Иоанну, а заключительную часть занимает приложение, включающее разделы о терминах, формировании канона, истории новозаветного текста, библейских переводах и русских версиях Священного Писания. Уже порядок Евангелий свидетельствует о выраженной научно-редакционной концепции. Марк поставлен первым, перед Матфеем, что соответствует признанию его хронологического и литературного приоритета в рамках распространенной в новозаветной науке синоптической гипотезы. В приложении автор прямо рассматривает Марка как наиболее раннее Евангелие и говорит об использовании его текста Матфеем и Лукой наряду с гипотетическим источником речений. Подобная перестановка встречалась и в некоторых других русских переводческих проектах конца XX века, однако для читателя, воспитанного на традиционной последовательности Матфей — Марк — Лука — Иоанн, она сразу обозначает, что перед ним не богослужебное и не строго церковно-традиционное издание, а авторская научно-популярная реконструкция. Исследователь истории русских переводов Леонид Грилихес также отмечает помещение Марка на первое место как одну из отличительных особенностей редакции Капкова. (Православный портал «Азбука веры»)

Исторически книга принадлежит чрезвычайно характерному моменту русской библейской культуры. Она появилась спустя несколько лет после прекращения советских ограничений на религиозную литературу, когда Синодальный перевод вновь издавался огромными тиражами, но одновременно ощущалась потребность в современном русском библейском языке и в знакомстве широкого читателя с результатами текстологии. Именно этим объясняется двойная задача Капкова: с одной стороны, сделать евангельский текст языково более свежим, с другой — показать, что привычная читателю форма Нового Завета не во всех деталях совпадает с наиболее древними рукописными свидетельствами. Автор полемизирует с представлением о единственной окончательной русской форме Писания и формулирует принцип, согласно которому «окончательного перевода быть не может» (с. 15). Эта мысль сама по себе методологически оправданна: переводы неизбежно отражают состояние языка, доступную текстологическую информацию и решения конкретной эпохи. Однако у Капкова она включена не только в филологическое рассуждение, но и в значительно более широкую программу освобождения читателя от авторитета «буквы», религиозного страха и институционально закрепленных толкований. Поэтому книга оказывается одновременно переводческим экспериментом и выражением личной религиозной философии ее составителя.

Вступление занимает сравнительно небольшую часть объема, но имеет непропорционально большое значение для понимания всего проекта. Оно не является обычным переводческим предисловием, в котором последовательно назывались бы исходный греческий текст, использованные словари, правила передачи имен и терминов, состав комиссии и порядок научного рецензирования. Вместо этого читателю предлагается эссе о любви и страхе, свободе человека, «вертикальном» понимании истории, богоподобии личности, человеческой ответственности и необходимости внутреннего духовного бунта. Наряду с новозаветными цитатами автор обращается к Николаю Бердяеву и Борису Вышеславцеву, но также к Бхагавану Шри Раджнишу, Фернандо Диасу Инфанте и музыкальному альбому группы «Аквариум». Такая широта культурных ассоциаций хорошо передает интеллектуальную атмосферу 1990-х годов, когда возвращение христианской литературы сопровождалось поиском синтеза между православной традицией, русским религиозным персонализмом, современной культурой и внеконфессиональной духовностью. Вместе с тем это лишает вступление богословской и методологической нейтральности. Автор сам предупреждает, что «издание носит научно-популярный оттенок и в целом является авторской работой» (с. 16). Православная энциклопедия впоследствии охарактеризовала принципы этого вступления как проявление религиозного либерализма и отметила, что при всей нетрадиционности замысла стиль самой редакции остается ближе к Синодальному переводу, чем некоторые другие современные опыты. Такая оценка представляется точной: языковая модернизация Капкова радикальна лишь местами, тогда как общий ритм, традиционные имена, религиозная орфография и значительная часть синтаксиса сохраняют узнаваемую связь с русской церковно-библейской традицией. (Pravenc)

Наиболее существенное библиографическое уточнение касается самого характера текста. Издание нередко описывается в каталогах и библиографических перечнях как перевод с древнегреческого, однако его собственное заключительное пояснение утверждает прямо противоположное: «Данная редакция не является прямым переводом с греческого» (с. 252). Капков сообщает, что использовал греческий оригинал, но одновременно опирался на двадцать восемь славянских, русских и английских переводов и создал собственную литературную редакцию, которую считал строгой по отношению к оригиналу. На обороте титула работа еще точнее обозначена как «перевод-пересказ». Следовательно, перед нами не самостоятельный филологический перевод в обычном академическом смысле и не коллективная редакция Синодального текста. Это индивидуальное переложение, составленное путем сопоставления существующих версий с проверкой по греческому тексту и с широким правом редактора выбирать, комбинировать и переформулировать варианты. Такое определение не обязательно умаляет ценность книги, но устанавливает правильный критерий ее оценки. Ее следует сопоставлять не с критическим изданием греческого Нового Завета и не с переводом, выполненным комиссией специалистов, а с авторскими литературными версиями, стремящимися обновить восприятие знакомого текста.

Сведения об участниках проекта подтверждают его единоличный характер. В книге не названы отдельные переводчики четырех Евангелий, филологи-классики, текстологи, богословские консультанты, литературные редакторы или представители церковных учреждений. Упомянуты сотрудники Государственной публичной исторической библиотеки и Дмитрий Шереметев, которым выражена благодарность за помощь, однако характер этой помощи не раскрывается. Не сообщается и о внешнем научном или церковном рецензировании. Таким образом, все основные уровни работы — переводческий выбор, литературная обработка, текстологическая разметка, написание примечаний, составление приложения и художественная редакция — связаны прежде всего с К. Г. Капковым. В доступных библиографических и энциклопедических источниках обнаруживается именно московская публикация 1997 года; надежных сведений о последующей исправленной редакции, продолжении работы над полным Новым Заветом или включении этой версии в более крупный институциональный переводческий проект найти не удалось. Это обстоятельство особенно важно: книга представляет не промежуточный выпуск официальной программы, а в значительной мере завершенный авторский эксперимент. (Pravenc)

Текстологическая концепция одновременно является самой сильной и самой проблематичной стороной издания. Капков знакомит читателя с традиционным делением новозаветных рукописей на александрийский, западный, кесарийский и византийский типы, упоминает Эразма, Textus Receptus, Тишендорфа, Уэсткотта и Хорта, Вайса и критический аппарат Нестле — Аланда. При этом точное издание греческого текста, использованное в работе, не называется: невозможно установить, был ли основным NA26, NA27, одно из изданий UBS или иной текст. Более того, автор сознательно не следует одной реконструированной форме оригинала, а заявляет, что сочетает чтения различных типов греческих рукописей. Такой эклектизм может быть оправдан только при наличии развернутого аппарата, позволяющего проверить каждое решение, однако книга не приводит рукописных сигл, перечня свидетелей, степени их поддержки или разницы между основным текстом и альтернативным чтением. Читатель узнает, что определенная фраза отсутствует в некоторых либо почти во всех важнейших древних рукописях, но не узнает, в каких именно. Поэтому текстологические решения заметны, однако не всегда воспроизводимы и проверяемы.

Для обозначения разночтений разработана наглядная система скобок. Одинарные квадратные скобки окружают слова, отсутствующие в некоторых древних рукописях, двойные — слова и фрагменты, которых нет практически во всех наиболее значительных ранних свидетельствах. Полностью сомнительные стихи дополнительно выделяются в боковой колонке нумерации. Это решение обладает серьезным педагогическим достоинством. Читатель, никогда не открывавший критического аппарата, сразу видит, что окончание молитвы Господней в Мф. 6:13, ряд гармонизирующих дополнений, некоторые формулы и целые повествовательные блоки имеют неодинаковую рукописную поддержку. В то же время скобки создают иллюзию большей определенности, чем допускает реальная текстология. Категории «некоторые» и «практически все важнейшие» слишком широки, а разграничение между ними остается внутренним решением редактора. Издательская аннотация утверждает, что в книге разночтения греческих рукописей отмечены впервые и наиболее полно, однако это следует понимать как рекламное заявление, а не как доказанный результат сопоставления со всеми русскими научными изданиями. Аппарат действительно необычно заметен для массовой русской публикации того времени, но он не является полным критическим аппаратом.

Особенно выразительны решения, касающиеся крупных текстовых единиц. Пространное окончание Марка 16:9–20 заключено в двойные скобки и снабжено примечанием об отсутствии в древнейших рукописях, отличиях словаря и стиля, а также о существовании краткого окончания. Здесь редактор действует достаточно корректно: традиционный текст сохранен, но его статус отчетливо показан. Значительно более спорным является обращение с рассказом о женщине, взятой в прелюбодеянии. Фрагмент Ин. 7:53–8:11 удален из привычного места в Евангелии от Иоанна и вставлен после Лк. 21:38, причем сохраняет иоанновскую нумерацию и заключается в двойные скобки. Основанием послужили отсутствие повествования в ранних рукописях Иоанна, его появление в разных местах рукописной традиции и мнение редактора, что литературно оно лучше соответствует последним дням служения Иисуса в изложении Луки. Подобная перестановка честно отражает сложную историю перикопы, но выходит за пределы обычной переводческой деятельности: редактор уже не только обозначает вариант, а создает новую последовательность канонического чтения. Для учебного издания было бы безопаснее сохранить традиционное положение фрагмента, объяснив проблему в примечании или приложении. Аналогично примечание к Ин. 21 достаточно уверенно объявляет главу позднейшим дополнением круга Иоанна. Такие наблюдения имеют научные основания, однако автор порой выражает гипотезы об авторстве и редакционных слоях как почти установленные факты.

Философия языковой передачи лучше всего проявляется в начале Марка. Первую строку Капков передает: «Начало возвещения светлой вести Иисуса Христа [, Сына Бога]» (Мк. 1:1). Вместо привычного церковного слова «Евангелие» появляется описательное «светлая весть», а спорное чтение «Сына Бога» сразу получает скобочную маркировку. Иоанн Креститель не столько «крестит», сколько «омывает водой»; призыв к покаянию превращается в требование обратиться и в знак перемены омыться; при крещении Иисуса небесный голос говорит: «Ты Сын Мой любимый. Мне хорошо с Тобой» (Мк. 1:11); Дух не просто ведет, а «кидает» Иисуса в пустыню. Эти формулировки стремятся вернуть словам конкретность, утраченную в привычной религиозной лексике. «Покаяние» истолковывается как изменение направления жизни, «крещение» — как реальное омовение, а «Евангелие» — как радостная или светлая весть. Особенно динамично это действует в Марке, чей греческий текст действительно отличается стремительностью, частыми историческими настоящими и резкими переходами. Глагол «кидает» выразительно передает силу греческого ἐκβάλλει, хотя в русском контексте звучит почти грубо. Фраза «Мне хорошо с Тобой» делает слова небесного благоволения эмоционально непосредственными, но сужает более многозначительное «в Тебе Мое благоволение» до психологически окрашенного признания близости.

Такая стратегия проводится непоследовательно. Капков то устраняет церковный термин, то сохраняет его через несколько страниц; то строит разговорную фразу, то возвращается к синодальным архаизмам. В Нагорной проповеди рядом существуют «не мните», «отверзши уста» и «мздоимцы», с одной стороны, и обращения вроде «ты глупенький!» или «совсем бесполезный» — с другой. Греческое πληρῶσαι в Мф. 5:17 передается как «восполнить», а не привычное «исполнить», что удачно подчеркивает значение доведения Закона до полноты. Однако смягчение оскорбительных слов в Мф. 5:22 до «глупенького» невольно уменьшает нравственную остроту высказывания. В молитве Господней используется формула «как и мы простили должникам нашим», точнее отражающая грамматически завершенное действие у Матфея, но менее естественная для русского молитвенного употребления, чем традиционное настоящее время. Подобные решения показывают, что автор постоянно колеблется между филологическим уточнением, литературным обновлением и сохранением узнаваемого церковного текста. Это делает чтение живым, но не позволяет говорить о едином языковом регистре.

Синтаксис также соединяет несколько принципов. Во многих местах сохраняется начальное «и», параллелизм коротких евангельских фраз, повтор имен и местоимений, благодаря чему не исчезает библейская повествовательная поступь. Одновременно длинные конструкции дробятся современной пунктуацией, а некоторые идиомы заменяются поясняющими выражениями. Автор не стремится ни к последовательной формальной эквивалентности, ни к полноценной динамической эквивалентности. Его метод можно определить как литературно-интерпретационную редакцию: буквально передаются те обороты, которые представляются выразительными, тогда как другие раскрываются посредством пересказа. Например, характеристика учения Иисуса как речи человека, «имеющего власть», у Марка становится указанием, что Он учил «как сильный». В результате экзегетически важное понятие власти и полномочия частично заменяется представлением о личной силе. С другой стороны, попытка передавать одинаковые греческие слова различными русскими эквивалентами ради контекстуальных оттенков прямо заявлена в предисловии и соответствует литературной природе проекта, хотя затрудняет терминологический поиск и сопоставление параллельных мест.

Особенно заметны достоинства и риски авторского метода в прологе Иоанна. Традиционное «В начале было Слово» сохраняется, но далее появляется грамматически естественное для русского существительного местоимение «Оно», после чего текст должен вновь перейти к личному мужскому обозначению Логоса. Формула «Слово было Бог» звучит намеренно непривычно и, по-видимому, стремится избежать полного отождествления подлежащего и сказуемого, однако русская фраза остается синтаксически шероховатой. В Ин. 1:14 греческое χάρις передается словом «любовь», тогда как ниже в той же главе вновь возникает традиционная «благодать», вследствие чего связь повторяющегося понятия становится менее прозрачной. В Ин. 1:18 формулировка о Боге и Единственном Сыне фактически соединяет элементы различных греческих чтений, не объясняя читателю, какое из них положено в основу. Еще свободнее Ин. 1:13: рождение верующих описано как происходящее «не от жара в крови, не от плотской страсти, не от мужского желания». Это сильная и понятная современному человеку фраза, но она содержит психологическую конкретизацию, которой исходный текст прямо не формулирует. Слова о «жаре» и «страсти» превращают трудный семитизированный оборот в толкование, поэтому здесь обозначение «перевод-пересказ» особенно оправданно.

Примечания распределены неравномерно. Большая их часть посвящена текстовым вариантам, значениям отдельных греческих или арамейских выражений, происхождению географических названий, мерам, обычаям и литературной структуре. Они способны привлечь внимание к тому, что в обычном издании Синодального перевода остается незаметным. Встречаются содержательные пояснения слов «Логос», «Мессия», «равви», «осанна» и «кириос», указания на игру слов, возможную этимологию имен и различия параллельных повествований. Однако граница между переводческой справкой и авторским толкованием не обозначается. Развернутое примечание к Логосу фактически представляет философский комментарий, опирающийся на идеи С. Н. Трубецкого; примечания об авторстве отдельных частей Иоанна или о происхождении речений нередко переходят от текстологии к историко-критической реконструкции. Иногда приводятся весьма конкретные числовые оценки, например общий объем сосудов на браке в Кане, хотя исходные древние меры допускают диапазон. Читателю не предлагается система значков, различающая рукописный вариант, буквальный перевод, историческую справку и богословскую интерпретацию. Поэтому аппарат полезен как введение в круг вопросов, но требует критического чтения.

Организация текста на странице в целом удачна. Использована просторная одноколоночная верстка без редакционных заголовков над каждой перикопой, благодаря чему евангельское повествование воспринимается как непрерывный литературный текст, а не как последовательность тематических фрагментов. Номера глав и стихов вынесены на внешний край страницы и визуально ослаблены; на противоположном поле помещены ссылки на параллельные места. Начало каждого стиха не разбивает абзац отдельной строкой. Автор специально объясняет, что позднее деление на главы и стихи рассматривается им лишь как средство навигации, а не как смысловая структура. Это одно из наиболее продуманных решений книги: текст остается пригодным для поиска, но читатель меньше склонен воспринимать отдельный стих вне его литературного окружения. Вместе с тем боковые колонки напечатаны мелко, а насыщенные ссылками страницы требуют хорошего зрения. Система параллельных мест помогает сравнивать синоптические эпизоды, однако не заменяет указателя цитат или полноценной синоптической таблицы. Отсутствие внутренних редакционных заголовков уменьшает навязывание интерпретации, но начинающему читателю может затруднить быструю ориентацию.

Заключительное приложение представляет собой своеобразный краткий учебник по введению в Новый Завет. В нем объясняются понятия аграфы, апокрифа, канона, завета, эсхатологии и другие термины; рассказывается о формировании четырехчастного Евангелия, древних рукописях, типах текста, ранних переводах, истории печатного греческого Нового Завета и русской переводческой традиции. Для массового издания 1997 года само присутствие такого материала было значительным достоинством: читателю показывали, что библейский текст имеет историю передачи, а русский Синодальный перевод является одним из этапов этой истории. Православная энциклопедия также отмечает наличие терминологического и историко-текстологического приложения и небольшой библиографии как существенную особенность книги. (Pravenc) Однако научный уровень этого раздела неоднороден. Многие сложные процессы изложены схематично, спорные гипотезы формулируются категорично, а библиографические ссылки недостаточны для проверки. Не указаны конкретные издания Нестле — Аланда, не приводится полный перечень двадцати восьми переводов, реально использованных при создании редакции, отсутствуют список рукописных сокращений и систематическая библиография по текстологии. Раздел о русских переводах полезен как исторический перечень, но не содержит последовательного сравнительного анализа их принципов.

В книге нет отдельных введений к четырем Евангелиям, карт Палестины, хронологических таблиц, словаря имен и географических названий, предметного указателя, конкорданса, плана чтения или развернутого указателя ветхозаветных цитат. Нет и рекомендаций о том, как пользоваться скобочной системой при личном чтении, церковном преподавании или публичном цитировании. Поэтому рекламное определение аудитории как буквально всех читателей слишком широко. По своему устройству издание находится между популярной Библией и учебным пособием: оно предполагает интерес к текстологии, но не дает аппарата, достаточного для самостоятельной научной проверки. Его справочная часть способна пробудить вопросы и разрушить наивное представление о механически неизменном тексте, однако дальнейшие ответы читатель должен искать в критическом греческом издании, специализированном введении в Новый Завет и современных текстологических комментариях.

Полиграфическое оформление выдержано в сдержанном неовизантийском стиле. Голубая фактурная обложка с золотистыми надписями, орнаментальные рамки и узлы на титульных страницах, декоративные полосы и отдельное иконографическое изображение перед началом Марка придают книге торжественный, почти подарочный вид, но не перегружают основной текст. Гарнитура «Петербург» хорошо соответствует историко-религиозному характеру издания; основной кегль и межстрочный интервал в скане выглядят достаточно удобными для продолжительного чтения. Широкие поля функционально используются для нумерации и параллельных ссылок. Качество набора в целом аккуратное, хотя мелкие примечания и боковые цифры местами оказываются плотными. Электронная копия позволяет оценить композицию страниц, контраст печати и общую чистоту оригинал-макета, но не дает надежных оснований судить о реальной непрозрачности офсетной бумаги, способе крепления блока, прочности переплета, весе, раскрываемости и долговечности конкретного экземпляра. Поэтому материальные достоинства книги не следует выводить только из внешнего вида скана.

Практическая ценность издания различается в зависимости от аудитории. Пастору или проповеднику оно полезно как дополнительная сравнительная версия, способная обратить внимание на текстовые варианты и неожиданное значение привычного выражения. Использовать ее как единственную основу экзегезы рискованно из-за отсутствия проверяемого греческого основания и смешения перевода с авторским толкованием. Студентам богословия, филологам и будущим переводчикам книга особенно интересна как документ истории русской библейской культуры 1990-х годов: она позволяет наблюдать, что происходит, когда один редактор одновременно решает текстологические, литературные и богословские задачи. Для занятий ее полезно сопоставлять с греческим критическим текстом и несколькими русскими переводами, проверяя каждое смелое решение. Начинающему читателю помогут непрерывная верстка, современная разговорная энергия отдельных эпизодов и пояснение терминов, но необычные скобки, перестановка рассказа о прелюбодейке и мировоззренческая направленность вступления потребуют сопровождения. Для богослужебного употребления издание не предназначено: язык не совпадает с принятой церковной формой, а редакционные перестановки и нестандартная терминология затрудняют общинное чтение.

Главное достоинство «Канонических Евангелий» состоит в интеллектуальной честности самого замысла. Капков не скрывает авторского характера труда, не выдает поздние добавления за бесспорно первоначальный текст и стремится сделать рукописные проблемы видимыми обычному читателю. Наглядная система скобок, помещение Марка первым, отказ от дробления повествования редакционными заголовками и вынесение нумерации на поля создают осмысленную издательскую концепцию. Сильной стороной является и языковая смелость: даже неудачные формулировки заставляют заново услышать слова, ставшие почти незаметными из-за привычки. Книга напоминает, что «Евангелие», «покаяние», «крещение», «благодать» и «завет» были не отвлеченными церковными терминами, а словами с конкретной жизненной семантикой. В контексте 1997 года это было существенным просветительским достижением.

Основные ограничения вытекают из той же единоличной природы проекта. Неопределенность греческой базы, отсутствие полного перечня использованных переводов, смешение различных рукописных чтений без сигл и аргументации, недостаточное разграничение перевода и комментария не позволяют считать книгу научным критическим изданием. Языковой регистр колеблется между церковнославянизированным синтаксисом, нейтральной литературной речью и подчеркнутой разговорностью. Ключевые понятия иногда переводятся непоследовательно, а поясняющая свобода способна добавлять психологические или богословские оттенки, которых нет в исходной формулировке. Вступление выражает яркую персоналистическую и либерально-религиозную позицию, но почти не документирует собственно переводческую процедуру. Научно-популярное приложение расширяет кругозор, однако не всегда различает твердо установленные данные, рабочие гипотезы и личные обобщения. Наконец, самые радикальные решения — прежде всего перенос Ин. 7:53–8:11 в Евангелие от Луки — превращают издателя из комментатора истории текста в активного реконструктора канонической последовательности.

В итоге «Канонические Евангелия: Новая русская редакция» следует признать заметным, оригинальным, но ограниченным по сфере применения опытом. Это не замена Синодальному переводу, не церковно санкционированная редакция, не прямой перевод с древнегреческого и не академическое издание Нового Завета. Перед нами авторская литературно-текстологическая версия, характерная для времени интенсивного возвращения Библии в постсоветскую культуру. Ее целесообразно приобретать исследователям русских переводов, преподавателям, студентам, проповедникам и внимательным читателям, желающим сопоставлять различные формы евангельского текста. Она особенно полезна для обсуждения того, как рукописные варианты могут быть представлены неспециалисту и где проходит граница между переводом, пересказом и толкованием. Для повседневного церковного чтения, серьезной экзегезы или решения текстологических вопросов книгу необходимо использовать лишь вместе с другими русскими переводами, критическим греческим текстом и современными научными комментариями. Именно как смелый сравнительный голос, а не как окончательная или нормативная версия, издание Капкова сохраняет свою историческую и методологическую ценность.