Кузьо - Война Путина против Украины

Книга Тараса Кузьо принадлежит к числу тех работ об украинско-российской войне, которые стремятся выйти далеко за пределы военно-политической хроники. Автор не ограничивается описанием аннексии Крыма, боевых действий на Донбассе или дипломатических кризисов 2014–2016 годов. Его задача значительно шире: показать, каким образом российская агрессия стала результатом долгого исторического процесса, в котором соединились имперская традиция, отказ признать украинцев отдельным народом, советское наследие, криминализация политической жизни и идеологическая обработка российского общества. Уже этим книга выделяется на фоне многих работ, сосредоточенных либо на международных отношениях, либо на текущей журналистике: Кузьо предлагает объяснительную модель, в которой война рассматривается как выражение устойчивой политической культуры, а не как единичное решение Кремля.

Метод автора сочетает несколько уровней анализа. С одной стороны, это историко-идеологическое исследование русской и советской мысли об Украине; с другой — политологический разбор партий, элит, институтов и региональных режимов; с третьей — почти социологическое и антропологическое внимание к полевому материалу, интервью и региональному опыту востока и юга Украины. Именно это соединение делает книгу особенно насыщенной. В предисловии и сопроводительных разделах ясно, что работа выросла из многолетнего проекта, в рамках которого автор ездил по восточным и южным областям Украины и в зону боевых действий, собирая интервью и наблюдения. Это придаёт исследованию не только эмпирическую плотность, но и особую интонацию: перед нами не кабинетная схема, а попытка увязать идеи, структуры и человеческий опыт.

Первая глава задаёт международный и концептуальный горизонт всей книги. Кузьо описывает российско-украинскую войну как один из центральных эпизодов новой конфронтации России с Западом. Для него агрессия против Украины — не изолированный региональный конфликт, а часть более широкой стратегии Кремля, включающей кибератаки, информационные операции, вмешательство в выборы, использование энергетики, дипломатического давления и ревизионистской риторики. Важен акцент на том, что Запад слишком долго недооценивал последовательность этого курса. Характерная формулировка автора звучит так: «Запад медленно просыпался, пока наконец не осознал, что он вынужден обороняться в условиях первой мировой кибервойны». Эта фраза хорошо передаёт основную интенцию главы: война против Украины рассматривается как авангард более широкого наступления на послевоенный европейский порядок. Тем самым уже в начале книги Кузьо полемизирует с трактовками, представляющими украинский кризис как локальный спор двух «братских народов» или как побочный эффект расширения НАТО. Напротив, Украина становится для него центральным фронтом борьбы между постимперской Россией и европейским порядком суверенитета.

Вторая глава переносит читателя в гораздо более глубокий исторический горизонт. Это одна из ключевых глав книги, потому что именно здесь формулируется главная долговременная предпосылка войны: русская политическая мысль, по Кузьо, последовательно отрицала право Украины на полноценную отдельность. Автор пишет: «Российская политическая мысль в царской России и СССР, среди эмигрантов и в независимой постсоветской России традиционно принимала негативную позицию по отношению к требованиям Украины об автономии и независимости». За этим тезисом стоит разбор нескольких интеллектуальных линий — великодержавного национализма, имперского централизма, евразийства, антиколониального слепого пятна российской либеральной традиции. Особенно важно, что Кузьо не сводит проблему только к Путину. Он показывает, что нежелание признать украинцев отдельным народом, а Украину — окончательно самостоятельным государством, гораздо шире нынешнего режима и прослеживается от дореволюционных элит через советскую эпоху к значительной части современной оппозиционной и официальной мысли. Методически это, пожалуй, один из сильнейших разделов книги: война здесь укореняется не в случайности, а в структуре представлений.

Третья глава развивает этот аргумент уже на уровне не только идеологии, но и эмоционально-политической мобилизации. Если предыдущая глава говорила о национализме и империализме, то здесь центральными становятся украинофобия и ресталинизация. Кузьо показывает, как риторика о «предательстве», «фашизме», «бандеровщине» и «западном заговоре» воспроизводилась на протяжении десятилетий и получила новое дыхание после Оранжевой революции, а затем особенно после Евромайдана. Ценность главы в том, что она не ограничивается осуждением пропаганды как лжи, а пытается объяснить её генеалогию. Для автора антиукраинская риторика стала возможной именно потому, что в России не произошло деконструкции имперского и сталинского наследия. Отсюда и связка между украинофобией и культом победы, и сакрализация Второй мировой войны, и рецидивы советского языка о «буржуазном национализме». Кузьо убедительно показывает, что обвинение Украины в «фашизме» было не спонтанной пропагандистской фигурой 2014 года, а заранее подготовленным дискурсивным ресурсом, который российские и пророссийские силы последовательно нарабатывали ещё в 2000-е годы.

Четвёртая глава на первый взгляд может показаться тематическим отступлением, но в реальности она играет важную системную роль. Исследуя антисионизм и антисемитизм, Кузьо показывает, что российская и советская идеологическая матрица враждебности не исчерпывается только отношением к Украине. Его принципиальный тезис формулируется очень жёстко: «Антисемитизм всегда был центральным в российском национализме с начала ХIХ века и остается им до сих пор». Дальнейший анализ показывает, как советский «антисионизм» функционировал как кодированная форма антисемитизма и как эти мотивы ожили в риторике донбасских сепаратистов и их российских союзников. Особенно ценно, что глава помогает понять внутреннюю непротиворечивость, на первый взгляд, абсурдных пропагандистских конструкций, где киевская власть одновременно именуется «фашистской» и «еврейской». Кузьо показывает, что советская и постсоветская конспирология легко совмещает эти мотивы: образ «еврейских олигархов», «западного заговора», «украинского фашизма» и «сионизма» образует общий язык демонизации противника. Эта глава расширяет предмет книги и демонстрирует, что антиукраинская агрессия питалась более широкой культурой ненависти и символического исключения.

Пятая глава посвящена преступности и насилию, и именно здесь книга особенно отчётливо выходит за пределы традиционного анализа международных отношений. Кузьо убеждает читателя, что агрессию против Украины невозможно адекватно понять без учёта криминальных структур Крыма и Донбасса, насильственной культуры 1990-х годов и сращивания региональных элит с теневыми сетями. Для него преступность — не фоновое обстоятельство, а один из механизмов, через которые осуществлялись аннексия, захват административных зданий, мобилизация «самообороны» и формирование оккупационных режимов. Особенно убедительны страницы о Донбассе как пространстве исторической миграции, слабых социальных связей, пенитенциарного наследия и постсоветских «авторитетов». Анализ Крыма не менее значим: показано, что союз местных организованных преступных групп с пророссийскими силами не был случайным и сыграл важную роль в событиях 2014 года. Сильная сторона главы — демонстрация того, что государственное насилие, идеологическое насилие и криминальное насилие образуют взаимно усиливающуюся систему. В то же время именно здесь заметна и одна из методологических особенностей всей книги: стремление объяснить многое через долговременную культуру насилия иногда рискует сделать регион чуть более детерминированным, чем это позволяют реальные вариации местного опыта.

Шестая глава — о Донбассе и Украине — логически продолжает предыдущую, но переносит акцент с криминальных структур на проблему региональной идентичности. Кузьо последовательно оспаривает клише о Донбассе как об «исконно русском» или органически сепаратистском пространстве. Он показывает сложность исторической эволюции региона, напоминая и о включении Донбасса в Украину ещё в советский период, и о поддержке украинской независимости на референдуме 1991 года, и о неоднозначных политических ориентациях 1990-х и 2000-х годов. Существенно, что автор не идеализирует Донбасс: он подчёркивает амбивалентность региона, слабость украинской государственной политики, силу местных кланов и распространённость советско-территориальных идентичностей. Но из этого не следует вывод о неизбежности сепаратизма. Скорее Кузьо показывает, что кризис 2014 года стал результатом сочетания местных слабостей, действий донбасских элит, разрушительного наследия Партии регионов и прямого российского вмешательства. Этим глава служит важной полемикой против нарратива о «гражданской войне», который объясняет конфликт почти исключительно внутренними расколами.

Седьмая глава сосредоточена на Партии регионов как на главной политической машине восточноукраинского реваншизма и постсоветского авторитаризма. Одно из наиболее точных и важных определений книги звучит здесь: «Партия регионов никогда не была центристской политической партией, – это левопопулистская, патерналистская и авторитарная политическая сила». Этот тезис позволяет автору разомкнуть удобную западную схему, представлявшую Партию регионов умеренной силой «русскоязычного юго-востока». Кузьо показывает донецкую модель власти как систему клиентелизма, сращения бизнеса и администрации, инструментального использования идентичности и постепенной эрозии украинского суверенитета. Важен и сравнительный ракурс: режим Януковича сопоставляется с более жёсткими авторитарными режимами постсоветской Евразии, но при этом подчёркивается отличие Украины — наличие гражданского общества, регионального плюрализма, тесной связи с Европой и ограниченной способности режима к монополизации страны. Именно поэтому Партия регионов, как показывает автор, могла долго деформировать украинскую политику, но не могла окончательно превратить страну в аналог Беларуси или России.

Восьмая глава — «Подчинение и расчленение Украины» — чрезвычайно важна для понимания авторской интерпретации российской стратегии. Здесь Кузьо утверждает, что Москва мыслила Украину не как равноправного соседа, а как объект либо подчинения, либо фрагментации. Он выделяет три базовых установки российского подхода: отказ признать украинцев отдельным народом, представление об Украине как инструменте Запада и убеждённость, что Крым, восток и юг «ошибочно» оказались внутри украинского государства. Эта логика связывается с проектом Евразийского союза, с давлением на Януковича в 2013 году, с концепцией «суверенной и ограниченно автономной» Украины по белорусскому образцу и, наконец, с переходом к силовому сценарию после провала мягкого подчинения. Здесь особенно заметна способность автора объединять интеллектуальную историю и текущую политику: евразийство, идея «русского мира», проект «Новороссии» и экономическое давление на Киев представлены как части одного замысла. Глава помогает увидеть, что война была не только реакцией на Майдан, но и следствием краха многолетней стратегии втягивания Украины в российскую орбиту.

Девятая глава — одна из самых насыщенных фактическим материалом — рассматривает вторжение, аннексию и гибридную войну как оперативную реализацию описанной ранее стратегии. Здесь Кузьо делит российскую политику на три компонента: открытую аннексию Крыма, скрытую войну на Донбассе и ещё более скрытую подготовку террористической и дестабилизационной деятельности в других русскоязычных регионах Украины. Особый аналитический интерес представляет схема четырёх стадий гибридной войны, через которые, по автору, прошёл 2014 год: антимайдан и локальный мятеж, переход к захвату, интервенция кадровых сил и дальнейшая институционализация оккупационных структур. Автор подробно показывает роль подготовленных заранее пророссийских групп, российских спецслужб, добровольцев-националистов, казачьих формирований, криминальных сетей и информационных операций. Значительная часть главы посвящена краху проекта «Новороссия»: при всех ожиданиях Кремля и российских идеологов, массовой поддержки на юге и востоке Украины он не получил. В этом разделе Кузьо особенно убедителен, когда показывает пределы российской стратегии: гибридная война оказалась способна дестабилизировать, но не создать широкую пророссийскую революцию. Именно здесь раскрывается один из главных парадоксов книги: Россия хорошо умела разрушать, но гораздо хуже понимала реальную Украину, которую пыталась расчленить.

Десятая глава посвящена правам человека и военным преступлениям, и этот поворот крайне важен для нравственного и аналитического баланса книги. Кузьо показывает, что пропагандистская дегуманизация украинцев имела прямые последствия в сфере насилия. В центре внимания оказываются преследования на оккупированном Крыме, репрессии против крымских татар и украинской культурной жизни, пленные, похищения, пытки, внесудебные казни, преследование религиозных общин и военные преступления на Донбассе. Автор опирается на материалы международных организаций, правозащитных НПО и Международного уголовного суда, показывая, что конфликт должен рассматриваться как международный вооружённый, а не как чисто внутренний. При этом важна сдержанность его позиции: он не утверждает, будто украинская сторона вообще не совершала нарушений, но подчёркивает их меньший масштаб и то, что после интеграции добровольческих батальонов в регулярные структуры ситуация улучшилась. Один из самых сильных переходов книги появляется в конце этой главы, где автор показывает связь между насилием и идентичностью: российская агрессия, направленная на подавление Украины, в конечном счёте ускорила её национальную консолидацию.

Одиннадцатая глава завершает книгу на этом парадоксальном, но принципиальном тезисе. Она посвящена трансформации украинской национальной идентичности под воздействием войны. Если в ранних главах Россия выступала как субъект агрессии, то здесь главным предметом становится ответ украинского общества. Очень удачно схвачена отправная проблема: «Россияне упорно считают, что они знают Украину лучше, чем украинцы, которые там живут». Кузьо показывает, насколько ошибочными были российские представления о русскоязычных гражданах Украины, о юге и востоке страны, о перспективах «русской весны» и о слабости украинской политической нации. Одно из наиболее интересных достижений главы — внимание к феномену русскоязычного украинского патриотизма, который разрушает привычную для Москвы схему языка как политической лояльности. Также подробно анализируются сдвиги в общественном мнении, рост поддержки ЕС и НАТО, де-коммунизация, изменение отношения к советскому прошлому, ослабление инструментов российской «мягкой силы» и конфликт вокруг церковной юрисдикции. Очень сильна мысль о символическом значении церковной автокефалии: «Конец религиозного господства Москвы над Киевом будет означать, что Украина уже не вернется в российскую сферу влияния». Завершается книга важным уточнением: консолидация украинской нации не означает исчезновения всех проблем. Кузьо предупреждает о политическом вакууме на юге и востоке, о живучести старых элитических сетей и о том, что российский колониальный взгляд на Украину не исчезнет автоматически со сменой Путина.

С точки зрения научной логики книга выстроена последовательно и сильно. Её главный тезис — о том, что война 2014 года является продуктом сочетания русского империализма, постсоветского авторитаризма, криминальных структур и идеологической мобилизации — проводится сквозь все главы без потери конкретности. Особенно удачно то, что Кузьо не сводит всё к одному объяснению. Для него война — одновременно историческая, идеологическая, институциональная и социальная реальность. Он умеет держать вместе вопросы идентичности и насилия, символической политики и экономико-криминальных сетей, интеллектуальной традиции и полевой эмпирики. Благодаря этому книга особенно полезна как синтетический труд, соединяющий разные исследовательские уровни.

Её сильнейшая сторона — разрушение ложных симметрий. Автор последовательно показывает, почему конфликт нельзя описывать как столкновение «двух национализмов» равной природы или как спонтанный внутренний мятеж на Донбассе. Он демонстрирует несопоставимость украинского государственно-национального самоутверждения и российского имперского ревизионизма, а также показывает зависимость сепаратистских проектов от внешней поддержки. Кузьо особенно убедителен там, где вскрывает логические и исторические основания российских клише: миф о «искусственности Украины», миф о «фашистском Киеве», миф о естественной пророссийскости юго-востока, миф о «внутреннем конфликте» без определяющей роли Москвы. В этом отношении книга сохраняет не только исследовательское, но и полемическое значение.

Однако именно полемическая сила работы указывает и на её ограничения. Во-первых, авторская позиция выражена очень явно и нормативно: книга недвусмысленно встаёт на сторону украинской государственности и против российской агрессии. В моральном смысле это оправдано, но в академическом отношении порой приводит к некоторой сгущённости оценок. Некоторые линии российской политической мысли или разные сегменты восточноукраинского общества временами представлены слишком цельно, хотя внутри них существовали и различия. Во-вторых, корпус источников очень широк, но неоднороден: наряду с серьёзной академической литературой и интервью здесь активно используются журналистские материалы, аналитические статьи и правозащитные отчёты. Для книги синтетического и во многом актуально-политического жанра это естественно, но временами плотность ссылок создаёт впечатление компилятивности, а некоторые большие выводы опираются на мозаичный источникознательный массив, требующий осторожности.

В-третьих, в книге временами ощущается стремление объяснить слишком многое через долгосрочные структуры — русский империализм, советское наследие, культуру насилия, криминализацию региона. Эти объяснительные рамки, безусловно, продуктивны, но риск их применения состоит в том, что они могут недооценивать контингентность событий, роль конкретных решений, местные вариации и внутренние противоречия как украинского, так и российского общества. Тем не менее это не разрушает основную аргументацию книги; скорее, указывает на направления, где последующие исследования могут предложить более дифференцированную картину.

Несмотря на эти ограничения, итоговая научная ценность труда остаётся высокой. Книга Тараса Кузьо важна потому, что она предлагает целостный язык для разговора о войне России против Украины — язык, в котором соединяются история идей, постсоветская политическая социология, исследования национализма, проблематика организованной преступности и права человека. Это не только хроника событий и не только политический памфлет, а серьёзный аналитический труд, объясняющий, почему российская агрессия оказалась возможной и почему она привела не к распаду Украины, а к ускоренному формированию более сплочённой политической нации. Для читателя, интересующегося современной историей Восточной Европы, постсоветской трансформацией и природой русского ревизионизма, эта книга представляет собой одну из наиболее содержательных и интеллектуально цельных работ. Она помогает увидеть, что война 2014 года началась не на пустом месте, а выросла из долговременного отказа России пройти путь деколонизации и признать украинскую субъектность. В этом состоит и главный исследовательский, и главный политический вывод книги.