Ковжун - Размышления о лидерстве

Книга Вадима Ковжуна «Размышления о лидерстве при чтении Нового Завета», вышедшая в Санкт-Петербурге в издательстве «Древо жизни» в 2013 году, представляет собой не учебник по церковному администрированию и не систематическое исследование новозаветной экклезиологии, а сознательно полемическое духовно-пастырское размышление о природе христианского руководства. Уже само посвящение — «для тех, кто не равнодушен к Слову Божьему, для тех, кто любит людей и не боится ответственности» — точно обозначает и предполагаемого читателя, и внутреннюю интонацию книги. Непосредственным поводом для ее написания становится тревога автора по поводу проникновения в церковную жизнь моделей лидерства, заимствованных из бизнеса, менеджмента, корпоративной культуры, массовой коммуникации и мира знаменитостей. Ковжун считает, что Церковь незаметно начинает мыслить о пасторе, епископе, апостоле или руководителе служения категориями эффективности, положения, влияния, имиджа, власти и организационного успеха, вследствие чего Тело Христово рискует превратиться, по его нарочито резкому выражению, из Невесты Христа в «уродливую бизнес-леди». Он формулирует основной диагноз чрезвычайно ясно: представление о лидерстве в современных общинах нередко складывается «не из того, что сказал об этом Бог», а из опыта успешных руководителей окружающего мира. Поэтому центральный вопрос книги фактически звучит не как «каким должен быть успешный христианский лидер?», а гораздо радикальнее: вправе ли христианская Церковь вообще определять лидерство теми же категориями, которыми его определяет падший мир?

Метод Ковжуна соответствует этой постановке вопроса. Он идет последовательно по книгам Нового Завета, начиная с Евангелия от Матфея и заканчивая Откровением, выбирает тексты, которые прямо или косвенно позволяют говорить о власти, служении, ученичестве, пастырстве, славе, деньгах, иерархии, духовных дарах, взаимоотношениях и ответственности, а затем читает их через один основной христологический вопрос: что этот текст открывает о характере Христа и как этот характер должен определять человека, которому доверены другие люди? Автор заранее снимает с себя претензию на академическую экзегезу: «Это не богословский труд, в котором мы увидим ответы. Скорее, у нас возникнут вопросы, ответы на которые нужно будет искать у Господа». Поэтому жанр книги точнее всего определить как расширенное духовное эссе, построенное по принципу последовательного чтения Нового Завета. С одной стороны, подобный метод дает автору свободу ставить острые пастырские вопросы и постоянно возвращать читателя от теории к совести. С другой стороны, именно здесь находится и источник значительной части методологических трудностей книги: Ковжун часто переходит от текста непосредственно к современной церковной практике, минуя историко-грамматическую экзегезу, контекст книги, жанровые особенности и промежуточный этап богословского синтеза. Однако этот недостаток нельзя оценивать без учета заявленного жанра: автор сам предупреждает, что предлагает не комментарий, а размышление.

Наиболее подробно разрабатывается тема в Евангелии от Матфея, и это закономерно, потому что именно здесь закладывается концептуальная основа всей книги. Искушение Христа получить царства мира становится для Ковжуна первым предупреждением против желания достигать духовных целей посредством земного господства. Нагорная проповедь прочитывается как школа ученичества: Иисус не строит религиозную карьеру и не создает культ собственной публичности, а вкладывает жизнь в учеников. Рассказ о сотнике дает повод различить духовную власть и человеческое командование; образ народа «как овец, не имеющих пастыря» приводит автора к Иезекиилю 34 и к обличению пастырей, пасущих самих себя. Послание двенадцати становится образцом доверия: Христос не удерживает учеников в состоянии вечной зависимости, но дает им ответственность и отпускает служить. Притча о плевелах предупреждает против религиозной одержимости борьбой со всяким инакомыслием; насыщение множества показывает руководителя, который не просто раздает поручения, но сам дает ученикам то, что они затем передают другим. Кульминацией становятся Мф. 20:25–28, Мк. 10:42–45 и Лк. 22:24–27. Сопоставляя эти параллельные места, автор приходит к формуле, которая определяет всю книгу: «более правильного слова, чем “слуга”, нет. Иисус был не лидер, а слуга». В притче о злых виноградарях Ковжун видит предупреждение тем, кто начинает говорить «моя церковь», «мои люди» и вести себя как собственник Божьего виноградника. Обличения фарисеев в Матфея 23 обращаются уже не к давно умершим религиозным вождям, а к современным служителям, которые любят положение, титулы и неприкосновенность. Наконец, Великое поручение интерпретируется как великий акт доверия: Христос оставляет продолжение Своего дела сравнительно небольшой группе несовершенных учеников, тогда как современный руководитель порой не способен оставить церковный офис без постоянного контроля. Так первая и самая объемная евангельская часть выстраивает антитезу, повторяющуюся затем на каждой странице: царствование или служение, контроль или доверие, имидж или искренность, человеческая власть или главенство Христа.

Евангелия от Марка и Луки расширяют эту антитезу. В Марке особое внимание уделяется человеческим преданиям, желанию учеников выяснить, кто больше, попытке запретить человеку служить именем Христа только потому, что он «не ходит за нами», любви книжников к первым местам и восхищению величественными храмовыми зданиями. Особенно выразительна автобиографическая история Ковжуна о молодой пасторской гордости: сидя на конференции, он сравнивал число людей в своей общине с числом членов других церквей, пока встреча с неприметным пастором гораздо большей общины не открыла ему нелепость собственного тщеславия. Здесь книга перестает быть обличением «других»: автор неоднократно включает себя в круг обвиняемых, и именно это спасает его резкую полемику от простого морализаторства. В Луке критика переносится на заискивание церковных деятелей перед политической властью, религиозную рекламу, превращение образования в средство самоутверждения, суету церковного офиса, монополию руководителя на «ключ разумения» и зависимость от человеческой похвалы. Добрый самарянин становится образом служения человеку, которое важнее религиозной занятости; Мария у ног Иисуса напоминает, что активность не тождественна духовности; потерянная овца заставляет спросить, способен ли пастырь оставить публичную программу ради конкретного человека. Важная мысль этой части состоит в том, что ученичество принципиально персонально. Проповедь толпе может быть разовым событием, тогда как ученичество означает длительную ответственность за жизнь другого.

В Евангелии от Иоанна эта линия приобретает еще более отчетливо христологический характер. Очищение храма позволяет Ковжуну противопоставить «Дом Отца» церковному офису, рынку и клубу по интересам; зависимость Сына от Отца становится уроком для служителя, который сначала должен слышать Бога, а не только готовить библейские ответы для других; стремление братьев Иисуса сделать Его известным автор связывает с современной религиозной рекламой; образ доброго пастыря становится одним из важнейших во всей книге. «Пастырь — это не должность, это не пост, не позиция перед людьми. Пастырь — это образ жизни», — пишет Ковжун, связывая подлинное пастырство с личным знанием овец, жизнью рядом с ними, перевязыванием их ран и готовностью положить за них собственную жизнь. Но наиболее концентрированно его понимание лидерства выражено в омовении ног: Христос совершает труд слуги, поэтому вопрос заключается не в технике обряда, а в самом образе существования. Ковжун почти заклинающе повторяет: «Слуга. Слуга. Слуга», противопоставляя это слово категориям стратега, руководителя, общественного деятеля и даже богословского статуса. Завершая чтение четырех Евангелий, автор выводит принцип: духовные цели должны достигаться духовными средствами. Именно поэтому церковный театр, профессионализация воскресной программы и повышение качества религиозного продукта могут, по его убеждению, сопровождаться парадоксальным падением качества ученичества.

В книге Деяний Ковжун проверяет евангельскую модель на жизни ранней Церкви. Петр отказывается присваивать себе славу за исцеление; религиозные начальники обнаруживают зависть, когда Бог действует не через них; апостолы утверждают приоритет послушания Богу перед послушанием людям. История Моисея используется для различения Божьего призвания и карьерного стремления: Моисей, Иосиф и Даниил не добивались политического положения, хотя Бог мог Сам поставить их на высокое место. Крещение евнуха Филиппом иллюстрирует доверие Божьей работе в человеке, а постоянное употребление в Деяниях слова «ученики» становится основанием для критики пассивной категории «прихожан». Особенно привлекательна мысль о повседневности ученичества: апостолы были людьми, которые с Иисусом «ели и пили», а значит, передача жизни происходила не только на занятиях, но в близком человеческом общении. Петр спокойно объясняет свои действия тем, кто его упрекает; Павел и Варнава отказываются от обожествления; Иерусалимский собор стремится «не затруднять» обращающихся язычников; конфликт Павла и Варнавы показывает возможность несогласия без взаимного уничтожения; сам Павел представлен не как начальник сети религиозных учреждений, а как посланник, лично идущий туда, где нужно благовествовать, трудящийся своими руками и желающий передать дело другим. В этой связи автор особенно точно формулирует пастырский приоритет: «Не нужно стремиться к массам, нужно идти к людям». Это, пожалуй, один из лучших афоризмов книги.

Послание Иакова закрепляет критику лицеприятия, богатства, конкуренции и показного успеха: истинное благочестие обнаруживается не в рекламируемых проектах, а в заботе о вдовах, сиротах и страдающих. Первое и Второе послания Петра развивают тему святости, страдания и пастырского примера. Особенно важен для автора призыв пастырям не господствовать над наследием Божьим, но быть примером стаду. Он замечает, что новозаветные послания адресуются общинам, а не руководителю как посреднику между апостолом и остальными верующими, и на этом основании ставит под сомнение пастороцентричную модель Церкви. В Первом, Втором и Третьем посланиях Иоанна основной критерий становится еще проще: пребывающий во Христе должен поступать так, как поступал Христос. Отсюда следует чрезвычайно плодотворный принцип рецензируемой книги: не Христос должен объясняться через лидера, а лидер постоянно проверяться Христом. Любовь противопоставляется страху, духовное различение — слепому повиновению, а Диотреф, любящий первенствовать и изгоняющий несогласных, становится отрицательным архетипом религиозного руководителя. Послание Иуды дает Ковжуну повод предостеречь от злоупотребления текстами о «злословии начальств»: критик пастора еще не становится автоматически бунтарем против Бога. Цель обличения, по автору, должна состоять в спасении человека, а не в защите неприкосновенности церковной системы.

В Римлянам тема приобретает более широкое богословское основание. Замена славы Творца славой творения прочитывается также как соблазн церковного человекопоклонства: религиозная знаменитость занимает в сознании общины то место, которое должно принадлежать Христу. Рим. 12 становится призывом не сообразовываться с веком не только в нравственности, но и в принципах руководства; метафора тела означает взаимозависимость членов, а не их соревнование за главенство. Рим. 13 автор справедливо отличает от текстов о церковном устройстве, не позволяя использовать подчинение государственным властям как прямое обоснование абсолютного послушания пастору. В Первом послании к Коринфянам критика человеческих партий — «я Павлов», «я Аполлосов», «я Кифин» — становится критикой церковных культов личности. Крест противопоставляется блеску красноречия и человеческой мудрости; апостолы описываются как служители и домостроители; духовные дары принадлежат всему Телу и даются не для повышения статуса их обладателя, а «на пользу». Центральным оказывается 1 Кор. 12–13: разнообразие даров должно завершаться не иерархической лестницей, а взаимным служением, причем «путь еще превосходнейший» есть любовь. Даже 1 Кор. 14:26 Ковжун использует против «театра одного актера», настаивая, что хороший служитель не монополизирует кафедру, а помогает раскрыться дарам других. В одном из самых характерных мест он почти программно заявляет: «Лидер — это тот кто даёт место Христу!!!» Несмотря на эмоциональную форму, эта фраза богословски точно передает нерв всей книги.

Во Втором послании к Коринфянам Ковжуна особенно привлекают простота, искренность и готовность Павла быть слабым ради силы других. Апостол не берет власть над верой коринфян, а содействует их радости; его «рекомендательные письма» — сами преображенные люди; он проповедует не себя, но Христа, называя себя рабом других ради Иисуса; его служение проходит через бедствия, нужды, гонения и немощь. Здесь рождается еще одна чрезвычайно удачная формула книги: «В том и парадокс христианского лидерства — чем меньше видно нас, тем больше видно Христа». Послание к Галатам продолжает борьбу с человекоугодием и с превращением известных служителей в неприкосновенную элиту. Павел противостоит Петру, следовательно, высокий статус не устраняет необходимости исправления. Любовью следует служить друг другу, носить бремена друг друга, а хвалиться — только крестом. В этой части Ковжун особенно настойчиво противопоставляет чистую ревность о человеке, желающую привести его ко Христу, нечистой ревности религиозной организации, желающей привязать человека к своему имени.

Послания к Ефесянам, Филиппийцам и Колоссянам позволяют автору еще теснее связать лидерство с учением о главенстве Христа. В Ефесянам весь Божий замысел сходится в соединении всего под Главой — Христом, поэтому задача служителя состоит не в накоплении собственной власти, а в помощи святым возрастать «в меру полного возраста Христова». Дары апостолов, пророков, евангелистов, пастырей и учителей прочитываются функционально: они существуют ради совершения святых на дело служения, а не ради формирования духовной аристократии. Филиппийцам 2 дает нравственный центр такого служения — считать другого выше себя и иметь чувствования Христа; Филиппийцам 3 разрушает земные критерии успеха; знаменитое «всё могу в укрепляющем меня Иисусе Христе» возвращается в свой контекст способности переносить не только победу, но и нужду, голод и унижение. В Колоссянам тезис достигает предельной формы: Христос — единственная Глава Тела. Ковжун считает круг взаимоотношений, основанных на любви, более соответствующим природе Церкви, чем цепь административной иерархии. Церковь живет Духом Святым, а не профессиональным менеджментом; человеческая система, даже созданная ради порядка, становится опасной, когда начинает фактически заменять доверие Главе.

В посланиях к Фессалоникийцам Павел предстает не властной фигурой, а кормилицей, нежно обходящейся с детьми, и человеком, отдающим общине не только Евангелие, но собственную душу. Уважение к предстоятелям поэтому не должно требоваться по должности: оно естественно рождается из их труда и любви. Пастырские послания несколько усложняют картину, потому что в них присутствуют епископы, пресвитеры, диаконы, требования к их характеру, наставлению и управлению. Ковжун не отрицает эти служения, но решительно переопределяет их в категориях ответственности. Епископ и диакон — прежде всего слуги; «начальствующий пресвитер» — не корпоративный начальник, а тот, кто больше других трудится для людей. 2 Тим. 2:2 становится моделью воспроизводимого ученичества: настоящий руководитель передает знание и опыт верным людям, способным научить других, а не создает вокруг себя зависимый круг почитателей. В Послании к Титу акцент снова падает на личный пример: желающий видеть любовь, посвящение и служение в общине должен сначала сам любить и служить. Послание к Филимону показывает альтернативу властным отношениям через принятие Онисима уже не как раба, а как возлюбленного брата, причем свобода понимается не как автономия, а как взаимное доверие в любви.

Послание к Евреям позволяет автору вновь поставить вопрос о послушании. Его мысль заключается не в отрицании наставников, а в различении наставничества и начальствования: наставник — тот, кто неусыпно заботится о душе и потому вызывает доверие; механическое требование послушания должности легко становится инструментом манипуляции. Одновременно герои Евреям 11 противопоставляются современной идеологии христианского успеха: Моисей отказывается от египетских преимуществ, странники ищут небесного города, а некоторые верующие не получают земного избавления, но остаются свидетелями веры. В Откровении все прежние темы сходятся вместе. Иоанн называет себя братом и соучастником, а не рекламирует апостольские титулы; ефесская церковь получает похвалу за испытание лжеапостолов; первая любовь оказывается важнее безупречной религиозной деятельности; Лаодикии Христос стоит у двери собственной Церкви; на небесах вся слава принадлежит Агнцу. Завершение особенно удачно: когда Иоанн падает перед ангелом, тот отказывается принять поклонение и называет себя сослужителем, после чего звучит лаконическое «Богу поклонись». Именно в эту точку приходит вся аргументация книги: служитель должен не собирать поклонение вокруг себя, а перенаправлять его Христу. В эпилоге Ковжун признает, что описанная модель может показаться утопической и что самому ему трудно жить согласно собственным словам, но все же утверждает, что другого пути лидерства, соответствующего Царству Божьему, не видит.

Наибольшую пользу эта книга может принести не человеку, который ищет очередную технологию повышения эффективности, а тому, кто уже несет ответственность за других. Пастору, пресвитеру, руководителю церковного объединения, миссионеру, преподавателю Библии, лидеру молодежи или будущему служителю книга способна стать болезненным, но полезным зеркалом. Особенно значима она для церковных сред, где должность почти автоматически отождествляется с духовным авторитетом, критика руководителя считается бунтом против Бога, а лояльность организации становится мерилом верности Христу. Студенту богословия она полезна как напоминание о том, что академическое знание само по себе не создает пастырского сердца. Мирянину книга может помочь отличать духовное наставничество от манипулятивного контроля. Однако здесь необходима существенная оговорка: ее опасно читать как манифест против пасторов или как оправдание индивидуалистического неприятия всякого церковного порядка. Ковжун пишет прежде всего для самих служителей, призывая их исследовать собственное сердце. Читатель, использующий книгу исключительно как оружие против руководства, воспроизведет именно ту болезнь самоутверждения, против которой она направлена.

Сильнейшая сторона труда — его последовательная христоцентричность. Ковжун не предлагает заменить жесткого руководителя более обаятельным, авторитарную модель — демократической, а плохой менеджмент — хорошим. Он ставит вопрос глубже: является ли сам Христос нормой церковных отношений? Поэтому служение ног, крест, уязвимость Воплощения, добрый Пастырь, Павлова немощь, материнская нежность апостола к фессалоникийцам и отказ ангела принять поклонение образуют единый богословский рисунок. Не менее сильна постоянная связь лидерства с ученичеством: плод служителя обнаруживается не в количестве подписчиков, бюджете или размере здания, а в людях, способных самостоятельно идти за Христом и помогать идти другим. Ценна и самообличительная интонация автора. Ковжун говорит резко, иногда чрезмерно резко, но неоднократно помещает самого себя под тот же суд Писания, под который помещает знаменитых пасторов, епископов и апостолов. Наконец, книга удивительно своевременно разоблачает культуру религиозной знаменитости: зависимость от рейтинга, персональный бренд, показную близость к власти, финансовую непрозрачность, превращение общины в аудиторию и стремление сделать лидера посредником между Христом и Его народом. В этом отношении книга обладает почти пророческой пастырской энергией.

Однако именно сила полемики иногда становится причиной богословской односторонности. Главное затруднение состоит в том, что Ковжун порой настолько решительно противопоставляет служение власти, организм организации, отношения структуре, Дух Святой управлению, что создается впечатление: всякая формальная организация почти по определению принадлежит миру. Но Новый Завет не только обличает господство; он также знает назначение пресвитеров, надзор епископов, требования к управляющим домом, дисциплину общины, распознавание учителей, распоряжение материальной помощью и ответственность пастырей дать отчет за души. Сам Ковжун цитирует эти места, однако склонен практически всю содержащуюся в них реальную руководящую функцию растворять в понятии служения. Между тем новозаветное servant leadership не означает отсутствия власти; оно означает власть, преобразованную крестом. Христос умывает ноги ученикам, но остается Господом и Учителем. Павел называет себя рабом церквей, однако наставляет, запрещает, назначает, обличает и иногда требует дисциплинарных решений. Более сбалансированная экклезиология должна поэтому удерживать одновременно две истины: пастырь не господин над Божьим наследием, но пастырское служение включает подлинную ответственность учить, охранять, направлять и, когда необходимо, исправлять.

Отсюда вытекает и вторая проблема — недостаточная определенность понятия «мирские методы». В книге рядом оказываются манипуляция, культ личности, рекламное самовозвеличивание, карьеризм, офисная бюрократия, менеджмент, планирование, профессиональное образование и организационная структура. Но это не тождественные явления. Прозрачная бухгалтерия может быть не проявлением плотской корпоративности, а исполнением обязанности доброго домостроителя; продуманная система защиты детей — выражением пастырской заботы; планирование миссионерского труда — формой ответственной мудрости; административное распределение обязанностей — способом не перегрузить одного служителя и позволить другим дарам действовать. Даже книга Деяний знает практические решения организационных проблем. Следовательно, вопрос должен ставиться не только «пришел ли этот метод из мира?», но и «противоречит ли он характеру Христа, истине Писания и цели созидания людей?». Общая благодать позволяет неверующим людям обнаруживать подлинные закономерности человеческих отношений, организации и обучения; пользоваться таким знанием еще не значит капитулировать перед мирской системой ценностей.

Третья проблема связана с экзегетической свободой автора. Иногда приложение убедительно следует из текста, как в случае Мк. 10:42–45, Ин. 13, 1 Пет. 5 или 2 Кор. 1:24. Иногда же текст становится скорее поводом для уже сформулированной мысли. Особенно осторожно следует относиться к истолкованию николаитов в Откровении как обозначения церковной иерархии на основании разложения имени Николай на элементы со значением «побеждать народ». Сам автор признает существование разных мнений, но затем фактически строит на одной гипотезе довольно уверенный вывод. Историко-экзегетически такая конструкция остается спекулятивной и не может служить серьезным доказательством против церковной структуры. Еще конкретнее филологическая проблема появляется там, где утверждается, что «апостол» и «миссионер» — одно и то же слово, одно якобы греческое, другое еврейское. Семантически связь действительно существует: и апостольство, и миссия связаны с посланничеством. Но слово «миссия» происходит из латинской языковой традиции, а не из еврейской. Подобные детали не разрушают главный пастырский тезис Ковжуна, но показывают, почему его книгу нельзя использовать вместо тщательной экзегезы.

Некоторые богословские формулировки также нуждаются в уточнении. В размышлениях над Колоссянам автор настолько стремится защитить живой организм Церкви от бюрократизации, что говорит о Церкви почти как о Самом Боге и предлагает моделировать церковные отношения непосредственно по отношениям внутри Троицы, задавая вопрос, есть ли в Троице «главный» и «заместитель». Пастырское намерение понятно: никто из людей не вправе занимать место Христа. Но догматически Церковь не есть Бог; она Тело Христово, народ Божий и храм Святого Духа, оставаясь творной общиной искупленных людей. Равенство божественных Лиц также нельзя автоматически превращать в доказательство отсутствия различий служения или порядка в Церкви. Тринитарное богословие требует гораздо большей точности, чем позволяет полемическая аналогия. Подобным образом резкие выпады против семинарского образования, философии и профессионализма могут быть восприняты более антиинтеллектуально, чем, вероятно, намеревался сам автор. Ковжун прямо говорит, что не является противником учебы, однако его риторика иногда оставляет мало места для положительного богословия образования. Между тем Церкви необходимы и любящие «полуграмотные бабушки», о которых он тепло пишет, и богословы, способные бережно работать с языками Писания, историей Церкви и сложными доктринальными вопросами.

Наконец, книга недостаточно разрабатывает положительную модель церковного устройства. Мы очень хорошо узнаем, каким лидер быть не должен: властным, тщеславным, дистанцированным, богатящимся за счет общины, ревнивым к другим служениям, политически зависимым, рекламирующим себя, запрещающим задавать вопросы. Мы столь же хорошо понимаем нравственный образ желательного служителя: любящего, открытого, кроткого, доступного, готового страдать, отдавать себя и выращивать учеников. Но между духовным характером и повседневным устройством общины остается большой промежуток. Как несколько пресвитеров принимают решение при серьезном несогласии? Как осуществляется церковная дисциплина без превращения ее в манипуляцию? Как защищается община от действительно разрушительного учения? Как соотносятся взаимное подчинение всех христиан и ответственность тех, кому поручено учить? Как крупная община должна обеспечивать финансовую отчетность, миссию, благотворительность, подготовку служителей и защиту уязвимых людей? Ответ «любите и служите» является необходимым основанием, но для полной экклезиологии он недостаточен. Любовь должна получить также мудрые институциональные формы, иначе отсутствие формальной власти может легко смениться властью неформальной и потому еще менее подотчетной.

И все же эти критические замечания не отменяют основной ценности книги; напротив, они помогают правильно определить ее жанр и назначение. «Размышления о лидерстве при чтении Нового Завета» лучше всего читать не как последнюю инстанцию в вопросах церковного устройства, а как духовную проверку любой такой системы. Книга не дает исчерпывающей теории пресвитерства, апостольства или церковного управления, но задает вопрос, который любая теория обязана выдержать: делает ли она Христа более видимым, а служителя — более готовым отдать себя другим, или постепенно делает служителя видимее Христа? Ковжун иногда перегибает полемическую дугу, иногда превращает справедливое обличение злоупотребления властью почти в подозрение к самой упорядоченной власти, иногда делает экзегетические выводы быстрее, чем позволяет текст. Но его главная интуиция глубоко новозаветна: величие в Царстве определяется не количеством тех, кто служит тебе, а готовностью служить другим; духовный авторитет невозможно заменить должностью; пастырство невозможно отделить от любви; ни один христианский руководитель не становится хозяином Церкви, потому что Церковь уже имеет Главу. Поэтому эту книгу стоит читать медленно, с открытым Новым Заветом, соглашаясь не со всем, проверяя отдельные интерпретации, но позволяя ее главному вопросу проникнуть достаточно глубоко: если из нашего служения убрать титул, кафедру, аудиторию, кабинет, организацию, публичность и человеческую похвалу, останется ли в нем жизнь Христа? Именно этот вопрос делает труд Вадима Ковжуна не столько пособием по лидерству, сколько призывом к покаянию тех, кому Христос доверил Своих людей.