Кун - Легенды и мифы Древней Греции и Древнего Рима

Книга Николая Альбертовича Куна «Легенды и мифы Древней Греции и Древнего Рима» принадлежит к числу тех произведений, которые давно переросли первоначальное учебное назначение и стали самостоятельным явлением русской культурной памяти. Представленное издание 2021 года особенно интересно тем, что соединяет наиболее известный корпус греческих мифов с главами о древнеримской религии и мифологии, восходящими к первому изданию 1914 года «Что рассказывали греки и римляне о своих богах и героях». Тем самым читателю предлагается не просто собрание популярных сказаний, но целостная панорама античного религиозного воображения: от рождения космоса и восхождения олимпийцев до трагической гибели героических родов, от безличных древнеримских божественных сил до литературно обработанных образов Юпитера, Венеры и Минервы. По времени возникновения и заявленной аудитории труд Куна принадлежит к традиции поздней классической педагогики, в которой знакомство с античностью рассматривалось как необходимое условие понимания европейской литературы, искусства и нравственной мысли. Автор прямо говорит, что предназначал книгу преимущественно ученикам старших классов и всем интересующимся мифологией, однако масштаб замысла, последовательность композиции и культурно-исторические наблюдения делают ее полезной далеко за пределами школьного чтения.

Главная проблема, которую решает Кун, имеет одновременно педагогический, историко-религиозный и нравственный характер. Ему необходимо было превратить чрезвычайно разнородный материал, рассеянный по произведениям Гомера, Гесиода, трагиков, эллинистических поэтов и римских авторов, в непрерывное повествование, доступное неподготовленному читателю. При этом требовалось объяснить, почему в одной и той же мифологической традиции соседствуют величественные представления о справедливости, благочестии и героизме с обманом, насилием, кровосмешением, детоубийством и произволом богов. Метод Куна определяется его собственным признанием: «При выборе версий я останавливался обыкновенно на той, которая более древнего происхождения». Он намеренно не превращает книгу в каталог вариантов, не предлагает параллельных переводов источников и не ведет непрерывной ученой полемики. Его способ работы заключается в синтетическом пересказе, который должен сохранить, насколько это возможно, дух античной поэзии, но одновременно устранить фрагментарность и противоречивость первоисточников. Аргументация автора поэтому сосредоточена прежде всего во введении, тогда как основной корпус книги действует иначе: он не доказывает тезисы отвлеченно, а показывает их посредством расположения мифов, повторения нравственных мотивов и постепенного перехода от космогонического хаоса к героической трагедии и эпической культуре.

Введение представляет собой самостоятельный очерк происхождения и развития религии. Кун исходит из сравнительно-этнографической модели, характерной для науки его эпохи. Древнейшие мифы он связывает с одушевлением природы, верой в души, фетишизмом и тотемизмом. Солнце, небо, ветер, реки, деревья и камни становятся живыми существами, поскольку человек переносит на природу собственные свойства, страсти и намерения. Сравнения греческих сказаний с преданиями народов Африки, Австралии, Полинезии и Америки должны доказать универсальность механизма мифотворчества. Превращения Зевса в быка или лебедя, связь Артемиды с медведицей, бычьи признаки Диониса, конские черты Деметры и происхождение мирмидонян от муравьев рассматриваются как пережитки древнейших форм религиозного сознания. Именно эта теория позволяет Куну объяснить противоречивость античной мифологии: ее возвышенная художественная форма принадлежит развитой греческой культуре, тогда как многие фабулы хранят память о гораздо более ранних обычаях. Похищение Персефоны, Амфитриты или Геры связывается с древней формой брака через похищение; зооморфные превращения — с тотемическими представлениями; поклонение необработанным камням — с фетишизмом. В результате миф предстает не произвольной сказкой, а многослойным историческим свидетельством.

Существенным достоинством введения является то, что Кун не отождествляет миф с обязательным символом веры. Его формулировка, согласно которой «мифы не содержат в себе изложения веры греков», чрезвычайно важна и с религиоведческой, и с богословской точки зрения. Она предостерегает от наивного заключения, будто каждый грек буквально верил во все рассказы о ссорах, любовных похождениях и преступлениях олимпийцев. Миф мог быть литературно переосмыслен, нравственно исправлен или превращен в трагическую проблему. Гомер и Гесиод, по мысли Куна, уже облагораживают древние представления; Пиндар сознательно отказывается рассказывать о богах то, что считает недостойным; Эсхил связывает человеческую судьбу с божественной справедливостью; Софокл утверждает незыблемость высшего закона; Эврипид, напротив, обнаруживает кризис традиционной религиозности. Искусство завершает этот процесс нравственной и эстетической трансформации: Фидий наделяет богов величием и благостью, Пракситель придает им совершенную человеческую красоту, а вазопись не только иллюстрирует литературные сюжеты, но сохраняет отсутствующие в текстах варианты. Кун тем самым показывает, что мифология — не неподвижный корпус, а пространство непрерывного толкования, в котором религиозный образ меняется вместе с культурой.

Особое место во введении занимают размышления о судьбе, вине и очищении. Кун точно замечает основополагающую ограниченность греческого политеизма: «Боги подчинены сами року, как и люди». Верховный Зевс могуществен, но не является абсолютным Творцом и не распоряжается бытием с той свободой, которая в библейской традиции принадлежит единому Богу. Олимпийцы включены в космический порядок, возникший раньше их и не всегда подвластный их воле. Вместе с тем в развитой греческой мысли судьба перестает быть только слепой необходимостью: рядом с ней появляются Дика, Фемида, воздаяние за гордыню, нарушение гостеприимства, клятвопреступление и пролитую кровь. Еще более выразительно Кун описывает мистериальную религиозность, связанную с очищением, надеждой на лучшую загробную участь и таинственным единением с божеством. Его утверждение, что «именно в мистериях поднялась греческая религия до такой высоты, которая выделяет ее среди религий Древнего мира», отражает уважение автора к нравственным поискам античности, хотя он сохраняет христианскую оценочную перспективу. Завершается очерк недвусмысленной формулой: «Христианство дало свет Истины миру». Поэтому книга не ставит античную религию и христианское Откровение на один уровень, но признает культурное величие мифов и способность языческого сознания ставить подлинные вопросы о вине, смерти, справедливости и спасении.

Первый большой раздел, посвященный богам, открывается космогонией. Из первоначального Хаоса возникают Земля-Гея, Тартар, Эрос, Ночь и прочие силы, затем формируются поколения титанов, Крона и олимпийцев. Мир в этом повествовании не создан свободным словом личного Творца, а рождается, разделяется и организуется через генеалогию и борьбу. Крон свергает Урана, Зевс свергает Крона, олимпийцы побеждают титанов и Тифона. Власть оказывается результатом победы более молодого поколения над старшим, но Зевс утверждает уже не только силу, а определенный мировой порядок. В этой композиции хорошо видна принципиальная особенность греческой теогонии: божественность множественна, связана с природными стихиями и подвержена конфликту. Кун не перегружает повествование толкованиями, но сама последовательность событий обнаруживает переход от безличных космических начал к антропоморфному правлению Олимпа. Образ олимпийского пира, где боги наслаждаются нектаром, слушают муз и одновременно решают судьбы мира, становится художественным центром всей первой части. Он соединяет красоту, власть, семейную иерархию и нравственную двусмысленность.

Далее автор последовательно представляет основные области космоса и их властителей. Посейдон управляет морем, но вокруг него сохраняется целый мир более древних морских божеств, нимф и чудовищ. Аид царствует над мрачной областью умерших, где души лишены полноты земной жизни, а Танат остается ненавистным людям и богам. Гера выступает хранительницей брака, но ее культовая функция постоянно вступает в напряжение с мифами о ревности и мести; история Ио особенно ясно показывает, как вина Зевса переносит страдание на невинную жертву. Аполлон объединяет солнечную ясность, пророчество, искусство, врачевание и беспощадную кару. Его победа над Пифоном утверждает Дельфы как центр прорицания, служение у Адмета показывает возможность очищения бога, связь с музами раскрывает культуротворческую сторону его образа, тогда как судьбы Дафны, Гиацинта, Марсия и сыновей Алоэя демонстрируют опасность соприкосновения смертного с божественной красотой и превосходством. Рассказ об Асклепии вводит еще одну характерную границу: искусство врачевания благотворно, но попытка отменить смерть нарушает мировой порядок и вызывает молнию Зевса.

Афина у Куна предстает воплощением разумной силы, военной стратегии, ремесла и государственной упорядоченности. Ее рождение из головы Зевса символически соответствует ее интеллектуальной природе. Однако история Арахны показывает, что даже справедливое превосходство богини соединяется с ревнивым требованием признания. Артемида хранит девственность, леса и животных, но участь Актеона обнаруживает грозную неприкосновенность священного. Гермес соединяет противоположности: он посланник, проводник душ, покровитель торговли и ловкости, а его детская кража коров Аполлона придает божественному миру почти комический оттенок. Арес олицетворяет не доблесть как нравственное качество, а стихийное неистовство боя. Афродита, Эрот и Гименей раскрывают власть желания, красоты и брачного союза, но включенные в этот комплекс сказания о Пигмалионе, Нарциссе и Адонисе показывают различные формы искажения любви: стремление заменить живого человека идеальным образом, самозамкнутое обожание собственной красоты и трагическую хрупкость страсти. Гефест завершает эту группу как бог огня и ремесла, физически несовершенный, но превосходящий остальных богов творческой искусностью.

Цикл Деметры и Персефоны придает повествованию иную религиозную глубину. Похищение дочери Аидом становится одновременно семейной трагедией, объяснением сезонного умирания природы и основанием мистериальной надежды. В отличие от любовных приключений Зевса или состязаний олимпийцев, здесь в центре оказывается материнская скорбь, способная лишить землю плодородия. История Триптолема связывает божественный дар с возникновением земледелия и цивилизации, тогда как Эрисихтон, осквернивший священную рощу, погибает от неутолимого голода, буквально пожирающего самого преступника. Следующий комплекс, посвященный Ночи, Луне, Заре и Солнцу, сохраняет прозрачную природную символику, а гибель Фаэтона превращает космический порядок в этическую границу: человек не может безнаказанно присвоить силу, которой не способен управлять. В дионисийском цикле Кун передает другую сторону религиозного опыта — экстаз, освобождение от обычных норм и страшную расплату за отказ признать бога. Ликург, дочери Миния и Пенфей гибнут не потому, что Дионис является нравственным законодателем, а потому, что сопротивляются вторжению сакральной силы. Истории тирренских разбойников, Икария и Мидаса продолжают тему неузнанного божества, опасного дара и двусмысленности наслаждения. Пан с его Сирингою и состязанием с Аполлоном завершает греческую часть образом природы, одновременно музыкальной, чувственной и пугающей.

Восстановленные в данном издании главы о римских богах принципиально важны, поскольку не позволяют свести римскую религию к простому переименованию греческих персонажей. Янус связан с началом, проходом и двойным направлением времени; Сатурн хранит память о древнем золотом веке; Фавн и Сильван принадлежат полям, лесам и пастушеской жизни; Вертумн и Помона олицетворяют сезонное превращение и плодородие садов; Марс и Квирин выражают военную и гражданскую идентичность общины; Веста охраняет не только домашний, но и государственный очаг. Особенно содержательны страницы о пенатах, ларах и гениях. Здесь религия входит в повседневность: дом, кладовые, семья, рождение, легион, город и даже отдельное место получают своего сверхъестественного хранителя. Кун подчеркивает функциональность и первоначальную безобразность древнеримских божеств, а религиозное отношение римлянина описывает как строгое исполнение взаимных обязательств. Эта договорная модель противопоставляется более образной греческой религиозности. Впоследствии, по его реконструкции, римские боги получают греческие лица и мифы, так что Юпитер сближается с Зевсом, Юнона с Герой, а Венера с Афродитой. Однако главы о ларах, манах и лемурах сохраняют ощущение собственно римского мира, в котором особенно сильны семейная память, ритуальная точность и присутствие умерших.

Раздел о героях начинается не с отдельной биографии, а с общего рассказа о веках человеческого рода. Золотой, серебряный, медный и железный века показывают постепенное удаление человечества от первоначальной гармонии. Девкалионов потоп вводит тему суда и нового начала, а цикл Прометея и Пандоры связывает человеческое существование с даром огня, культурой, неповиновением и страданием. Прометей у Куна — не просто мятежник, а благодетель, принимающий муку ради людей; Пандора же становится образом неустранимой двойственности цивилизации, в которой красота и дар скрывают бедствие. Эти главы задают антропологический фон всего дальнейшего повествования: человек способен на великое, но живет в мире труда, смерти и неизбежной ответственности. В богословской перспективе особенно заметно отличие от книги Бытия. Греческий человек не создан по образу единого святого Бога и не получает цельную историю грехопадения и обетования; его положение объясняется множеством конфликтующих сказаний, а культура нередко возникает через похищение божественного достояния.

Следующие мифы выстраивают своего рода галерею преступления, подвига и воздаяния. Данаиды несут вечное наказание за убийство мужей, Сизиф за хитрость и нарушение установленного порядка бесконечно поднимает камень, Беллерофонт после победы над Химерой губит себя гордыней, Эак прославляется справедливостью, а Персей проходит классический путь избранного героя: чудесное рождение, изгнание, победа над Медузой, спасение Андромеды и возвращение для восстановления справедливости. Истории Тантала и Пелопса связывают гостеприимство, святотатство и родовое проклятие. Европа и Кадм переносят центр повествования к основанию городов и царских династий; Зет и Амфион воплощают деятельную силу и художественную гармонию; Ниоба становится одним из самых трагических образов наказанной гордыни; Аэдона раскрывает разрушительную силу зависти и роковой ошибки. Кун не останавливается после каждого сказания для отвлеченного нравоучения, но постоянное повторение мотивов создает ясную этическую грамматику: преступление против божества, гостя, родственника или установленного порядка производит последствия, которые зачастую переживают самого виновника.

Наиболее обширная героическая биография принадлежит Гераклу. Кун ведет читателя от его рождения, преследования Герой и юношеского выбора к фиванским событиям, безумию, служению Эврисфею и двенадцати подвигам. Победы над Немейским львом, Лернейской гидрой и Стимфалийскими птицами очищают землю от чудовищ; поимка Керинейской лани и Эриманфского вепря требует не только силы, но и выдержки; очищение двора Авгия вводит тему презренного труда; критский бык, кони Диомеда, пояс Ипполиты и коровы Гериона расширяют пространство подвигов до пределов известного мира; спуск за Кербером и добыча яблок Гесперид приводят героя к границам смерти и бессмертия. Между подвигами Кун помещает историю Алкестиды, спасение Гесионы, отношения с Деянирой, унизительное служение Омфале, поход на Трою и участие в войне богов с гигантами. Финал, где отравленная одежда причиняет Гераклу невыносимую муку, а погребальный костер становится переходом к Олимпу, завершает важнейшую для Куна тему очищения страданием. Апофеоз Геракла не следует отождествлять с христианским воскресением или обожением: герой достигает бессмертия благодаря происхождению, подвигу и решению олимпийцев, а не через восстановление человеческой природы. Однако литературно этот цикл действительно утверждает, что страдание может не только уничтожать, но и преобразовывать.

После Геракла книга обращается к аттическим и региональным преданиям. Кекроп, Эрихтоний и Эрехтей связывают происхождение Афин с землей, Афиной и сакральной царской властью. Кефал и Прокрида, Прокна и Филомела изображают любовь, разрушенную подозрением, ревностью и насилием. Борей и Орифия вновь возвращают мотив похищения, а история Иона соединяет происхождение народа с божественным отцовством и политической памятью. Дедал и Икар противопоставляют мудрое мастерство и юношескую неспособность соблюдать меру. Цикл Тесея строится как аттический аналог подвигов Геракла: герой очищает дорогу в Афины от разбойников, утверждает свое происхождение, отправляется на Крит, побеждает Минотавра и с помощью Ариадны выходит из лабиринта. Но позднейшие события — война с амазонками, дружба с Пирифоем, похищение Елены, попытка овладеть Персефоной и бесславная смерть — показывают внутреннее разложение героизма. Победитель чудовища сам начинает нарушать границы и оказывается жертвой собственных притязаний.

Завершающие главы первой части образуют контрастную мозаику. Мелеагр погибает из-за соединения рока, семейной вражды и материнского проклятия; Кеик и Алкиона получают в превращении хотя бы подобие верности, переживающей смерть; история Полифема, Акида и Галатеи изображает разрушительную страсть грубой силы; Кипарис становится символом неутешной скорби; наказание ликийских крестьян вновь утверждает обязанность гостеприимства и милосердия. Филемон и Бавкида предлагают редкий светлый образ бедной супружеской верности, вознагражденной богами. Орфей и Эвридика превращают силу искусства в почти спасительную власть, которая все же не способна окончательно победить смерть, если человек нарушает поставленное условие. Диоскуры воплощают братскую любовь и разделенное бессмертие. Наконец, история Атрея и Фиеста вводит читателя в предельную тьму родового проклятия: измена, борьба за власть, убийство детей и чудовищная трапеза подготавливают трагедии Агамемнона и Ореста. Кун не смягчает ужас этого сюжета; гнев Зевса сопровождает преступление, но немедленного восстановления справедливости не происходит, и зло продолжает передаваться следующим поколениям.

Вторая часть, посвященная древнегреческому эпосу, начинается новым введением. Кун объясняет происхождение героических песен, роль аэдов и рапсодов, позднейшую запись «Илиады» и «Одиссеи» и образование циклов вокруг крупных событий. Его мысль о том, что эпос складывается из отдельных песен, позднее объединенных вокруг гнева Ахилла или возвращения Одиссея, помогает читателю увидеть композиционную сложность поэм. Выразительна приведенная им платоновская характеристика Гомера: «Этот поэт воспитал Элладу». Вместе с тем Кун занимает чрезвычайно категоричную позицию, утверждая, что исторический Гомер, вероятно, никогда не существовал, а также настойчиво объясняет эпос интересами военно-родовой аристократии. Эти замечания отражают определенный этап изучения античности, но не должны приниматься как бесспорный итог гомеровского вопроса. В самой же книге вступление выполняет важную композиционную функцию: читатель переходит от сравнительно автономных мифов к большим повествовательным комплексам, где судьбы десятков героев подчинены единому историко-поэтическому движению.

Цикл аргонавтов начинается с Фрикса и Геллы, бегства на златорунном овне и помещения руна в священной роще Колхиды. Затем Кун рассказывает о рождении Ясона, незаконном правлении Пелия, возвращении законного наследника и поручении, рассчитанном на его гибель. Сбор аргонавтов превращает поход в общегреческое предприятие: на корабле «Арго» соединяются герои, которые в других мифах принадлежат различным местностям и поколениям. Лемнос, Кизик, Мизия, поединок с Амиком, помощь Финею и прохождение Симплегад постепенно подготавливают встречу с чужим, магическим миром Колхиды. В центре колхидской части находится не столько сила Ясона, сколько любовь и колдовское знание Медеи. Она помогает ему укротить огнедышащих быков, засеять поле зубами дракона и похитить руно. Возвращение аргонавтов, убийство Пелия и коринфская катастрофа показывают, что добытый успех не приносит нравственного завершения. Ясон оказывается зависимым от жертвы Медеи, но затем предает ее; Медея превращает любовь в месть, и героический поход заканчивается разрушением семьи. Кун тем самым сохраняет трагическую двусмысленность сюжета: блестящий коллективный подвиг не освобождает участников от страсти, обмана и ответственности.

Троянский цикл начинается задолго до самой войны. Рождение Елены, свадьба Пелея и Фетиды, появление яблока раздора и суд Париса создают цепь событий, в которой личное желание получает всемирно-исторические последствия. Похищение Елены нарушает брак и гостеприимство, а прежняя клятва ее женихов превращает частную обиду Менелая в общеэллинский поход. Истории Ахилла, Трои, Телефа, сбора войска в Авлиде и жертвоприношения Ифигении показывают, какой ценой начинается война. Уже здесь религиозная мотивация глубоко противоречива: боги требуют возмездия за одно нарушение, но путь к этому возмездию открывается через другое насилие. Первые десять лет осады изложены как предыстория главного гомеровского конфликта. Когда Агамемнон отнимает у Ахилла Брисеиду, вопрос чести разрушает единство войска. Кун достаточно подробно воспроизводит народное собрание, эпизод Терсита, поединок Менелая и Париса, нарушение клятвы Пандаром, сражения Диомеда и встречу Гектора с Андромахой. Благодаря этому война предстает не только столкновением армий, но и кризисом власти, клятвы, дружбы и семейной верности.

Центральная трагедия «Илиады» развивается от гнева Ахилла к смерти Патрокла. Пока герой отказывается сражаться, троянцы приближаются к кораблям; попытки Агамемнона примириться с ним оказываются безуспешными, потому что нанесенное унижение затронуло саму основу героической идентичности. Патрокл надевает доспехи Ахилла, оттесняет врагов и погибает от Гектора при содействии Аполлона. С этого момента личный гнев превращается в жажду мести. Новое оружие, выкованное Гефестом, возвращение Ахилла в бой, его столкновение с речным богом и поединок с Гектором изображаются как вершина почти сверхчеловеческой силы. Но победа не приносит мира: надругательство над телом Гектора показывает нравственное ослепление победителя. Подлинный перелом наступает, когда старый Приам приходит в шатер убийцы сына. Общая память о смертности, отцовстве и скорби на мгновение оказывается сильнее войны. Кун сохраняет этот гуманистический центр поэмы, после которого похороны Гектора звучат как признание достоинства побежденного. Последующие истории Пенфесилеи, Мемнона, смерти Ахилла и Аякса, возвращения Филоктета и падения Трои расширяют повествование за пределы «Илиады». Деревянный конь приносит победу не силой, а хитростью; разрушение города сопровождается святотатством, убийствами и будущими карами победителям.

«Одиссея» образует иной тип эпоса. Если Троянский цикл показывает разрушительное действие гнева и войны, то история Одиссея сосредоточена на возвращении, узнавании и восстановлении дома. Начальные главы параллельно изображают героя у Калипсо и Итаку, где женихи расхищают его имущество. Путешествие Телемаха к Нестору и Менелаю становится школой памяти и сыновней ответственности. Затем Кун последовательно ведет Одиссея через бурю, встречу с Навсикаей и двор Алкиноя, где герой рассказывает о собственных странствиях. Киконы и лотофаги испытывают способность помнить цель; Полифем демонстрирует мир без закона гостеприимства; мешок ветров Эола погибает из-за недоверия спутников; лестригоны воплощают разрушительную дикость; Кирка соединяет соблазн и мудрое наставничество. Сошествие в Аид придает путешествию эсхатологическую глубину: Одиссей слышит пророчество, встречает умерших и узнает цену земной жизни. Сирены испытывают желание все знать, Скилла и Харибда — способность выбирать меньшее бедствие, а гибель спутников на Тринакрии подтверждает неотвратимость наказания за святотатство.

Возвращение на Итаку строится на сокрытии и постепенном узнавании. Одиссей встречается с верным Эвмеем, открывается Телемаху, входит во дворец под видом нищего и терпит оскорбления, пока не наступает время суда. Беседа с Пенелопой, узнавание старой служанкой и состязание с луком создают нарастающее напряжение между внешним унижением и скрытой царской властью. Избиение женихов у Куна представлено как восстановление нарушенного порядка, хотя для современного читателя масштаб кровопролития неизбежно становится предметом нравственного вопроса. Узнавание Пенелопой через тайну брачного ложа утверждает верность не как мгновенную эмоцию, а как память об общем доме. Встреча с Лаэртом завершает восстановление поколений, а вмешательство Афины прекращает гражданскую месть. В сравнении с трагическими родами первой части этот финал особенно значим: круг воздаяния не продолжается бесконечно, поскольку божественная власть устанавливает примирение.

Цикл Агамемнона и Ореста возвращает читателя к проклятию дома Атрея. Убийство Агамемнона Клитемнестрой и Эгисфом продолжает цепь измены, жертвоприношения и родовой мести. Орест, исполняя требование Аполлона, убивает мать и немедленно оказывается преследуемым эриниями. Внутри политеистической системы возникает конфликт божественных обязанностей: сын должен отомстить за отца, но матереубийство нарушает не менее священный закон. Спасение Ореста через суд Афины имеет поэтому не только сюжетное, но и религиозно-политическое значение. Кровная месть передается на рассмотрение гражданского суда, а древние богини возмездия не уничтожаются, но получают новое место и имя благосклонных Эвменид. Это один из наиболее богословски содержательных переходов книги: сакральное не исчезает при возникновении права, однако его разрушительная энергия включается в более упорядоченную форму справедливости. Поездка Ореста и Пилада в Тавриду и встреча с Ифигенией добавляют мотив возвращения утраченного члена семьи и избавления от жестокого культа.

Фиванский цикл завершает книгу историей Эдипа и его потомков. Предсказание о том, что сын Лая убьет отца и женится на матери, запускает действия, которые как раз и осуществляют пророчество. Эдип спасает Фивы, разгадав загадку Сфинкса, но его интеллектуальная победа не дает ему знания о самом себе. Раскрытие истины превращает царя и спасителя в виновника ритуального осквернения, хотя преступления совершены в неведении. Кун следует за трагической традицией, в которой вина не исчерпывается сознательным злым намерением: человек может оказаться носителем бедствия, не понимая собственного положения. Смерть Эдипа в Колоне придает его страданиям очищающий смысл, но судьба детей продолжает проклятие. Поход семерых против Фив, взаимное убийство Этеокла и Полиника и неповиновение Антигоны Креонту ставят закон государства перед неписаным законом погребения. Поход эпигонов и история Алкмеона показывают, что даже исполненная обязанность мести не освобождает от вины. Завершение книги остается поэтому открытым и трагическим: человеческая справедливость необходима, но она постоянно сталкивается с конфликтом равно обязательных требований.

Литературное мастерство Куна состоит прежде всего в способности превратить огромный корпус разнородных текстов в ясное, ритмически организованное повествование. Он охотно использует устойчивые эпитеты — Зевс у него громовержец и тучегонитель, Аполлон далеко разящий, Афина светлоокая, море вечно шумящее, а заря розоперстая. Такая манера иногда кажется архаической, но она помогает воспроизвести формульность эпоса и создает узнаваемую интонацию. Повествователь не стремится к психологической детализации современного романа; персонаж раскрывается через поступок, речь, родовую принадлежность и отношение к богам. Частые повторения, торжественные обращения и прямые речи делают книгу удобной для чтения вслух. Одновременно синтетический пересказ скрывает швы между источниками, и читатель получает впечатление единой «греческой Библии», хотя античная мифология никогда не обладала единым каноническим текстом. Именно поэтому книгу полезно читать как художественно-педагогическую реконструкцию, а не как замену Гомеру, Гесиоду, Аполлонию Родосскому, Овидию или трагикам.

Изобразительное оформление издания 2021 года существенно усиливает культурологическую ценность труда. Репродукции вазописи, рельефов и скульптуры позволяют увидеть античную иконографию, тогда как произведения мастеров Нового времени показывают дальнейшую жизнь мифа в европейском искусстве. На страницах введения соседствуют, например, образ Гомера у Жан-Батиста Лелуара, рельеф с музами Торвальдсена, статуя Софокла и картина Альма-Тадемы, изображающая Фидия. Поэтому книга фактически превращается в иллюстрированную историю рецепции античности. Вместе с тем возникает редакционное расхождение: в предисловии 1914 года Кун говорил об иллюстрировании исключительно античной скульптурой и вазописью, тогда как новое издание сознательно включает гораздо более широкий художественный материал. Это не недостаток, но важное напоминание о том, что перед нами не механическое воспроизведение авторского замысла, а современно оформленная редакционная композиция.

Наибольшую пользу книга принесет читателям, которым необходимо получить цельную карту античных сюжетов. Студентам богословия она поможет распознавать мифологические имена и мотивы у апостола Павла, раннехристианских апологетов, отцов Церкви и европейских богословов. Пастырям и проповедникам она даст материал для точного различения библейского Откровения и языческой религиозности, но также предостережет от слишком примитивного изображения античности как бессмысленного идолопоклонства. Преподавателям воскресных школ и гуманитарных дисциплин книга полезна как справочник по сюжетам, хотя значительная часть историй требует возрастного отбора из-за сцен насилия, сексуального принуждения и семейных преступлений. Студенты литературы, истории искусства и культурологии найдут в ней необходимый ключ к Данте, Шекспиру, классицизму, романтизму и художественным коллекциям европейских музеев. Миряне, ищущие интеллектуального понимания дохристианского мира, увидят здесь не только занимательные приключения, но и серьезные размышления древнего человека о пределах власти, неизбежности смерти, верности, справедливости и ответственности поколений.

Сильнейшей стороной труда остается его композиционная цельность. Кун умеет удерживать огромный материал, не превращая его в хаотический словарь. Космогония подготавливает олимпийскую иерархию, истории богов переходят в судьбы их детей и любимцев, отдельные героические роды соединяются в эпические циклы, а Троянская война связывает большинство великих персонажей. Не менее ценна нравственная серьезность автора. Он не скрывает жестокости мифов, но пытается понять ее исторически и показать постепенное развитие представлений о справедливости. Его внимание к року, гордыне, очищению и страданию сообщает книге философскую глубину. Достоинством является и ясное различение греческой и древнейшей римской религиозности, особенно заметное в главах о безличных функциональных силах, домашнем культе и римском религиозном договоре. Наконец, Кун обладает редким даром популяризатора: он пишет доступно, не обедняя сюжет, и сохраняет ощущение величия первоисточников.

Конструктивная критика должна прежде всего коснуться историко-религиозной методологии. Эволюционная схема, ведущая от «низших» форм веры к более высоким, сравнительные описания так называемых первобытных народов и сама лексика введения отражают интеллектуальную и колониальную атмосферу рубежа XIX–XX веков. Современный читатель не может без оговорок принимать предположение, будто живые культуры Африки, Австралии или Америки представляют собой прямой аналог доисторического состояния греков. Анимизм, фетишизм и тотемизм действительно остаются полезными аналитическими понятиями, но объяснять ими почти всякий зооморфный или предметный образ слишком просто. Не вполне убедительно и противопоставление безликой, договорной религии Рима образной религии Греции: оно выявляет важную тенденцию, но недооценивает многообразие италийских культов и собственную мифотворческую способность римской традиции. Формула об отсутствии у греков догматов также нуждается в уточнении. У них не было единого символа веры в церковном смысле, но существовали обязательные культовые нормы, общественные представления о благочестии и границы допустимого высказывания о богах.

Второе ограничение непосредственно связано с главным достоинством книги. Отказ от вариантов делает повествование ясным, но лишает читателя возможности увидеть действительную полифонию мифа. Кун сам подчеркивает местный характер греческой религии, а затем создает единый согласованный рассказ. В результате различия между Гомером, Гесиодом, Эсхилом, Софоклом, Эврипидом, Аполлонием Родосским и Овидием нередко сглаживаются. Источник отдельных эпизодов иногда указан в примечании, но систематического аппарата, позволяющего проследить происхождение каждой версии, нет. По этой же причине литературное развитие персонажа может ошибочно восприниматься как древняя религиозная данность. Особенно осторожно следует относиться к категорическим историческим утверждениям о Гомере, датировке эпических слоев и социальной функции поэм. Книга превосходно вводит в сюжеты, но не заменяет современного исследования культа, ритуала, археологии и текстуальной традиции.

С богословской точки зрения Кун верно ощущает непреодолимую дистанцию между античным политеизмом и христианством, однако иногда описывает развитие языческой религии так, словно оно линейно направлено к христианской истине. Исторически путь был значительно сложнее, а такие понятия, как грех, очищение, бессмертие и единый бог, в разных традициях имели существенно различное содержание. Гордыня перед олимпийцем не тождественна греху как разрыву общения со святым Творцом; мистериальное очищение не тождественно оправданию и возрождению; апофеоз героя не тождествен воскресению; подчинение року прямо противоположно библейской вере в свободное и промыслительное владычество Бога. Но именно эти различия делают книгу особенно плодотворной для богословского клуба. Она показывает мир, где человек остро чувствует вину, смерть и потребность в очищении, но не обладает единым основанием для согласования божественной силы и нравственной святости. Боги могут защищать закон и сами нарушать его; требовать верности и действовать вероломно; карать человеческую страсть и быть движимыми такой же страстью. На этом фоне библейское учение о Боге, в Котором могущество неотделимо от святости, получает более отчетливое выражение.

Итоговая оценка труда Куна должна быть высокой, но дифференцированной. Это не современная академическая энциклопедия религий Греции и Рима и не богословский трактат; это выдающаяся литературно-педагогическая синтеза, сумевшая сделать античный мифологический мир доступным нескольким поколениям русскоязычных читателей. Ее необходимо читать исторически, замечая устаревшую антропологию, упрощения и авторскую гармонизацию источников, но эти ограничения не отменяют композиционного мастерства, нравственной проницательности и культурной значимости книги. Кун завершает введение мыслью, что греческие мифы не могут быть забыты, поскольку стали одним из прекраснейших созданий греческого гения. В этом суждении заключена основная правда его труда. Античные боги не являются предметом христианской веры, но созданные вокруг них повествования продолжают раскрывать человеческие страхи и надежды, предупреждать о гордыне, оплакивать краткость жизни, прославлять верность и показывать трагедию мира, в котором сила, красота и нравственная истина еще не соединены окончательно. Именно поэтому книга остается ценным чтением для богословского сообщества: не как источник вероучения, а как масштабное свидетельство религиозных поисков человечества и как культурный фон, на котором яснее различима новизна библейского Откровения.