Библейские комментарии отцов Церкви - Деяния Апостолов

Том «Библейские комментарии отцов Церкви и других авторов I–VIII веков. Новый Завет. Том V: Деяния Апостолов», вышедший на русском языке в издательстве «Герменевтика» в 2013 году, представляет собой не обычный авторский комментарий и не последовательную экзегетическую монографию, а тщательно составленную антологию раннехристианских толкований. Редактором англоязычного оригинала выступил Фрэнсис Мартин в сотрудничестве с Эваном Смитом, главным редактором всей серии — Томас К. Одэн, редактором русского издания — Н. А. Кулькова. Первоначально книга была опубликована издательством InterVarsity Press в 2006 году как пятый новозаветный том серии Ancient Christian Commentary on Scripture. Уже жанровая природа издания определяет способ его оценки: перед читателем находится современная реконструкция древней экзегетической катены, в которой библейский текст сопровождается фрагментами толкований греческих, латинских и сирийских христианских авторов. Поэтому «авторская позиция» тома складывается из двух уровней. Первый принадлежит редакторам, отбиравшим, располагавшим и снабжавшим пояснениями древние тексты; второй образуется многоголосием Иоанна Златоуста, Августина Иппонского, Беды Достопочтенного, Ефрема Сирина, Василия Кесарийского, Григория Нисского, Кирилла Александрийского, Амвросия Медиоланского, Феодорита Кирского, Оригена, Аратора и целого ряда менее известных авторов. Книга оказывается одновременно справочным изданием, богословским свидетельством и опытом возвращения Писания в пространство церковной памяти.

Исторический и богословский контекст проекта связан с характерным для рубежа XX–XXI веков стремлением преодолеть отчуждение между современной библеистикой и патристическим наследием. На протяжении нескольких столетий академическое изучение Нового Завета развивалось преимущественно вокруг вопросов авторства, источников, редакций, датировки, исторической достоверности и реконструкции первоначальной формы текста. Эти исследования принесли огромную пользу, однако нередко вытесняли вопрос о том, каким образом Писание читалось в Церкви как слово, обращенное к верующей общине. Томас Одэн формулирует методологическую установку серии предельно полемично: издание, по его словам, «исключает нескончаемую фиксацию на современной критике источников» и открывает доступ к истории христианской экзегетики, оказавшейся забытой или труднодоступной. Это не означает полного отрицания историко-критического метода. Редакторы пользуются современной библиографией, учитывают литературное устройство Деяний, проблему речей, соотношение александрийской и западной текстовых традиций, а также дискуссию об отношениях Израиля и Церкви. Однако основной задачей становится не реконструкция процесса возникновения книги, а восстановление ее церковного прочтения в эпоху, когда экзегеза еще не отделялась от догматики, литургии, нравственного наставления, аскетики и проповеди. Серия сознательно адресуется не только специалистам, но и пастырям, проповедникам и мирянам, желающим читать Библию вместе с ранней Церковью.

Предисловие русского издания помещает данный подход в отчетливо православную перспективу. Священное Писание рассматривается как неделимое целое, средоточием которого является благовестие о спасении мира во Христе, а подлинное понимание его смысла связывается с причастием Христу в Святом Духе и с жизнью церковного Предания. Такая установка чрезвычайно важна для оценки всего тома. Отцы Церкви представлены здесь не только как исторические свидетели древних способов чтения, но и как носители духовного опыта, благодаря которому экзегеза становится формой церковной жизни. Вместе с тем проект имеет подчеркнуто общехристианский характер. В нем участвуют православные, католические и протестантские исследователи, а материал охватывает наследие эпохи, предшествовавшей окончательному разделению христианского мира. В этом смысле книга предлагает своеобразную практическую модель экуменизма, основанного не на минимизации догматических различий, а на совместном обращении к истокам. Читатель приглашается увидеть, что многие темы, воспринимаемые сегодня как конфессионально спорные, — апостольское преемство, крещение, дар Святого Духа, устройство церковного служения, Евхаристия, соборность, отношение веры и дел — обсуждались задолго до формирования позднейших конфессиональных границ.

Введение Фрэнсиса Мартина содержит богословский ключ ко всему комментарию. Деяния понимаются не просто как хроника миссионерской деятельности отдельных выдающихся людей. Само традиционное название книги может вводить в заблуждение, если заставляет воспринимать ее по образцу античных повествований о деяниях знаменитых мужей. Лука продолжает рассказ о том, что Иисус «делал и чему учил», но после Вознесения земное служение Христа продолжается с небес через Святого Духа и общину Его учеников. Поэтому предметом книги являются не столько самостоятельные подвиги апостолов, сколько действие воскресшего Господа в создаваемой Им Церкви. Мартин выражает это в емкой формуле: «С начала и до конца Лука намеревается рассказать историю того, как Церковь была собрана и возрастала благодаря Божественной активности». Такой взгляд позволяет соединить христологию, пневматологию и экклезиологию. Христос вознесся, но не удалился из истории; Святой Дух действует не как безличная энергия, а как Божественный руководитель миссии; Церковь существует не по одной лишь человеческой инициативе, а рождается из исполнения обетований Бога Израилю. В результате обращение язычников не противопоставляется ветхозаветной истории, но понимается как раскрытие ее универсального замысла. Деяния описывают движение благовестия от Иерусалима через Иудею и Самарию к народам империи и, наконец, к Риму, однако географическое расширение является одновременно богословским раскрытием Церкви как нового народа Божия, в который призываются все верующие во Христа.

Редактор обстоятельно объясняет и состояние патристического материала. Из примерно сорока раннехристианских авторов, обращавшихся к Деяниям в первые восемь столетий, от большинства сохранились лишь отдельные фрагменты. Единственным полностью дошедшим до нас греческим комментарием являются гомилии Иоанна Златоуста, произнесенные около 400 года. Значительный объем материала дают также комментарий Беды Достопочтенного и латинская поэма Аратора «История апостолов». Дополнительно используются фрагменты греческих катен, тематические проповеди о Пятидесятнице, мученичестве Стефана и других событиях, а также места из догматических и нравственных произведений, в которых отцы цитируют Деяния. Неравномерность источников неизбежно сказывается на книге: голос Златоуста звучит значительно чаще голосов многих других авторов, а западная традиция благодаря Беде, Августину и Аратору представлена иногда полнее восточной. Редакторы честно признают наличие пропусков и субъективность отбора. Одновременно они отмечают существование двух ранних текстовых форм Деяний — александрийской и западной — и в отдельных случаях поясняют, почему цитируемый отец толкует чтение, отсутствующее в современном синодальном тексте. Тем самым том демонстрирует, что патристическая экзегеза не существовала вне истории текста, хотя текстологическая проблематика сознательно остается вспомогательной.

Комментарий к первой главе показывает, как раннехристианские толкователи воспринимали подготовку к Пятидесятнице. Обещание Духа, сорокадневные явления воскресшего Христа, вопрос учеников о восстановлении царства, Вознесение, молитвенное пребывание общины и избрание Матфия образуют единое движение от земного присутствия Иисуса к церковному свидетельству о Нем. Отцы предостерегают от вычисления «времен и сроков», обращая эсхатологическое ожидание в нравственный призыв к бодрствованию. Вознесение трактуется не как оставление мира, а как прославление принятого Сыном человечества и основание будущего возвращения Христа. Облако связывается с ветхозаветными богоявлениями, а слова ангелов запрещают превращать созерцание неба в бездеятельность. Молитвенное единодушие апостолов вместе с Марией становится прообразом Церкви, ожидающей дара свыше. Избрание Матфия истолковывается как восстановление полноты двенадцати, соответствующей двенадцати коленам Израиля. Существенно, что апостольское служение связывается здесь прежде всего со свидетельством о Воскресении: преемник Иуды должен быть не просто администратором общины, но человеком, знающим путь Иисуса от крещения Иоаннова до Вознесения.

Во второй главе редактор и древние толкователи видят новый Синай и преодоление Вавилона. Как некогда закон был дан Израилю среди огня и гласа, так теперь Дух нисходит на новый народ Божий в огненных языках. Вавилонское разделение языков не уничтожается путем возвращения человечества к единому земному наречию; оно преодолевается тем, что разные народы слышат одно благовестие каждый на своем языке. Вселенскость Церкви поэтому предполагает не культурное единообразие, а единство веры внутри многообразия народов. Речь Петра раскрывается как христологическое прочтение пророка Иоиля и псалмов: распятый Иисус воскрес, вознесен и изливает обещанного Духа. Покаяние, крещение во имя Иисуса, прощение грехов и получение Святого Духа образуют целостный путь вхождения в Церковь. Заключительное описание общины — учение апостолов, общение, преломление хлеба, молитвы и забота о нуждающихся — становится для отцов нормативным образом церковной жизни. Августин формулирует его как призвание иметь «одно сердце и одну душу в Боге», ничего не называть исключительно своим, но располагать имуществом ради общей пользы. Здесь особенно ярко проявляется характер патристического чтения: историческое сообщение Луки становится основанием монашеского общежития, церковной благотворительности и богословия любви.

Третья и четвертая главы развивают соединение слова и дела. Исцеление хромого у Красных ворот является не только чудом милосердия, но и видимым подтверждением силы имени Иисуса. Петр, не имеющий серебра и золота, дает человеку большее — возможность встать и войти в храм, хваля Бога. Беда видит в хромоте образ поврежденного человечества и духовно расслабленного Израиля, а Златоуст подчеркивает нищету апостолов, не мешающую им обладать истинной силой. Последующая проповедь вновь соединяет признание человеческой ответственности за распятие с призывом к покаянию и утверждением, что страдания Христа исполнили пророческий замысел. В четвертой главе исцеление приводит апостолов перед синедрион, но запрет властей обнаруживает невозможность связать слово Божие. Утверждение, что спасение не дано ни в каком ином имени, рассматривается как свидетельство единственности Христа, а дерзновение необразованных галилеян — как плод Духа. Молитва освобожденной общины знаменательна тем, что ученики просят не избавления от опасности, а силы продолжать проповедь. Новое описание общей собственности позволяет Златоусту поставить вопрос о соотношении любви и нестяжания: «Мне кажется, любовь — нестяжание, которое укрепляло ее еще более». В этой формуле социальная практика первохристианской общины выводится не из принуждения, а из внутреннего преображения отношений.

Пятая глава вводит темную сторону церковной жизни через историю Анании и Сапфиры. Их грех состоит не просто в сохранении части денег, поскольку имущество оставалось в их власти, а в попытке представить частичную жертву как полную и обмануть общину, то есть солгать Святому Духу. Отцы видят в происшедшем подтверждение Божественности Духа и суровое предостережение против лицемерия. Строгость суда объясняется начальным этапом существования Церкви: первый сознательный обман должен был обнаружить святость новой общины. Далее апостольские знамения, новое заключение и чудесное освобождение показывают, что человеческая власть не способна остановить благовестие. Формула «должно повиноваться больше Богу, нежели человекам» становится принципом христианского свидетельства перед государственным и религиозным принуждением. Речь Гамалиила отцы оценивают по-разному, но его совет не бороться с делом, которое может оказаться Божиим, воспринимается как проявление благоразумия. Апостолы же радуются не страданию как таковому, а тому, что удостоились понести бесчестие за имя Христа.

Шестая и седьмая главы посвящены поставлению семи служителей, свидетельству Стефана и первому христианскому мученичеству. Конфликт между эллинистами и евреями из-за ежедневного распределения помощи показывает, что духовная община не свободна от организационных и культурных напряжений. Апостолы не пренебрегают нуждой вдов, но различают служение слова и служение трапезам, сохраняя оба как необходимые церковные дела. Рукоположение через молитву и возложение рук становится для отцов важным свидетельством формирования церковного порядка. Вместе с тем Стефан немедленно разрушает представление о «диаконе» как исключительно хозяйственном служителе: он проповедует, творит знамения и вступает в богословский спор. Его речь в седьмой главе пересказывает историю Авраама, Иосифа, Моисея, скинии и храма, выявляя повторяющийся мотив отвержения посланников Божиих. Иосиф был отвергнут братьями и стал их спасителем; Моисей был отвергнут народом и поставлен избавителем; пророки были гонимы; наконец, Праведник был предан и убит. История Израиля здесь не отменяется, а становится судом над духовной неспособностью распознать действие Бога.

Патристическое толкование мученичества Стефана принадлежит к наиболее сильным частям тома. Видение Сына Человеческого, стоящего одесную Бога, используется для подтверждения реальности прославленного человечества Христа и Его деятельного присутствия рядом с мучеником. Христос стоит как Защитник, Военачальник и Тот, Кто готов увенчать свидетеля. Одновременно Стефан уподобляется Спасителю: он умирает за городом, предает свой дух Господу Иисусу и молится за убийц. Августин соединяет обличительную ревность Стефана с его незлобием, используя образы огня и голубя: Дух делает проповедника пламенным в истине и кротким в любви. Златоуст извлекает из этого принцип церковной полемики: «Если ты говоришь и правду, но с гневом, то все погубил». Эта мысль далеко выходит за пределы комментария к одному эпизоду. Для отцов истинное дерзновение несовместимо с озлобленностью; христианское свидетельство опознается не только по правильности утверждений, но и по способности молиться за противника. Стоящий рядом Савл вводится в повествование как будущий плод молитвы мученика: смерть Стефана становится началом более широкого распространения Евангелия.

Восьмая глава показывает, как гонение невольно содействует миссии. Рассеянные верующие несут слово в Иудею и Самарию, а Филипп становится главным участником нового этапа исполнения Деян 1:8. Крещение самарян и последующее возложение рук Петра и Иоанна дают древним авторам материал для размышления о единстве крещения, дара Духа и апостольского общения. История Симона Волхва раскрывает противоположность дара и купли: благодать нельзя превратить в собственность, средство власти или источник дохода. Эпизод с эфиопским евнухом демонстрирует иной тип отношения к Богу — смиренную жажду понимания. Он читает Исайю, признает необходимость наставника и принимает весть о Христе. Отцы высоко оценивают его усердие: даже в дороге он не оставляет Писание. Филипп же служит образцом миссионера, который начинает с вопроса человека, но приводит его к пасхальной тайне. В результате границы народа Божия расширяются одновременно географически, этнически и ритуально.

Девятая глава открывает центральную для второй половины книги историю Павла. Его обращение представлено не как постепенное интеллектуальное переубеждение, а как вторжение воскресшего Христа в жизнь гонителя. Ослепление обнаруживает прежнюю духовную слепоту, а последующее прозрение и крещение знаменуют новое рождение. Особенно важна экклезиологическая интерпретация слов «что ты гонишь Меня?». Августин подчеркивает: «Он не сказал: что ты гонишь члены Мои? но: что ты гонишь Меня?» Христос настолько един со Своим Телом, что страдание христиан является Его собственным страданием. Павел не получает все наставления непосредственно с неба, но направляется к Анании, простому члену преследуемой общины. Тем самым даже исключительное откровение не освобождает его от церковного посредничества. Остальная часть главы показывает быстрое превращение гонителя в проповедника, его вхождение в общение апостолов и параллельное служение Петра, исцеляющего Энея и воскрешающего Тавифу. Миссия Павла не отменяет служения Двенадцати, а включается в единое действие Господа.

Десятая и одиннадцатая главы образуют решающий поворот к язычникам. Видения Корнилия и Петра показывают, что инициатива принадлежит Богу с обеих сторон: ангел направляет сотника, а Петр получает откровение о чистых и нечистых животных. Речь идет не просто об отмене пищевых ограничений, но о преобразовании отношения к людям: апостол не должен считать нечистым того, кого очистил Бог. Сошествие Духа на некрещеных язычников предшествует окончательному решению Петра и вынуждает Церковь признать уже совершившееся действие Божие. Крещение дома Корнилия становится языческой Пятидесятницей. В одиннадцатой главе Петр не ссылается на личный авторитет, а последовательно рассказывает о видении, посланниках, проповеди и нисхождении Духа. Община приходит к согласию через совместное распознавание фактов благодати. Возникновение Антиохийской церкви и первое употребление имени «христиане» свидетельствуют, что центр миссионерской жизни начинает перемещаться за пределы Иерусалима. Варнава распознает благодать в новой общине, приводит Савла и способствует ее укреплению.

Двенадцатая глава противопоставляет внешнюю силу Ирода и невидимое действие Бога. Убийство Иакова и заключение Петра не позволяют превратить повествование в упрощенную схему, согласно которой вера всегда гарантирует земное избавление. Один апостол принимает мученическую смерть, другой чудесно выводится из темницы; оба события остаются внутри непостижимого промысла. Молитва Церкви сопровождает Петра, хотя сама община с трудом верит сообщению служанки Роды о его освобождении. Комический оттенок этой сцены не унижает учеников, а показывает, что Божий ответ превосходит меру человеческого ожидания. Смерть Ирода, принявшего божественные почести, раскрывает суд над самопрославлением. Глава завершается не торжеством царской власти, а словами о том, что слово Божие росло и распространялось.

С тринадцатой главы начинается организованная миссия Варнавы и Павла. Церковь в Антиохии молится и постится, а Святой Дух отделяет служителей на предназначенное дело. Миссия рождается не из индивидуального энтузиазма и не из административной стратегии, а из литургического распознавания воли Божией. На Кипре противостояние Елиме и обращение проконсула показывают столкновение истинного и ложного духовного авторитета. В Антиохии Писидийской Павел пересказывает историю Израиля как путь к Иисусу, соединяя обетования Давиду с воскресением. Отвержение частью слушателей приводит к обращению к язычникам, однако том справедливо предостерегает от понимания этого поворота как окончательного отказа Бога от Израиля. Павел продолжит проповедовать в синагогах, а его миссия среди народов остается исполнением пророческого предназначения Израиля быть светом для мира.

Четырнадцатая глава показывает и успех, и цену миссии. В Иконии проповедь вызывает разделение; в Листре исцеление хромого приводит не к правильному исповеданию, а к попытке почтить Варнаву и Павла как Зевса и Гермеса. Апостолы вынуждены не только провозглашать Христа, но и разрушать языческую категориальную систему, в которую слушатели пытаются включить чудо. Их речь начинается с творения, дождя, урожая и Божией благости — с доступного язычникам свидетельства общего промысла. Толпа, готовая принести жертву, вскоре участвует в побиении Павла камнями, что обнаруживает непостоянство религиозного возбуждения. Возвращаясь через уже посещенные города, миссионеры укрепляют учеников словами о необходимости «многими скорбями» войти в Царство, поставляют пресвитеров и передают общины Господу. Рост Церкви сопровождается не созданием зависимости от одного харизматического лидера, а формированием местного служения.

Пятнадцатая глава имеет фундаментальное значение для экклезиологии. Спор об обязательности обрезания ставит вопрос, должны ли язычники сначала войти в ветхозаветный Израиль, чтобы затем стать христианами. Апостольский собор не изображен как мгновенное получение готового ответа: происходит немалое рассуждение, выслушиваются свидетельства Петра, Павла и Варнавы, затем Иаков сопоставляет происходящее с пророчеством. Решение выражается формулой «угодно Святому Духу и нам», в которой соборная человеческая ответственность соединена с водительством Бога. Спасение определяется благодатью Господа Иисуса, а на язычников не возлагается полное бремя Моисеева закона. Вместе с тем собор дает конкретные нравственно-ритуальные предписания ради святости и общения между верующими различного происхождения. Последующий конфликт Павла и Варнавы из-за Марка не идеализирует апостольскую эпоху. Даже святые миссионеры могут разойтись в оценке человека, однако Бог употребляет это разделение для расширения служения.

Шестнадцатая глава показывает гибкость миссионерского рассуждения. Павел обрезывает Тимофея не как условие спасения, уже отвергнутое собором, а ради устранения препятствия для проповеди среди иудеев. Святой Дух закрывает одни направления и через видение македонянина открывает другие. В Филиппах обращение Лидии начинается с того, что Господь отверзает ее сердце; крещение ее дома ведет к возникновению новой общины. Изгнание духа прорицания вызывает экономический конфликт, поскольку освобождение человека лишает хозяев дохода. Заключенные Павел и Сила молятся и поют, а землетрясение становится не поводом к бегству, но началом спасения темничного стража. Его вопрос «что мне делать, чтобы спастись?» получает христоцентрический ответ и завершается крещением всего дома. Восстановление достоинства Павла как римского гражданина показывает, что христианское смирение не исключает законного требования справедливости.

Семнадцатая и восемнадцатая главы раскрывают разнообразие миссионерской речи. В Фессалонике и Верии Павел рассуждает из Писаний, доказывая необходимость страданий и воскресения Мессии. Верийцы принимают слово с усердием, но проверяют услышанное, и отцы видят в этом пример соединения открытости и рассуждения. В Афинах Павел начинает не с прямого цитирования Моисея, а с религиозного опыта слушателей, жертвенника неведомому Богу и слов греческих поэтов. Он признает частичную истину языческого поиска, но ведет его к Богу-Творцу, Который не обитает в рукотворенных храмах и призывает всех к покаянию через воскресшего Судию. Реакция на воскресение разделяет аудиторию, показывая предел философской подготовки. В Коринфе Павел трудится вместе с Акилой и Прискиллой, проповедует в условиях сопротивления и получает от Господа ободрение не молчать. История Аполлоса особенно важна: красноречивый и сведущий в Писаниях учитель смиренно принимает более точное наставление от супружеской пары. Церковная зрелость проявляется здесь в способности как наставлять, так и быть наставляемым.

Девятнадцатая глава сосредоточена на Ефесе. Крещение учеников, знавших лишь крещение Иоанново, вновь связывает полноту христианского посвящения с верой во Христа и даром Духа. Длительное преподавание Павла показывает, что миссия предполагает не только первоначальное обращение, но и систематическое научение. История сыновей Скевы разоблачает магическое употребление имени Иисуса: имя Господа не является формулой, действующей независимо от веры и принадлежности Ему. Исповедание прежних дел и сожжение дорогостоящих магических книг демонстрируют, что обращение затрагивает практику, имущество и общественные связи. Мятеж серебряников обнаруживает экономическое измерение идолопоклонства. Проповедь угрожает не абстрактной религиозной идее, а целой системе производства, торговли и гражданского престижа, связанной с храмом Артемиды.

В двадцатой главе повествование приобретает пастырскую глубину. Воскрешение Евтиха соединяет апостольское учение, ночное собрание и преломление хлеба. Прощальная речь к ефесским пресвитерам является своего рода духовным завещанием Павла. Он напоминает о служении со смирением и слезами, о публичном и домашнем наставлении, о готовности идти навстречу узам, не дорожа собственной жизнью по сравнению с завершением призвания. Пресвитеры поставлены Духом пасти Церковь Божию и должны бодрствовать против внешних и внутренних искажений. Апостольская власть предстает не господством, а ответственностью, трудом и самоотдачей. Павел работал своими руками и вспоминает слова Господа о блаженстве дающего. Комментарии отцов особенно ценны здесь для пастырей, поскольку показывают, что хранение учения неотделимо от личного примера, заботы о слабых и свободы от корысти.

Главы с двадцать первой по двадцать шестую описывают путь Павла в узах, который парадоксальным образом становится продолжением миссии. В двадцать первой главе пророчество Агава не удерживает апостола от Иерусалима; готовность пострадать понимается не как безрассудство, а как подражание Христу. Участие Павла в обряде очищения показывает его стремление не соблазнить верующих из иудеев, однако обвинение в осквернении храма приводит к аресту. В двадцать второй главе личный рассказ об обращении превращается в апологию Евангелия: Павел подчеркивает свою ревность к закону, встречу с Иисусом и поручение идти к язычникам. Упоминание римского гражданства останавливает незаконное бичевание. В двадцать третьей главе спор между фарисеями и саддукеями позволяет Павлу поставить в центр надежду воскресения, а ночное явление Господа обещает свидетельство в Риме. Заговор раскрывается через племянника Павла, и промысл действует посредством обычных человеческих решений и римской администрации.

В двадцать четвертой главе Павел перед Феликсом отвергает обвинения в мятеже, исповедуя, что служит Богу отцов «по учению, которое они называют ересью», верит всему написанному в законе и пророках и имеет надежду воскресения праведных и неправедных. Его апология показывает христианство не как отрицание библейской веры Израиля, а как ее исполнение во Христе. Феликс слушает рассуждение о правде, воздержании и будущем суде, но откладывает решение, одновременно надеясь на взятку. В двадцать пятой главе обращение к кесарю становится законным средством движения благовестия к Риму. В двадцать шестой главе перед Агриппой Павел в третий раз рассказывает о небесном видении, но акцентирует призвание открыть глаза народам и привести их от тьмы к свету. Его проповедь не выходит за пределы Моисея и пророков: Христос должен был пострадать и первым воскреснуть. Почти миссионерская настойчивость узника перед царем переворачивает внешнее соотношение сил — судимый становится благовестником, а судьи оказываются слушателями, призванными к вере.

Двадцать седьмая глава превращает морское путешествие и кораблекрушение в богословскую картину спасения среди хаоса. Павел не управляет кораблем, но постепенно становится нравственным центром находящихся на нем людей. Его предупреждение отвергают, однако во время бури именно он возвещает обещание Бога сохранить всех ради его предназначения предстать перед кесарем. Промысл не упраздняет человеческих действий: моряки должны остаться на корабле, воины — отказаться от убийства узников, все — принять пищу и приготовиться к спасению. Благодарение и преломление хлеба посреди моря имеют несомненный евхаристический оттенок, хотя редакторы справедливо не превращают повествование в прямое описание таинства. Спасение всех двухсот семидесяти шести человек показывает, как присутствие одного Божия служителя становится благословением для окружающих.

Двадцать восьмая глава завершает книгу исцелениями на Мальте и прибытием Павла в Рим. Укус змеи не причиняет ему вреда, а исцеление отца Публия открывает путь к помощи другим больным. В Риме Павел сначала созывает представителей иудейской общины и объясняет, что находится в узах «за надежду Израилеву». Одни принимают его свидетельство, другие не верят; слова Исайи о духовной глухоте сопровождают провозглашение того, что спасение послано язычникам. Тем не менее финал не изображает языческую миссию простой заменой Израиля. Павел остается внутри истории обетования, а вопрос о судьбе народа сохраняет эсхатологическую тайну. Последняя картина — апостол, принимающий всех и беспрепятственно проповедующий Царство Божие и уча о Господе Иисусе Христе, — сознательно открыта. Лука не сообщает об исходе суда, потому что главным героем повествования является не биография Павла, а слово, дошедшее до столицы империи и продолжающее свой путь.

Наибольшую пользу этот том принесет нескольким пересекающимся кругам читателей. Для священнослужителя и проповедника он служит богатым собранием образов, догматических связей и нравственных применений, позволяя избежать как поверхностного пересказа текста, так и сведения проповеди к субъективным размышлениям. Для студентов богословия книга станет введением в патристическую экзегезу и наглядно покажет, насколько тесно в древней Церкви были связаны толкование Писания, тринитарное богословие, христология, сакраментология и аскетика. Для историка Церкви том ценен как карта рецепции Деяний, хотя не заменяет критических изданий и полного чтения первоисточников. Мирянин, готовый к вдумчивому чтению, найдет здесь духовное руководство по вопросам молитвы, церковного единства, отношения к имуществу, свидетельства в обществе, терпения в гонениях и свободы от гнева. Особенно полезно издание для христиан разных конфессий: оно позволяет обсуждать спорные темы на основании наследия неразделенной Церкви, не скрывая при этом реального разнообразия древних голосов.

Главная сила книги заключается в способности вернуть Деяниям их экклезиологическую плотность. Современный читатель легко воспринимает эту книгу как увлекательную историю путешествий и конфликтов, тогда как отцы видят в каждом эпизоде раскрытие природы Церкви. Пятидесятница становится новым Синаем; общность имущества — воплощением любви; поставление семи — рождением церковного служения; обращение Павла — откровением единства Христа и Его Тела; дом Корнилия — свидетельством свободы Духа; Иерусалимский собор — образом соборного распознавания; прощальная речь в Милете — нормой пастырства; кораблекрушение — школой промысла. Не менее ценна способность древних толкователей читать Писание канонически, соединяя Деяния с законом, пророками, псалмами, Евангелиями и посланиями. Такое чтение иногда кажется современному исследователю слишком свободным, но оно напоминает, что Новый Завет возник и был принят не как собрание изолированных документов, а как единое свидетельство о домостроительстве спасения.

Другим достоинством является честное сохранение различий между толкователями. Восточные авторы нередко сосредоточиваются на догматическом и пастырском смысле, Августин развивает экклезиологические и тринитарные аналогии, Беда последовательно предлагает типологическое прочтение, Ефрем пользуется поэтическими парадоксами, Аратор превращает повествование в латинскую священную эпопею. Редакторы не сводят их к искусственному единогласию. Особенно ответственно вводная часть обсуждает отношения Церкви и Израиля. Она признает, что некоторые древние тексты, прежде всего Аратора, содержат резкие антииудейские мотивы, и напоминает о трагических последствиях одностороннего использования новозаветной полемики. Это важный признак зрелости издания: возвращение к отцам не должно означать некритического освящения всех исторически обусловленных выражений.

Вместе с тем жанр антологии имеет серьезные ограничения. Краткие фрагменты часто вырваны из более широкого богословского, полемического или литургического контекста. Читатель видит удачное высказывание Августина или Златоуста, но не всегда понимает аргументацию произведения, из которого оно извлечено. Расположение цитат по стихам создает удобство, но иногда производит впечатление, будто древние авторы отвечали на вопросы современного построчного комментария, тогда как многие места были произнесены в проповеди, использованы в догматическом споре или приведены как вспомогательная иллюстрация. Отбор неизбежно отражает решения редакторов: одни темы получают богатое освещение, другие представлены единично; преобладание Златоуста и Беды может невольно восприниматься как исчерпывающее выражение «мнения отцов». Поэтому том необходимо читать как вход в традицию, а не как ее полный итог.

Неравномерна и собственно экзегетическая убедительность древних толкований. Типологические сопоставления Беды и Аратора иногда раскрывают глубокое каноническое единство Писания, но иногда зависят от числовой символики или словесных ассоциаций, которые современному читателю покажутся произвольными. Аллегорические объяснения могут заслонять историческую конкретность текста, особенно социальный мир иудаизма Второго храма, устройство Римской империи, разнообразие раннехристианских общин и риторическую стратегию Луки. Том мало помогает в вопросах хронологии миссионерских путешествий, исторической географии, греческого синтаксиса и сравнительного анализа речей. Он не способен заменить современные комментарии, посвященные языку, археологии, текстологии и социально-политическому контексту. Порой редакторские обзоры слишком быстро переводят сложный эпизод в готовую догматическую схему, а различие между буквальным смыслом Луки и позднейшим духовным применением отца не всегда обозначается достаточно отчетливо.

Критического внимания требует и заявленная полемика с историко-критической библеистикой. Желание освободить читателя от «нескончаемой фиксации» на источниках понятно, однако существует опасность создать ложную альтернативу между научным исследованием и церковным чтением. Историческая работа помогает точнее услышать Луку, а патристическая традиция показывает, как этот текст жил в вере, богослужении и богословии. Плодотворный путь заключается не в замене одного метода другим, а в их иерархически выстроенном диалоге. Лучшее использование данного тома предполагает одновременное чтение самих Деяний, полного текста важнейших отеческих произведений и одного или нескольких современных научных комментариев. Тогда становится возможным различать первоначальный литературно-исторический смысл, раннюю церковную рецепцию и современное богословское применение, не разрывая их и не смешивая.

Несмотря на эти ограничения, пятый том «Библейских комментариев отцов Церкви» следует признать значительным и чрезвычайно полезным изданием. Его достоинство не только в количестве собранных цитат, но и в восстановлении способа мышления, для которого Писание является пространством встречи с действующим Богом. Деяния предстают здесь книгой о воскресшем Христе, продолжающем дело через Духа; о Церкви, рождающейся в молитве, слове, таинствах, общении и страдании; о миссии, которая преодолевает этнические и культурные границы, не отрываясь от истории Израиля; о святости, соединяющей дерзновение с кротостью; о промысле, превращающем гонителя в апостола, темницу — в место обращения, соборный спор — в путь к истине, а кораблекрушение — в свидетельство спасительной верности Бога. Книга не дает единственной окончательной интерпретации Деяний, но вводит читателя в многовековой разговор Церкви с апостольским текстом. Именно в этом состоит ее главное богословское достижение: она возвращает современному читателю ощущение того, что история, начатая Лукой и оставленная им открытой в римском доме Павла, продолжается в жизни всякой общины, которая принимает слово о Царстве Божием и свидетельствует о Господе Иисусе Христе «со всяким дерзновением невозбранно».