Библейские комментарии отцов Церкви - Новый Завет

Четырнадцатитомное собрание «Библейские комментарии отцов Церкви и других авторов I–VIII веков. Новый Завет» следует оценивать не как произведение одного автора и даже не как обычный многотомный комментарий, последовательно написанный группой современных экзегетов, а как тщательно организованную антологию раннехристианского толкования всего новозаветного канона. Главным редактором международного проекта Ancient Christian Commentary on Scripture выступил Томас К. Одэн, тогда как подготовка отдельных томов была поручена специалистам по соответствующим областям патристики: Манлио Симонетти редактировал два тома на Евангелие от Матфея, Кристофер Холл и Томас Одэн — том на Евангелие от Марка, Артур Джаст — комментарий на Евангелие от Луки, Джоэл Эловски — два тома на Евангелие от Иоанна, Фрэнсис Мартин — Деяния Апостолов, Джеральд Брей — Послание к Римлянам, Коринфянам и кафолические послания, Марк Эдвардс — Послания к Галатам, Ефесянам и Филиппийцам, Питер Гордей — Послания к Колоссянам, Фессалоникийцам, пастырские послания и Послание к Филимону, Эрик Хин и Филип Крей — Послание к Евреям, Уильям Вайнрих — Откровение Иоанна Богослова. В русском комплекте физически насчитывается четырнадцать книг, поскольку комментарии на Матфея и Иоанна разделены на два тома каждый; в содержательном же отношении собрание охватывает все двадцать семь книг Нового Завета — от родословия Христа до видения нового неба и новой земли.

Исторический смысл проекта становится понятным на фоне положения, сложившегося в западной библеистике и церковном богословии XX века. Развитие историко-критического метода принесло огромные плоды: исследователи научились точнее различать источники, редакционные слои, жанры, социальные обстоятельства и языковую среду новозаветных произведений. Одновременно возникла опасность разрыва между Писанием как предметом научного анализа и Писанием как словом, читаемым, исповедуемым и проповедуемым Церковью. Комментарий мог становиться все более информативным в отношении прошлого текста и все менее способным объяснить, каким образом этот текст формировал догматику, богослужение, нравственное сознание и духовную жизнь христианского сообщества. Серия Одэна сознательно отвечает именно на этот разрыв. Ее создатели стремятся осуществить «посткритическое возрождение» древней комментаторской традиции, не отменяя научного знания, но возвращая современному читателю тот пласт истории толкования, который оказался вытеснен из повседневной работы пастырей, богословов и проповедников. Поэтому основной проблемой всей серии является не недостаток сведений о происхождении новозаветных книг, а утрата способности слышать их в многовековом церковном хоре. Ее задача сформулирована как возможность «читать библейские книги вместе со святыми отцами», привлекая к современному толкованию соборный опыт древней Церкви.

Метод собрания восходит к древним и средневековым катенам, то есть «цепям» толкований, в которых под определенным библейским стихом располагались выдержки из сочинений различных церковных авторов. Редакторы отбирают фрагменты из гомилий, богословских трактатов, полемических сочинений, катехизических наставлений, писем, аскетической литературы и собственно комментариев, переводят или редактируют их, снабжают краткими заголовками и располагают по каноническому порядку стихов. В результате читатель получает не сплошное авторское рассуждение, а полифоническую картину рецепции текста. На одной странице могут соседствовать Ориген и Иоанн Златоуст, Августин и Амвросиаст, Кирилл Александрийский и Феодорит Кирский, Беда Достопочтенный и Ефрем Сирин. Их голоса иногда совпадают, иногда дополняют друг друга, а иногда обнаруживают существенные различия в антропологии, сотериологии, экклезиологии и понимании благодати. При этом древняя экзегеза предстает не столько академическим занятием в современном смысле, сколько формой церковного служения. Во введении к тому на Евангелие от Луки справедливо сказано: «Евангелие всегда слышится и толкуется в поклоняющейся общине». Отцы толкуют текст перед лицом крещаемых, кающихся, спорящих, страдающих и готовящихся к мученичеству людей; поэтому даже их наиболее отвлеченные христологические рассуждения обычно сохраняют пастырскую направленность.

Для этой герменевтики принципиально важно, что отдельный стих почти никогда не остается изолированным. Отцы читают Библию как внутренне связное целое, в котором более ясные места освещают менее ясные, Ветхий Завет раскрывается во Христе, а новозаветное событие обнаруживает прообразовательную глубину ветхозаветной истории. Редакторы тома на Луку определяют данный принцип словами: «Толкование Писания через Писание» составляло сердцевину пастырского употребления Библии. Это не означает равнодушия к буквальному смыслу. Древняя проповедь одновременно объясняет историческое повествование, провозглашает его христологическое исполнение и обращает услышанное к нравственной жизни общины. Поэтому буквальный, типологический, догматический, нравственный и эсхатологический уровни не существуют как независимые конкурирующие системы. Рассказ об исходе может истолковываться как историческое избавление Израиля, прообраз Крещения, образ освобождения от страстей и указание на окончательное вхождение в Царство; событие остается реальным, но его реальность оказывается богословски многомерной. Именно эта многомерность определяет и величие собрания, и трудность его восприятия современным читателем, привыкшим выбирать между историческим и духовным смыслом там, где отцы видели их иерархическое единство.

Первые два тома, охватывающие Евангелие от Матфея, закладывают фундамент всей новозаветной картины. В главах 1–13 отцы переходят от родословия и повествования о Рождестве к Крещению, искушению в пустыне, призванию учеников, Нагорной проповеди, чудесам и притчам о Царстве. Родословие рассматривается не как формальный перечень имен, а как свидетельство реальности воплощения, исторической верности Бога и принятия Христом поврежденной человеческой истории. Рассказ о девственном Рождестве становится пространством защиты полноты Божества и человечества Спасителя. Крещение в Иордане раскрывает троичную структуру христианского откровения, а искушения понимаются как победа нового Адама там, где первый Адам и Израиль оказались неверными. Особенно богата патристическая рецепция Нагорной проповеди. Заповеди блаженства описывают не отвлеченный нравственный идеал, а восхождение исцеляемого благодатью человека; милостыня, молитва и пост очищаются от тщеславия; молитва Господня связывается с усыновлением, евхаристическим хлебом и прощением ближнего. В чудесах Христа телесное исцеление постоянно сопровождается духовным прочтением: слепота становится образом неверия, проказа — греховной нечистоты, буря — гонений и смятения Церкви, а укрощение моря — откровением власти Творца. Притчи о сеятеле, плевелах, горчичном зерне и закваске позволяют отцам говорить о различии человеческих откликов на благодать, историческом росте Церкви и тайном действии Царства.

Второй матфеевский том, посвященный главам 14–28, проводит читателя от смерти Иоанна Крестителя и насыщения пяти тысяч через исповедание Петра, Преображение, наставления о церковной дисциплине и прощении, вход Господень в Иерусалим, обличение лицемерия, эсхатологическую речь, Страсти, Воскресение и Великое поручение. Разнообразные толкования насыщения множества обнаруживают евхаристическую и церковную символику: Христос питает народ, апостолы раздают принятый от Него хлеб, а изобилие остатков свидетельствует о неисчерпаемости дара. Исповедание Петра служит основанием рассуждений о вере Церкви, апостольском служении и власти связывать и разрешать, хотя восточные и западные авторы расставляют акценты неодинаково. В Преображении отцы видят откровение славы, обычно сокрытой смирением плоти, а присутствие Моисея и Илии истолковывают как согласие Закона и пророков с Евангелием. Церковная дисциплина в восемнадцатой главе никогда не отделяется от поиска заблудшей овцы и требования безмерного прощения. В повествовании о Страстях особенно ясно проявляется способность древней экзегезы соединять историю спасения, догматику и литургию: Тайная вечеря читается евхаристически, Гефсимания — как свидетельство реальности человеческой воли Христа, крест — как престол Царя и древо нового творения, разодранная завеса — как открытие доступа к Богу, а Воскресение — как начало обновленной человеческой природы. Завершающее повеление крестить во имя Отца, Сына и Святого Духа естественно становится одним из ключевых текстов тринитарного богословия. Последовательность разделов обоих томов показывает, что редакторы действительно сопровождают все движение матфеевского повествования, а не ограничиваются подборкой нескольких знаменитых догматических мест.

Том на Евангелие от Марка отличается более напряженным и фрагментарным характером. Марк, столь важный для современной синоптической критики, в древности значительно уступал по популярности Матфею и Иоанну; полных патристических комментариев на него сохранилось мало, поэтому редакторам приходится чаще обращаться к гомилиям на параллельные евангельские места и к произведениям, в которых марковский текст цитируется по иному поводу. Это обстоятельство само по себе становится важным уроком истории рецепции: канонический статус книги не гарантировал равномерного внимания к ней в разные эпохи. Тем не менее характерные марковские темы проступают отчетливо. Стремительность служения Иисуса, власть над демонами, исцеления, столкновения с религиозными вождями, непонимание учеников и движение к кресту образуют драму Царя, чье могущество открывается в самоотдаче. Отцы особенно подчеркивают реальность духовной брани, необходимость веры, опасность ожесточения и педагогическое терпение Христа к ученикам. Тайна мессианского достоинства не превращается у них в литературоведческую проблему «мессианской тайны», как в новейшей науке, но раскрывается богословски: истинное исповедание Иисуса возможно лишь в свете Его страдания, а ученичество определяется готовностью взять крест. Марковский том менее однороден, чем комментарии на Матфея или Иоанна, однако именно его неровность честно отражает состояние источников и показывает, насколько вся серия зависит от реальной истории сохранения древней литературы.

Комментарий на Евангелие от Луки принадлежит к наиболее пастырски выразительным книгам собрания. Начальные главы позволяют сопоставить толкования Благовещения, посещения Елисаветы, песней Марии, Захарии и Симеона, рождения Иоанна и Рождества Христова. Богородичная тема здесь тесно связана с христологией: достоинство Марии определяется тайной воплотившегося Слова, а ее вера и послушание противопоставляются непослушанию Евы. Действие Святого Духа, молитва, пророчество и исполнение ветхозаветных обетований образуют единую пневматологическую ткань. Далее отцы следуют за Христом от Назаретской синагоги к Галилее и затем по великому пути в Иерусалим. Особое внимание закономерно получают милосердный самарянин, блудный сын, богач и Лазарь, мытарь и фарисей, Закхей, благоразумный разбойник. В этих эпизодах лукианское богословие милости встречается с древней практикой покаяния, милостыни, гостеприимства и заботы о бедных. Милосердный самарянин нередко понимается христологически: избитый путник изображает падшее человечество, Христос исцеляет его, гостиница знаменует Церковь, а масло и вино — врачующие дары благодати. Подобная аллегория может показаться современному читателю чрезмерной, однако в своей лучшей форме она не уничтожает нравственного требования любить конкретного ближнего, а помещает его внутрь истории спасения: христианин милует потому, что сам был найден и исцелен Христом. Повествования о Воскресении, пути в Эммаус и узнавании Господа в преломлении хлеба завершают эту литургическую перспективу.

Два тома на Евангелие от Иоанна образуют богословскую вершину евангельской части собрания. Раннехристианская традиция сравнивала Иоанна с орлом, и Августин называл его «орлом, парящим среди речений Христа». Уже пролог открывает огромный диапазон догматических вопросов: предвечность Слова, Его единосущие Отцу, участие в творении, отношение света и тьмы, свидетельство Крестителя, реальность воплощения и дар усыновления. Здесь особенно заметно, что отцы читали Писание в условиях арианских, аполлинаристских, несторианских, монофизитских и других споров. Их толкование не является нейтральным описанием возможных значений; оно стремится оградить исповедание Церкви от решений, разрушающих полноту Божества или человечества Христа. Беседа с Никодимом раскрывается в крещальной перспективе, встреча с самарянкой — как откровение истинного поклонения и собирания народов, исцеление расслабленного и слепорожденного — как образ просвещения и возрождения, насыщение пяти тысяч и речь о хлебе жизни — как глубокое свидетельство воплощения и Евхаристии. Образы света, воды, хлеба, двери и пастыря воспринимаются не как литературные украшения, а как взаимосвязанные символы единого таинства Христа. При этом комментарий не скрывает разнообразия: одни авторы сильнее акцентируют сакраментальный смысл, другие — веру и духовное усвоение, третьи — полемику против еретических христологий.

В главах 11–21, составляющих второй иоанновский том, знамение воскрешения Лазаря становится непосредственным преддверием Страстей. Отцы видят в слезах Иисуса свидетельство истинности Его человеческой природы, а в повелении Лазарю выйти — явление божественной животворящей власти. Омовение ног соединяет христологическое снисхождение с церковной этикой взаимного служения. Прощальные беседы дают богатейший материал для тринитарного богословия: единство Отца и Сына, послание Утешителя, пребывание учеников во Христе, образ лозы и ветвей, молитва о единстве раскрываются в связи с богослужебной и аскетической жизнью. В рассказе о Страстях Иоанн показывает не пассивную жертву обстоятельств, а Господа, свободно отдающего жизнь; поэтому крест одновременно остается крайней мерой человеческого насилия и явлением славы любви. Кровь и вода из прободенного ребра получают крещально-евхаристическое истолкование, а также сопоставляются с происхождением Евы из ребра Адама: из ребра нового Адама рождается Церковь. Встречи Воскресшего с Марией Магдалиной, Фомой и Петром позволяют обсуждать веру, телесность Воскресения, апостольское свидетельство, прощение и восстановление падшего служителя. Особенную ценность представляет то, что катена показывает происхождение многих позднейших литургических образов и догматических формул непосредственно из проповеднического прочтения Иоанна, а не из отвлеченного систематического конструирования.

Том на Деяния Апостолов продолжает эту историю, переводя внимание от земного служения Христа к действию воскресшего Господа через Святого Духа и апостольскую общину. Вознесение не понимается как удаление Христа, но как Его царственное воцарение; Пятидесятница — не просто переживание индивидуального вдохновения, а рождение миссионерской, соборной и многоязычной Церкви. Описание общей молитвы, учения апостолов, преломления хлеба и заботы о нуждающихся дает отцам основание рассуждать о целостности церковной жизни. История Анании и Сапфиры напоминает о святости общины и серьезности лжи перед Духом. Речь Стефана рассматривается как богословское перечитывание истории Израиля, а его мученичество — как подражание Христу, включая молитву за убийц. Обращение Савла обнаруживает первенство благодати, но одновременно ведет его к крещению, общине и служению. Крещение евнуха, принятие Корнилия, Антиохийская миссия и Апостольский собор раскрывают болезненный переход от преимущественно иудейского сообщества к Церкви народов. Отцы видят в миссионерских путешествиях Павла не романтическую хронику героя, а действие Провидения через слабость, преследования, кораблекрушения и человеческие конфликты. Том особенно полезен для экклезиологии: он показывает, что древние авторы связывали преемство служения, соборное решение споров, свободу Духа, догматическую истину и миссионерское движение, не позволяя превратить ни один из этих элементов в самодостаточный принцип.

Комментарий на Послание к Римлянам закономерно оказывается одним из самых насыщенных томов серии. Здесь сходятся ключевые споры западной и восточной традиций о грехе, законе, свободе, благодати, вере, оправдании, крещении, освящении, предопределении и судьбе Израиля. Первые главы раскрывают всеобщность человеческого отчуждения от Бога: языческое идолопоклонство и иудейская самоуверенность одинаково оказываются под судом. Рассуждение об Аврааме позволяет отцам говорить о первенстве веры и о единстве обоих Заветов. Пятая глава порождает разные представления о наследии Адама, однако общий центр остается христологическим: непослушанию первого человека противопоставляется послушание нового Адама. Шестая глава читается преимущественно крещально — погружение в воду связывает верующего со смертью и Воскресением Господа и требует действительного изменения жизни. Седьмая глава вызывает разногласия относительно того, говорит ли Павел от имени человека до благодати, под законом или уже переживающего внутреннюю борьбу христианина. Восьмая глава становится кульминацией пневматологии, усыновления, надежды и космического обновления творения. В главах 9–11 обсуждаются избрание, милость и тайна Израиля, причем антология позволяет увидеть как строго предестинационные, так и более синергийные акценты. Наконец, главы 12–16 показывают, что догматика Павла переходит в евхаристическую жертву жизни, любовь, гостеприимство, терпение к немощному и единство общины. Златоуст замечает, что вера «содержит спасение в немногих словах исповедания», но это краткое исповедание немедленно раскрывается в преобразованном существовании.

Именно в римском томе особенно хорошо видно, что патристическое толкование нельзя свести ни к одной позднейшей конфессиональной системе. Августин, Пелагий, Ориген, Амвросиаст, Златоуст и Феодорит принадлежат разным богословским контекстам и иногда понимают антропологию Павла существенно по-разному. Редакционное соседство их голосов не устраняет противоречий, но позволяет увидеть общую христологическую и церковную рамку, внутри которой разворачивались споры. Наиболее убедительно том звучит там, где догматический анализ соединяется с пастырским применением. Размышляя о единомыслии, Златоуст пишет: «Это признак любви, когда кто-либо думает о другом то же, что и о себе самом». Для него павловское единство не является ни политическим компромиссом, ни безразличием к истине: апостол прибавляет слова «во Христе Иисусе», потому что согласие получает христианский смысл лишь тогда, когда оно определяется образом самоотдачи Господа. Такая связь оправдания, освящения и церковного общения предохраняет чтение Римлян от редукции к спору о механизме индивидуального спасения.

Том на Первое и Второе послания к Коринфянам переносит читателя в конкретную жизнь конфликтной поместной общины. В Первом послании отцы последовательно рассматривают партийность коринфян, безумие крестной проповеди, апостольское служение, церковную дисциплину, тяжбы, брак и безбрачие, свободу в отношении идоложертвенного, участие женщин и мужчин в собрании, Евхаристию, духовные дары, любовь и воскресение мертвых. Древние толкователи почти никогда не позволяют отделить тайну Церкви от нравственного поведения ее членов. Храмом Божиим является и отдельный христианин, и вся община; поэтому телесная распущенность, унижение бедных за Господней трапезой и использование даров ради самоутверждения представляют собой не частные недостатки, а оскорбление церковного тела. Гимн любви в тринадцатой главе истолковывается как критерий всех харизм, а пятнадцатая глава — как защита телесного воскресения против любого духовного элитизма. Второе послание дает иной портрет апостольства: служитель нового завета несет сокровище в глиняном сосуде, участвует в страданиях Христа, отказывается от манипуляции словом, примиряет людей с Богом и собирает помощь нуждающимся. Сила совершается в немощи не потому, что слабость сама по себе свята, а потому, что в ней становится видимой благодать Распятого. Весь том оказывается богословием поместной Церкви, где догматическая истина проверяется способом совместной жизни.

Послания к Галатам, Ефесянам и Филиппийцам объединены в восьмом томе не механически, поскольку вместе они дают выразительную картину свободы, церковного единства и христоподобного смирения. В толкованиях Галатам центральным становится противостояние между даром Божиим и попыткой утвердить собственную праведность через дела закона. Однако древние авторы, особенно восточные, обычно не противопоставляют веру нравственному усилию: свобода от закона плоти должна стать служением любви и плодом Духа. Рассказ о противостоянии Павла Петру позволяет обсуждать апостольский авторитет, церковное исправление и допустимость педагогического приспособления. В комментариях на Ефесянам история спасения приобретает космический масштаб: все небесное и земное соединяется во Христе, язычники становятся согражданами святых, а Церковь предстает телом, храмом и невестой. Отцы используют эти образы для тринитарных, христологических, сакраментальных и нравственных выводов. Домашние наставления читаются в свете жертвенной любви Христа к Церкви, хотя именно здесь современному исследователю особенно важно различать неизменный евангельский принцип и социальные формы поздней античности. В Послании к Филиппийцам гимн о кенозисе становится ключом ко всему: Тот, Кто пребывает в образе Божием, принимает образ раба и проходит путь послушания до смерти. Радость Павла поэтому не является психологическим оптимизмом; она рождается из участия в Христовой жизни, общении в Евангелии и устремленности к воскресению.

Девятый том объединяет Послание к Колоссянам, два Послания к Фессалоникийцам, пастырские послания и краткое Послание к Филимону. В Колоссянам отцы сосредоточены на первенстве Христа, образе невидимого Бога, творении всего через Него и примирении мира кровью креста. Полемика против стихий, ангельских посредников и самовольного аскетизма дает возможность различить подлинное умерщвление страстей и религиозную практику, питающую гордость. Послания к Фессалоникийцам помещают нравственную трезвенность в эсхатологическую перспективу. Ожидание пришествия не оправдывает вычислений и праздности, а требует верности, труда, утешения скорбящих и бодрствования. Отрывки об антихристе получают разнообразные исторические и символические интерпретации, показывая, что древняя Церковь также не обладала единой схемой всех последних событий. Пастырские послания позволяют обсуждать передачу апостольского учения, качества служителей, дисциплину, заботу о вдовах, отношение к богатству, чтение Писания и хранение доброго залога. Здесь особенно отчетливо проявляется институциональная сторона Церкви, но она не противопоставляется харизме: рукоположение, учение и личная святость должны сохранять дар Духа. Послание к Филимону завершает том тихой, но радикальной нотой. Павел не предлагает политической программы отмены рабства, однако принимает Онисима как брата и тем самым вводит в социальную иерархию принцип нового родства, способный изнутри обличить саму логику обладания человеком.

Послание к Евреям, которому посвящен десятый том, дает патристической типологии наиболее естественное поле. Начальное утверждение о Сыне, через Которого сотворены веки и Который является сиянием славы Отца, позволяет соединить христологию с толкованием псалмов. Превосходство Христа над ангелами, Моисеем и Иисусом Навином не означает презрения к ветхозаветному откровению: напротив, его истинная направленность обнаруживается в Сыне. Образы покоя, скинии, священства Мелхиседека, жертвы, крови, завесы и небесного святилища превращаются в развернутую картину исполнения. Отцы видят в единократной жертве Христа основание прощения и дерзновения, но обсуждают ее внутри литургической жизни Церкви, а не как событие, делающее церковное богослужение излишним. Предупреждения против отпадения сохраняют всю серьезность, не позволяя превратить уверенность в благодати в беспечность. Одиннадцатая глава показывает веру как деятельную верность невидимому обетованию, двенадцатая связывает христианский путь с дисциплиной, терпением и небесным Сионом, а финальные наставления возвращают высокое богословие к гостеприимству, браку, заботе о заключенных и послушанию наставникам. Том особенно полезен для понимания того, как типология может быть не произвольной игрой сходств, а способом увидеть единство Божиего домостроительства.

Одиннадцатый том, содержащий Послание Иакова, оба Послания Петра, три Послания Иоанна и Послание Иуды, открывает многообразие непавловских голосов Нового Завета. Иаков позволяет отцам говорить о цельности веры, испытаниях, мудрости, власти языка, отношении к богатым и бедным, молитве и помазании больных. Знаменитое утверждение о мертвенности веры без дел обычно воспринимается не как отрицание благодати, а как разоблачение словесного исповедания, не ставшего жизнью. Первое послание Петра раскрывает крещальную идентичность Церкви как избранного народа, царственного священства и странствующего сообщества. Страдания верующих рассматриваются в связи со страданиями Христа, но подобное толкование требует осторожности, чтобы призыв к терпению не использовался для оправдания насилия. Второе послание Петра вводит темы богопознания, причастия Божественному естеству, апостольского свидетельства и суда над лжеучителями. В Посланиях Иоанна истина воплощения неотделима от любви: отрицание прихода Христа во плоти разрушает и богословие, и общину, а любовь к Богу проверяется любовью к брату. Послание Иуды показывает, насколько раннехристианская аргументация могла свободно использовать иудейские предания, не вошедшие в библейский канон. В целом том демонстрирует, что древняя экзегеза воспринимала кафолические послания как важнейшее свидетельство о единстве веры, нравственности, церковного порядка и эсхатологической ответственности.

Последний том посвящен Откровению Иоанна Богослова и закономерно оказывается одним из наиболее сложных. Уже ранняя Церковь знала различные подходы к книге: от более буквального милленаризма Викторина Петавийского до символического и экклезиологического прочтения Тикония. На Востоке Откровение принималось менее равномерно, а первые полностью сохранившиеся греческие комментарии принадлежат Экумению и Андрею Кесарийскому; западная традиция представлена также Примасием, Кесарием Арльским, Апрингием и Бедой. Эта несимметричность источников объясняет особый состав тома. Семь посланий Церквам читаются как конкретные пастырские обращения и одновременно как зеркало различных состояний церковной жизни. Небесный престол и поклонение Агнцу раскрывают христологический и литургический центр книги. Печати, трубы и чаши изображают суд не ради удовлетворения апокалиптического любопытства, а ради призыва к покаянию и стойкости. Жена, облеченная в солнце, младенец, дракон, звери и Вавилон получают церковные, исторические и духовные толкования. Древние авторы способны видеть антихристианскую власть и во внешней империи, и в ложном учении, и в действующей внутри человека гордыне. Тысячелетнее царство понимается неодинаково, что предохраняет читателя от мысли, будто одна современная эсхатологическая схема тождественна «буквальному» учению древней Церкви. Завершающие главы направляют все образы к браку Агнца, суду, воскресению, новому Иерусалиму и исцелению народов. Главным достоинством тома становится возвращение Откровения из сферы сенсационных прогнозов в пространство богослужения, мученической верности и надежды на окончательную победу Бога.

Наибольшую непосредственную пользу собрание способно принести пастырям и проповедникам. Оно предоставляет не готовые планы проповедей, а гораздо более ценное средство: показывает, какие догматические, нравственные, сакраментальные и духовные связи обнаруживали в тексте служители Церкви разных столетий. Проповедник получает защиту от двух крайностей — от поверхностной актуализации, превращающей библейский стих в иллюстрацию современных мнений, и от технической экзегезы, которая сообщает множество данных, но не приводит слушателя к исповеданию, покаянию и надежде. Студенты богословия найдут здесь незаменимое введение в историю рецепции Нового Завета. Серия помогает понять, что учения о Троице, воплощении, благодати, Церкви, таинствах и воскресении формировались не рядом с Библией и не вопреки ей, а в напряженном процессе ее чтения. Специалисты по церковной истории могут прослеживать распространение отдельных истолкований, взаимодействие греческой, латинской и сирийской традиций и изменение богословской проблематики. Для образованных мирян собрание станет школой медленного чтения, хотя его объем и плотность потребуют терпения. Особенно полезно читать его не подряд как энциклопедию, а вместе с изучаемой новозаветной книгой, сопоставляя голоса и проверяя их аргументацию по самому тексту.

Первое несомненное достоинство серии — масштаб осуществленной источниковедческой работы. Современному читателю практически невозможно самостоятельно исследовать огромный корпус греческих, латинских, сирийских и коптских произведений, многие из которых никогда не переводились полностью или доступны только в специализированных изданиях. Редакторы разыскали библейские толкования не только в формальных комментариях, но и в проповедях, письмах, догматических трактатах, правилах, гимнах и аскетических сочинениях. Благодаря этому известные фигуры перестают заслонять менее доступных авторов, а патристическая экзегеза предстает не набором афоризмов нескольких великих учителей, а широкой географической и языковой традицией. Официальное описание проекта справедливо подчеркивает, что материалы были отобраны учеными из массива сочинений, часть которого сохранялась лишь на древних языках, а сама серия призвана наладить общение между современными христианскими традициями и их общим древним наследием.

Второе достоинство заключается в восстановлении органического единства экзегезы, догматики, литургии и духовной жизни. Современная специализация часто распределяет эти области по разным дисциплинам: библеист занимается первоначальным смыслом текста, историк догматов — развитием учения, литургист — богослужением, специалист по духовности — аскетической практикой. Для отцов подобное разделение было бы искусственным. Текст о Крещении Господнем одновременно говорит им о Троице, христианском Крещении, освящении творения и нравственном обновлении; повествование о насыщении множества соединяет христологию, Евхаристию, церковное служение и заботу о нуждающихся; воскресение Лазаря утверждает божественную власть Христа, реальность Его человеческих чувств и надежду на всеобщее воскресение. Эта синтетичность иногда приводит к чрезмерному насыщению одного стиха богословскими смыслами, но она же возвращает читателю ощущение Писания как жизненного мира Церкви.

Третье достоинство — подлинно экуменический характер предприятия. В подготовке серии участвовали православные, католические и протестантские исследователи, а отбираемые ими источники принадлежат эпохе, предшествующей большинству позднейших конфессиональных разделений. Разумеется, раннее христианство не было эпохой без споров: арианский кризис, христологические конфликты, донатизм, пелагианская полемика и разногласия между богословскими школами проходят через все тома. Однако именно совместное обращение к этим спорам способно сделать современный межконфессиональный разговор исторически ответственным. Серия не доказывает, что все древние авторы говорили одно и то же, но напоминает, что сегодняшние традиции обладают общей памятью, которая древнее их разделений. Ее экуменизм поэтому не строится на умолчании о догматике, а, напротив, возвращает собеседников к тем текстам и аргументам, из которых догматические различия выросли. Создатели проекта прямо называют его плодом совместной работы ученых православной, католической и протестантской традиций.

Наконец, литературная форма катены при всей ее дробности обладает особой интеллектуальной силой. Читатель не получает единственного властного голоса современного комментатора, который заранее сообщает окончательный результат, а оказывается внутри разговора. Краткие заголовки помогают увидеть направление каждого фрагмента, после чего один стих начинает звучать в нескольких регистрах. Это приучает отличать сам библейский текст от его рецепции и вместе с тем осознавать невозможность совершенно «безтрадиционного» прочтения. Даже несогласие с Оригеном, Августином или Бедой становится плодотворным, потому что требует назвать собственные предпосылки. Собрание учит не механически повторять древних, а позволять им задавать вопросы, которые современная культура не всегда способна сформулировать: каким образом толкование ведет к святости, почему догматическая ошибка опасна для молитвы, как богослужение формирует понимание текста, что означает читать Библию перед лицом мученичества и каким образом любовь к ближнему вытекает из исповедания воплотившегося Слова.

Однако именно форма антологии создает и главное ограничение собрания. Отрывок, извлеченный из большой проповеди или полемического трактата, неизбежно теряет часть контекста. Краткое пояснение редактора не всегда способно показать, кому отвечал автор, на какой стадии развития находились его взгляды и как процитированная мысль связана с остальным произведением. Возникает опасность воспринимать отцов как поставщиков отдельных удачных формулировок. Особенно это касается читателя, ищущего подтверждения уже принятой позиции: из тысяч фрагментов нетрудно выбрать тот, который звучит «православно», «католически» или «протестантски» в современном смысле, не замечая различий понятийных миров. Поэтому серия должна служить дверью к полным патристическим текстам, а не их заменой. Чем богословски значительнее цитата, тем важнее прочитать всю гомилию, трактат или комментарий, из которого она взята.

С этим связана проблема редакционного отбора. Проект стремится представить классическое и широко принятое церковное учение, но само определение «консенсуса» предполагает решение о том, какие авторы и толкования являются центральными, а какие — периферийными. Антология никогда не бывает нейтральной: редактор определяет объем цитаты, ее заголовок, соседство с другими фрагментами и степень представленности отдельных традиций. Это не является недостатком добросовестности, но требует от читателя критической осведомленности. Созданная серия показывает реальную древнюю экзегезу, однако показывает ее через современную реконструкцию. Иногда напряжение между авторами оказывается смягчено последовательным расположением выдержек; иногда несколько совместимых цитат создают впечатление большего согласия, чем существовало исторически. Особенно заметно это в спорах о свободе и благодати, церковной власти, толковании эсхатологических пророчеств и отношении буквального смысла к аллегории.

Другим ограничением является неравномерность материала. Матфей, Иоанн и Павловы послания обладают чрезвычайно богатой историей раннего толкования, тогда как Марк, некоторые малые послания и отдельные части Деяний представлены гораздо скромнее. Редактор тома на Луку открыто признает, что сохранившихся древних комментариев на это Евангелие немного, а на Марка — еще меньше. В результате одни разделы превращаются почти в энциклопедию патристической мысли, тогда как другие состоят из коротких упоминаний или толкований синоптических параллелей. Эта диспропорция не вина составителей, но пользователь должен понимать, что количество приведенных фрагментов свидетельствует прежде всего о сохранности и доступности источников, а не обязательно о богословской значимости библейского места.

Сознательное дистанцирование серии от постоянного обсуждения современной критики источников также имеет двойственный результат. Оно позволяет отцам наконец говорить собственным голосом и не превращает каждую древнюю гомилию в объект снисходительного исправления. Но иногда риторика введений создает впечатление, будто историко-критические вопросы являются лишь отвлечением от духовного смысла. Между тем исследование иудейского и греко-римского контекста, жанра, риторики, текстовых вариантов и первоначальной ситуации адресатов способно не разрушить церковное чтение, а защитить его от анахронизма. Некоторые древние толкования зависят от неточной этимологии, иной текстовой формы или устаревшего представления о природе и истории. Принимать их богословское намерение не означает превращать каждое филологическое утверждение в непререкаемый авторитет. Наиболее плодотворно использовать собрание вместе с современным экзегетическим комментарием: первый показывает историю церковного слышания текста, второй помогает реконструировать его первоначальную историческую ситуацию. Создатели серии сами подчеркивают, что их задача заключается в предоставлении доступа к забытой экзегетической традиции, а не в создании исчерпывающего современного критического комментария.

Необходимо учитывать и хронологическую границу проекта. Основной корпус завершается эпохой Вселенских соборов и авторами вроде Беды Достопочтенного и Иоанна Дамаскина. Такой рубеж понятен: он сохраняет обозримость материала и сосредоточивает внимание на периоде формирования классического христианского учения. Однако история толкования Нового Завета на этом не заканчивается. За рамками остаются Феофилакт Болгарский, Евфимий Зигабен, средневековые византийские и латинские авторы, сирийская традиция последующих столетий, Реформация и новое время. Введение к тому на Луку прямо указывает, что более поздние комментарии Феофилакта и Евфимия не включены именно вследствие хронологических границ серии. Поэтому собрание следует называть комментарием древней Церкви, а не всей церковной традиции.

Конструктивной критики требуют и некоторые нравственные применения древних авторов. Патристические тексты несут на себе следы социальной структуры поздней античности, представлений о государственной власти, рабстве, положении женщин, телесности и религиозных противниках. Их духовное прозрение может соседствовать с риторикой, которую современная Церковь не должна воспроизводить без анализа. Аллегорическое истолкование иногда настолько быстро переносит внимание от исторического человека к символу души или Церкви, что конкретная социальная острота текста ослабевает. Слова против богатых могут быть одухотворены до общей критики страстей; реальное страдание раба — превращено в образ рабства греху; евангельская встреча с женщиной — использована преимущественно для построения символической антитезы. Справедливое чтение должно одновременно уважать древних учителей и задавать им вопросы, рожденные более полным осознанием достоинства личности, исторической травмы и ответственности церковной речи.

Несмотря на эти ограничения, четырнадцатитомное собрание является одним из наиболее значительных русскоязычных издательских проектов в области патристической библеистики. Оно не заменяет современную экзегезу, полный текст творений отцов, историческое исследование догмата или самостоятельное чтение Нового Завета. Его подлинное назначение иное: оно разрушает иллюзию, будто между апостольским текстом и современным читателем находится пустое пространство. На протяжении веков Евангелия и послания звучали в крещальных оглашениях, евхаристических собраниях, монашеских кельях, епископских письмах, соборных спорах и проповедях перед лицом гонений. Их слова становились языком молитвы, определениями догмата, правилами милосердия и источником надежды. Серия позволяет увидеть этот процесс почти в непосредственном движении.

Главный итог чтения всех четырнадцати томов состоит в восстановлении целостного образа Нового Завета. В Евангелиях Христос открывается как воплотившееся Слово, новый Адам, Учитель, Целитель, Царь, Первосвященник и Агнец; в Деяниях Его жизнь продолжается действием Святого Духа в апостольской Церкви; в посланиях событие Христа раскрывается как оправдание, усыновление, освящение, создание нового народа и преобразование повседневных отношений; в Откровении распятый Агнец является центром истории и будущего творения. Отцы могут различаться в деталях, но вновь и вновь возвращаются к убеждению, что вся Библия получает единство во Христе, а истинное понимание Христа требует участия в Его теле, жизни по Его заповедям и надежды на воскресение.

Поэтому окончательная оценка собрания должна быть высокой, но не некритической. Перед нами не музей древних мнений и не склад цитат для подтверждения готовых догматических тезисов, а школа церковного чтения. Она учит вниманию к тексту, памяти, смирению перед предшествующими поколениями и ответственности за последствия истолкования. Ее лучшим читателем станет не тот, кто ищет у отцов окончательный ответ на каждый современный вопрос, а тот, кто готов вступить с ними в серьезный разговор, различая непреходящее евангельское содержание и историческую ограниченность отдельных формулировок. При таком использовании четырнадцать томов становятся не только справочником по древней экзегезе, но и свидетельством того, что Новый Завет никогда не был безмолвным документом прошлого: он жил в исповедании, богослужении, богословской борьбе, нравственном обращении и надежде Церкви. Именно способность вернуть современного читателя к этому живому, соборному и христоцентрическому восприятию Писания составляет главное и долговременное достижение всего проекта.