Поиск
Настройки
Тема

Библия говорит сегодня

Библия говорит сегодня - комментарии Джона Стотта
Это обзор книги «Библия говорит сегодня» Перейти к книге

Страница книги на сайте: https://esxatos.com/kommentarii-bibliya-govorit-segodnya

Электронное собрание русских переводов серии «Библия говорит сегодня» можно читать двумя способами. Можно открыть его как библиотеку справочных пособий и обращаться к нужному тому всякий раз, когда предстоит проповедь или урок по определенной книге Писания. Но можно прочитать его и как своеобразный учебник гомилетики, растянутый на двадцать с лишним томов: перед нами коллективный портрет того, как британский и отчасти североамериканский евангелизм последней трети XX века понимал задачу проповедника. Именно этот второй угол зрения кажется нам особенно плодотворным для читателей клуба. Серия, задуманная издательством Inter-Varsity Press и выходившая под общей редакцией Джона Стотта (Новый Завет) и Алека Мотиера (Ветхий Завет), а позднее и Дерека Таднера, складывалась в эпоху, когда евангельское движение в Англии переживало подъем и одновременно испытывало давление с двух сторон. С одной стороны, академическая библеистика, все более технизированная, отдалялась от церковной кафедры; с другой стороны, в самих церквах набирала силу проповедь тематическая, психологизированная, опирающаяся на отдельный стих как на трамплин для собственных мыслей проповедника. Программная аннотация, открывающая собрание, отвечает на этот двойной вызов скромной, но принципиальной формулой: авторы стремятся точно изъяснить текст, связать его с современной жизнью и при этом быть читаемыми. Интересно, что та же аннотация называет обычные комментарии скорее справочниками, нежели литературными произведениями, и тем самым дает понять, что серия претендует на литературную цельность, на ту связность мысли, какой ждут от хорошей проповеди, а не от словарной статьи.

Метод серии легче всего описать как экспозицию, то есть последовательное прохождение по книге Писания, при котором структура проповеди или главы определяется структурой самого отрывка. Однако было бы ошибкой думать, что все авторы понимают этот метод одинаково. Как раз сопоставление томов разных авторов и составляет главный интерес собрания: под общей обложкой собраны англиканские пресвитеры и баптистские пасторы, методистский церковный деятель и пресвитерианский президент семинарии, преподаватель библейского колледжа и австралийский епископ. Каждый из них по-своему решает вечную задачу проповедника, и именно различия между ними позволяют читателю увидеть, что экспозиционная проповедь есть не единый шаблон, а целое семейство подходов. Поскольку многие тома, в первую очередь книги самого Стотта, уже обстоятельно обсуждались у нас, в настоящей рецензии мы сосредоточимся на тех частях собрания, которые обычно остаются в тени: на толковании Песни Песней, на Евангелиях от Марка и от Иоанна, на Втором послании к Коринфянам, Посланиях к Филиппийцам и к Евреям, на Первом послании Петра и Посланиях Иоанна.

Ветхозаветная часть собрания открывается книгой Тома Гледхилла о Песни Песней, и уже этот том показывает, насколько смелыми могли быть решения редакторов. Гледхилл, преподававший Ветхий Завет в евангельском колледже в Уэльсе, сознательно отказывается от аллегорического толкования, которое на протяжении столетий господствовало и в иудейской, и в христианской традиции, и предлагает читать книгу прежде всего как поэтический гимн любви мужчины и женщины в контексте брака. В предисловии он с обезоруживающей откровенностью признает, что такой подход может показаться однобоким, и выражает надежду, что воздушные змеи его идей привязаны к тексту достаточно крепкими нитями, чтобы не унести его в область туманных аллегорий. Книга делится у него на шесть циклов, от любовного желания первых глав до надежности любви в финале, а во введении подробно разбираются роль Соломона, так называемая гипотеза о пастухе, нравственное содержание книги и ее место в каноне. Особенно интересен раздел о Боге, сексуальности и метафорах. Гледхилл исходит из того, что различие полов входит в замысел творения, и в то же время решительно отводит всякую мысль о мужском и женском начале в Самом Боге, видя в ней шаг назад к языческим культам плодородия; брачная метафора у пророков, от Осии до Исаии, остается для него метафорой, ибо онтологически Бог не имеет пола. Аллегорическое прочтение он критикует не столько за его богословские выводы, сколько за произвол, когда голос горлицы превращается в проповедь апостолов, а лисенята, портящие виноградники, в грехи, разъедающие Церковь.

Толкование знаменитых стихов о любви, крепкой, как смерть, показывает Гледхилла как внимательного филолога и одновременно пастыря. Он замечает, что в этом месте голос девушки как бы отступает и сам поэт начинает размышлять о природе любви вообще; печать на сердце и на руке он понимает как соединение интимного и публичного измерений союза, так что обручальное кольцо оказывается не формальностью, а открытым подтверждением взаимных обетов. Сравнение любви со смертью, по его мнению, не означает, что любовь сильнее смерти: она лишь держит свою жертву так же крепко, как смерть, а ревность в этом стихе лучше понимать как страсть, обращенную к одному-единственному человеку. Пастырский вывод автора выражен в сжатой формуле, которую стоило бы помнить каждому, кто ведет семейное консультирование: «Взаимное удовлетворение — это часть радости любви, а не эгоизм, помноженный на два». Здесь, впрочем, видна и уязвимость тома. Гледхилл так настойчиво защищает буквальный смысл, что связь Песни Песней с новозаветным образом Христа и Церкви почти исчезает из поля зрения, хотя он и оговаривается, что не считает свой подход исчерпывающим. Читатель, воспитанный на типологическом чтении, будет справедливо ощущать здесь недостачу. Кроме того, во введении встречаются досадные неточности в области истории догмата: монофизитство, например, описано как учение о том, что у Христа была только духовная природа, что не соответствует действительности и легко может ввести в заблуждение неподготовленного читателя.

Переходя к Евангелиям, полезно сравнить тома Дональда Инглиша о Марке и Брюса Милна об Иоанне, поскольку они представляют два разных темперамента экспозиции. Инглиш, видный деятель британского методизма, дважды избиравшийся президентом Методистской конференции, строит свою книгу вокруг вопроса, который сам формулирует в предисловии: почему Иисус, если Он действительно Тот, за Кого Его почитает Церковь, не действовал более властно и убедительно, и почему люди, видевшие столько знамений, все же не уверовали. Ответ на этот вопрос он ищет в теме тайны и ученичества, которая, по его убеждению, пронизывает все Евангелие. Программная фраза его предисловия звучит так: «Ученичество и преданность Христу — это не альтернативы, но понятия, неразрывно связанные друг с другом». Эта мысль определяет и структуру книги, где почти каждый эпизод снабжен подзаголовками, извлекающими из текста урок для современной церкви, порой весьма удачный, порой несколько дробящий повествование. Лучшие страницы тома посвящены страстям. Инглиш объясняет слова о выкупе в Мк 10:45 через образ освобождения раба и подчеркивает, что вопрос о том, кому уплачен выкуп, лежит вне замысла метафоры: важно лишь, что Сын Человеческий Сам стал ценой. Крик оставления на кресте он отказывается смягчать ссылкой на торжествующий финал двадцать первого псалма и видит в нем выражение подлинного ужаса, с которым Христос принял на Себя последствия человеческого греха; эта трактовка находится в полном согласии с евангельским учением о заместительной жертве.

Однако тот же раздел обнаруживает и характерную слабость Инглиша. Рассуждая о разорвавшейся храмовой завесе, он замечает, что дело не в том, произошло ли это событие на самом деле, а в его значении. Для евангельского читателя такая оговорка неприемлема: значение библейского события неотделимо от его историчности, и пастырская ценность разрыва завесы, о которой Инглиш пишет прекрасно, держится именно на том, что Бог действительно открыл путь во святилище. Встречаются у Инглиша и фактические промахи, например, отождествление Марии Магдалины с грешницей из седьмой главы Евангелия от Луки, давно оставленное серьезной экзегетикой. Зато его наблюдение о том, что Бог в Евангелии от Марка постоянно избирает наименее вероятных свидетелей, от эксцентричного Иоанна Крестителя до женщин у креста и язычника-сотника, способно дать проповеднику богатый материал.

Брюс Милн, шотландец по происхождению и пастор Первой баптистской церкви Ванкувера, пишет совсем иначе. Его предисловие поражает скромностью: специалист, говорит он, не найдет в книге ничего нового для решения текстологических и богословских проблем Евангелия от Иоанна, ибо автор и не ставил такой задачи. Он вспоминает, как более тридцати лет назад впервые взошел на кафедру крошечной церкви на Шетландских островах перед суровыми рыбаками и выбрал для проповеди слова «Я есмь хлеб жизни». Эта автобиографическая деталь задает тон всей книге, в которой учено-богословская основательность ученика Джорджа Бисли-Мюррея соединяется с простотой деревенской проповеди. Милн особенно внимателен к двойственности Иоаннова портрета Христа, подчеркивая, что в этом Евангелии высокая христология соседствует с описаниями черт обычной человеческой природы Христа: Слово, ставшее плотью, утомляется у колодца, плачет у гроба Лазаря и жаждет на кресте. Его разбор шестой главы показателен для богословского профиля тома. Милн без колебаний говорит о верховной власти Бога, дающего Сыну тех, кто придет к Нему, и в то же время подчеркивает, что текст не отменяет ни решающего значения веры, ни необходимости благовестия. Слова о вкушении плоти и крови он понимает прежде всего как образ веры в распятого Христа, а не как прямое учение о Вечере, ссылаясь на краткую формулу Августина, и тем самым остается в русле баптистского понимания таинств, хотя и не отрицает, что образность этих слов получает свое воплощение в Вечере Господней.

Именно в этом разделе, кстати, обнаруживается один из наиболее досадных недостатков русского перевода. В пересказе Ин 6:44 стоит, что никто не может прийти к Христу, если Отец не пошлет его, тогда как и греческий текст, и Синодальный перевод говорят о том, что Отец привлекает человека. Для стиха, на котором веками строились споры о благодати и свободе, такая ошибка не безобидна. Подобных мест в собрании немало, и к ним мы еще вернемся.

Евангелие от Луки в собрании представлено книгой Майкла Уилкока, который прежде написал для серии том об Откровении и признается, что Евангелие пугало его не меньше Апокалипсиса, но по противоположной причине: если последнее мало известно, то первое известно чересчур. Уилкок честно предупреждает, что не приводит текст Луки целиком и ставит себе задачу видеть лес за деревьями, поэтому его том особенно хорош для тех, кто хочет проследить общую линию Евангелия, и менее удобен для подготовки проповеди на отдельный стих. Сравнение его с книгой Инглиша наглядно показывает, что серия допускала весьма разную плотность экспозиции: Инглиш дробит текст на множество мелких уроков, Уилкок рисует крупные дуги повествования, а Милн занимает промежуточное положение.

Среди посланий Павла, которым в собрании отдано больше всего места, особый интерес представляют тома, написанные не Стоттом. Книга о Втором послании к Коринфянам, вышедшая в оригинале из-под пера австралийского епископа Пола Барнетта, хотя имя его в русском тексте не указано, начинается с подробной реконструкции отношений Павла с коринфской общиной: семилетний период, три визита, утраченное огорчительное письмо, появление в Коринфе так называемых высших апостолов, которые хвалились мистическим опытом и настаивали на сохранении силы Моисеева завета. Во введении автор сводит богословский вклад послания к нескольким ключевым темам, среди которых превосходство нового завета, учение о примирении в пятой главе, критерии подлинного служения и богословие христианского даяния, и подчеркивает, что именно личный кризис апостола вызвал к жизни это самое автобиографическое из его посланий. Кульминацией книги стал разбор двенадцатой главы. Барнетт показывает, что Павел намеренно говорит о своем восхищении на третье небо в третьем лице и без подробностей, ибо не желает делать экстатический опыт удостоверением апостольства, как это делали его противники. О природе жала в плоти он отказывается гадать, соглашаясь с Филипом Хьюзом, что сама безымянность этой беды принесла Церкви больше благословения, чем принесло бы точное знание. Бог, по его мысли, остается косвенным источником испытания, подобно тому как в книге Иова сатана действует лишь в пределах дозволенного. Итог сформулирован с почти разговорной прямотой: жало «от Бога мешало Павлу думать о себе как о духовном супермене». Для церквей нашего региона, где проповедь успеха и требование непременного исцеления находят немало слушателей, этот раздел может стать прямым противоядием. Особенно ценно наблюдение о перфектной форме глагола в словах «довольно для тебя благодати Моей»: Павел, по толкованию Барнетта, продолжает слышать этот ответ, и благодать оказывается нужна не только в начале христианской жизни, но и в ее середине и конце.

Алек Мотиер, редактор ветхозаветной части серии, в собрании представлен двумя новозаветными томами, о Послании к Филиппийцам и о Послании Иакова, и оба они показывают, как ветхозаветник читает Новый Завет. В предисловии к книге о Филиппийцам он рассказывает, что получил редкий в жизни второй шанс: его ранняя работа 1966 года была почти полностью переписана для серии. Введение звучит с несвойственной Мотиеру горечью, когда он говорит о церкви, отступившей перед миром и постепенно дряхлеющей в убежищах деноминаций, и ставит вопрос, чему посвятить оставшуюся жизнь в эпоху догматической неразберихи. Центр тома составляет разбор христологического гимна второй главы. Мотиер приводит слова Кальвина о том, что Христос не мог избавиться от божества, но скрывал его до времени, и затем делает тонкий экзегетический ход: вопрос не в том, чего лишил Себя Христос, а в том, во что Он уничижил Себя, ибо сразу за глаголом следует пояснение о принятии образа раба. Вывод этого рассуждения можно считать образцом евангельской христологии: «Иисус Христос ввел все Свое божественное существо неумаленным в новое, человеческое». Мотиер связывает уничижение Христа с Рабом Господним из пятьдесят третьей главы Исаии, отдавшим душу Свою на смерть, а возвышение толкует как ответ Отца не на отдельный акт крестной смерти, а на весь строй мыслей и чувств Сына, Который не искал Своей славы. Такая экзегеза одновременно отвергает кенотические теории, умалявшие божество Христа, и дает проповеднику прочную основу для призыва к смирению, которым Павел и начинает этот отрывок.

В томе о Послании Иакова Мотиер проявляет ту же склонность читать новозаветный текст на фоне Ветхого Завета. Знаменитое противоречие Иакова и Павла он снимает не через схоластические различения, а через внимательное чтение пятнадцатой и двадцать второй глав Бытия: Бог, который знал веру Авраама с самого начала, снисходительно позволяет нам представить Себя так, словно Он удостоверился в ней, увидев послушание патриарха на горе Мориа. Пара Авраама и Раав, патриарха и чужеземной блудницы, служит у него доказательством того, что живая вера одинаково узнается во всех типах людей. Этот подход заметно отличается от более систематического стиля Стотта и показывает, что и внутри одной редакторской школы существовали разные голоса.

Послание к Евреям в собрании толкует Раймонд Браун, многолетний директор баптистского колледжа Сперджена, и его книга может служить образцом того, как серия обращается с местами, вызывающими острые догматические споры. Во введении Браун с достоинством обходит вопрос об авторстве, присоединяясь к словам Оригена о том, что только Бог знает это точно, склоняется к римскому адресу послания и к датировке до разрушения храма. Знаменитый текст о невозможности обновить покаянием отпавших он разбирает с явной пастырской тревогой. Браун перечисляет дары, которые эти люди некогда получили, просвещение, вкушение небесного дара, причастность Духу, вкус благого слова и сил будущего века, и подчеркивает, что речь идет не о верующем, огорченном своим падением, а о сознательном и публичном противлении Христу, которое передано формами настоящего времени. Мнение, будто угроза отступничества здесь лишь гипотетична, он отклоняет вслед за Филипом Хьюзом: опасность реальна, иначе все послание утратило бы свое пастырское содержание. Вместе с тем он допускает, что такие отступники, несмотря на видимые признаки посвящения, могли никогда не быть рождены свыше, подобно семени, упавшему на каменистую почву в притче о сеятеле. Завершает он этот раздел словами, которые примиряют серьезность предостережения с твердостью упования: «Наше спасение зависит не от нашей любви к Богу, а от Его любви к нам; не от нашей преданности Ему, а от Его верности нам». Для баптистских церквей, где споры о возможности утраты спасения нередко раскалывают общины, такая сбалансированная позиция может быть очень полезна, хотя читатель, ожидающий окончательного ответа, его здесь не получит.

Еще дальше в область трудных текстов заходит Эдмунд Клауни, многолетний президент Вестминстерской богословской семинарии, в книге о Первом послании Петра. Во введении он определяет послание как образец пастырского письма к христианам Малой Азии накануне гонений и сразу же переносит его в современность, упоминая преследования верующих в Индии и в коммунистических странах; последнее сегодня читается как свидетельство эпохи, когда книга писалась. Центральным в томе можно считать разбор отрывка о проповеди находящимся в темнице духам, о котором Лютер некогда сказал, что не берется с уверенностью определить, что имел в виду апостол. Клауни излагает три основных толкования: сошествие Христа в ад для проповеди погибшим во время потопа, Августиново понимание проповеди Христа Духом через Ноя и толкование, видящее в духах падших ангелов, с подробным экскурсом в Первую книгу Еноха. Последнему он отдает должное, но в итоге отвергает его, поскольку слова о непокорности во дни Ноя прямо указывают на людей, и склоняется к взгляду Августина: Христос, воскресший в новом качестве, Духом Своим проповедовал через Ноя поколению, которое ныне пребывает в темнице. Этот разбор образцов как упражнение в честной экзегезе: автор приводит доводы каждой стороны, взвешивает грамматические аргументы и не скрывает трудностей собственного решения. Для проповедника он важен еще и тем, что показывает, как трудное место можно вписать в пастырскую логику послания, где речь идет о страдающих христианах, которых Бог хранит так же, как сохранил малое семейство Ноя посреди нечестивого мира.

Послания Иоанна в собрании изъясняет Дэвид Джекман, один из вдохновителей движения за возрождение экспозиционной проповеди в Великобритании, и его том ближе всего к жанру записанной проповеди. Введение кратко, но содержательно описывает эфесский контекст, храм Артемиды, раннюю форму гностицизма, Керинфа и докетизм, против которых направлены послания. Сами же главы, каждая из которых озаглавлена как самостоятельная проповедь, часто начинаются с житейского эпизода. Разбор третьей главы Первого послания открывается, например, рассказом о случайном собеседнике, назвавшем общего друга подлинным христианином на том основании, что тот всегда готов помочь и не является догматиком в вопросах веры. От этого эпизода Джекман переходит к Иоаннову критерию: жизнь проверяет исповедание, а не наоборот, и обаяние лжеучителя не может заменить истинности его учения. Трудное утверждение о том, что рожденный от Бога не может грешить, он толкует как указание на направление жизни, а не на безгрешное совершенство, предостерегая одновременно от самодовольства и от духовной посредственности. Глагол, переведенный словом «разрушить», он поясняет через его основное значение развязывания и освобождения, и это дает ему повод говорить о Христе, Который не только освобождает пленников, но и уничтожает самого поработителя. Если Клауни учит проповедника честности перед трудным текстом, то Джекман учит его ремеслу вступления и применения.

Сопоставив эти тома, можно увидеть и общую закономерность. Чем ближе автор к академической среде, тем больше в его книге введения, обсуждения вариантов и ссылок на комментарии; чем ближе он к приходской кафедре, тем больше в ней иллюстраций и прямых обращений к читателю. Стотт, к которому все обычно возвращаются как к эталону, находится посередине, и именно поэтому его тома кажутся наиболее сбалансированными. Но остальные авторы нисколько не являются бледными копиями редактора: Гледхилл привносит в серию филологическую смелость, Мотиер ветхозаветную глубину, Барнетт историческую реконструкцию, Браун пастырскую чуткость к опасностям отступничества, Клауни реформатскую экзегетическую строгость, Джекман проповедническое мастерство.

Отсюда естественно вытекает вопрос о том, кому и как пользоваться этим собранием. Наибольшую пользу из него извлечет проповедник, который готовит последовательную серию проповедей на одну книгу Писания. Для него разумно не читать том подряд, а работать с ним в определенном порядке: сначала самостоятельно изучить отрывок, составить его структуру и сформулировать главную мысль, затем сравнить свою работу с соответствующей главой серии, и лишь после этого обратиться к более техническим комментариям для проверки спорных деталей. В таком режиме серия служит не готовым конспектом, а собеседником, который подсказывает, где проходит смысловая граница отрывка и как перекинуть мост от древнего текста к современному слушателю. Руководителям малых групп собрание полезно иначе. Многие главы, особенно у Джекмана, Мотиера и Инглиша, естественно распадаются на три-четыре вопроса для обсуждения, а введения к томам дают ведущему необходимый исторический фон, который он может кратко изложить группе перед чтением. Студентам библейских школ серия будет полезна как введение в жанр экспозиции и как образец того, как совмещать экзегетическую добросовестность с пастырской направленностью, хотя для курсовых работ ее научный аппарат явно недостаточен. Наконец, вдумчивый мирянин, желающий прочитать какую-либо книгу Нового Завета с надежным проводником, найдет здесь проводников, которые не подавляют ученостью и не уводят в сторону от текста. Формат единого файла особенно удобен для сравнительной работы: можно, например, сопоставить, как разные авторы понимают роль страдания в христианской жизни у Петра, у Павла во Втором послании к Коринфянам и в Послании к Евреям.

Сильные стороны собрания очевидны уже из приведенных примеров. Это прежде всего неизменное уважение к тексту Писания как к слову Божьему, которое не нуждается в оправдании перед современностью, а напротив, судит ее. Ни один из рассмотренных авторов не ставит под сомнение богодухновенность книги, которую толкует, и даже там, где они вступают в диалог с критической наукой, они делают это с позиции веры. Не менее важно, что серия демонстрирует редкое сочетание доктринальной ясности и пастырской теплоты: Мотиер говорит о кеносисе так, что из учения вырастает призыв к смирению, Браун говорит об отступничестве так, что из предостережения вырастает упование. Серия к тому же честна перед трудными текстами. Клауни не скрывает, что слова о духах в темнице остаются загадкой, Браун не делает вид, что знаменитый отрывок шестой главы Послания к Евреям легко укладывается в готовую систему, Гледхилл признает ограниченность своего подхода. Такая честность воспитывает в проповеднике смирение перед Писанием и предохраняет его от соблазна навязывать тексту собственные схемы. Наконец, разнообразие авторов делает собрание своего рода антологией евангельской проповеди, в которой баптистский читатель найдет немало близких голосов, начиная с Милна и Брауна.

Вместе с тем конструктивная критика должна быть столь же ясной. Прежде всего, неровность уровня между томами весьма значительна. Рядом с образцовыми разборами Мотиера и Клауни стоят страницы Инглиша, где применение заслоняет изъяснение, а ряд богословских оговорок, вроде замечания о второстепенности историчности разорванной завесы, способен смутить читателя, для которого достоверность евангельского повествования есть вопрос принципиальный. Гледхилл, при всей ценности его защиты библейского взгляда на телесность и брак, почти не дает проповеднику инструментов для того, чтобы связать Песнь Песней с искупительной историей, и в результате книга, которую Церковь веками читала как песнь о Христе и Его невесте, превращается в руководство по супружеской этике; подобный редукционизм не менее опасен, чем произвольная аллегория, которую автор справедливо критикует. Далее, в ряде томов позиция по спорным вопросам остается намеренно размытой. Браун, предлагая сразу два объяснения судьбы отступников, оставляет читателя без ясного ответа на вопрос, который пастырь неизбежно услышит от встревоженного прихожанина. Клауни, напротив, занимает определенную позицию, но его отказ от понимания текста о духах в темнице как свидетельства о победном провозглашении Христа над силами зла может показаться слишком поспешным тем, кто видит в стихе двадцать втором той же главы ключ ко всему отрывку. Наконец, авторы серии почти не выходят за пределы англоязычной экзегетической традиции, и читатель не найдет в собрании ни диалога с восточной святоотеческой мыслью, ни внимания к тем вопросам, которые особенно остро стоят перед церквами постсоветского пространства.

Отдельно следует сказать о русском тексте, ибо для рабочего инструмента проповедника качество перевода не второстепенно. Помимо уже упомянутой ошибки в шестой главе Евангелия от Иоанна, где привлечение Отцом превратилось в посылание, в собрании встречаются искаженные имена исследователей и отцов Церкви: в томе о Посланиях Иоанна Иероним назван Джеромом, а в томе о Первом послании Петра известный французский библеист Ceslas Spicq превратился в загадочного Сеслу Спика. Многие рассуждения авторов опираются на английские переводы, прежде всего NIV, и переводчики порой вынуждены сопровождать их примечаниями о том, что мысль автора основана на английском тексте; в томе о Послании к Евреям такие пометки встречаются прямо внутри разбора ключевых стихов. Мотиер в разборе кеносиса прямо говорит о гибкости английского глагола, которым передается уничижение Христа, и русский читатель, не видящий этого глагола, рискует потерять нить рассуждения. Библейский текст в большинстве томов дан по Синодальному переводу, что естественно для русского читателя, но иногда создает расхождение между цитируемым стихом и толкованием, построенным на другом переводе. Электронная версия, по-видимому полученная распознаванием печатных изданий, несет и следы этого процесса в виде случайных символов, слитых слов и искаженных цифр. Ни одно из этих обстоятельств не лишает собрание ценности, но всякий, кто собирается цитировать его в проповеди или в учебной работе, должен сверяться с печатными изданиями, а в спорных случаях и с английским оригиналом.

В целом собрание «Библия говорит сегодня» заслуживает того, чтобы стоять на рабочей полке каждого евангельского проповедника, и не столько как сборник готовых ответов, сколько как школа определенного отношения к Писанию. Читая подряд Гледхилла и Инглиша, Милна и Барнетта, Мотиера и Брауна, Клауни и Джекмана, читатель видит, что экспозиционная проповедь не сводится к методике, а вырастает из убеждения, что Бог действительно говорит через Свое слово и что задача служителя состоит в том, чтобы не заглушить этот голос собственным. Различия между авторами, их сильные и слабые места, даже недостатки перевода становятся в этом смысле материалом для размышления о том, как сам проповедник работает с текстом. Если пользоваться собранием критически, сверяя его выводы с Писанием и не принимая ни одного тома за последнее слово, оно может послужить серьезным подспорьем и для кафедры, и для домашней группы, и для личного вдумчивого чтения Библии.

Оцените публикацию:
5.0/5 (1)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!