Первый том «Библейской теологии Ветхого Завета» Сергея Лагунова представляет собой необычный для русскоязычной учебной литературы труд: вместо того чтобы сразу переходить к основным темам ветхозаветного богословия, автор посвящает почти четыре сотни страниц выяснению того, каким образом вообще следует заниматься этим предметом. Уже подзаголовок — «Методология и границы изучения» — точно определяет характер книги. Вопрос Лагунова не столько «чему учит Ветхий Завет?», сколько «как мы можем установить, чему он учит, не смешивая его собственный голос с позднейшими христианскими, иудейскими, систематическими, практическими и историческими конструкциями?». Поэтому первый том является одновременно введением в дисциплину, историей методологических споров и авторской программой библейско-богословского исследования.
В предисловии Лагунов прямо объясняет причину появления учебника: нехватку полноценных русскоязычных пособий по теологии Ветхого Завета, написанных не в переводе, а внутри русскоязычной образовательной среды. Книга возникла из многолетней преподавательской практики автора в Санкт-Петербургском Христианском университете и адресована прежде всего студентам христианских вузов. Это существенно влияет на ее композицию. Текст не является монографией, посвященной одной узкой проблеме; это именно учебник, снабженный вопросами для дальнейшего обсуждения, многочисленными сравнительными таблицами и рекомендованной литературой после каждой главы. Автор стремится не просто сообщить результаты исследований, но научить читателя различать методы, исходные предпосылки и дисциплинарные компетенции.
Основная методологическая установка сформулирована уже в начале: библейская теология должна строиться на внимательном изучении библейских текстов и первоначально стремиться услышать их собственный голос. В отличие от систематической теологии, собирающей материал из различных частей канона в единую доктринальную систему, библейская теология интересуется конкретными текстами, книгами, историческими ситуациями, языком, культурой и первоначальной аудиторией. При этом Лагунов сразу предостерегает от иллюзии совершенно «чистой» дисциплины. Ветхий Завет невозможно герметически отделить от истории Израиля, древнеближневосточного мира, иудаизма периода Второго Храма или Нового Завета. Его формула показательна: «теология Ветхого Завета — это единая и одновременно совершенно неоднородная теологическая система». Уже здесь намечается напряжение, определяющее всю книгу: исследователь должен очертить границы дисциплины, но сами эти границы постоянно оказываются проницаемыми.
Первая глава начинает эту работу с терминологии. Лагунов рассматривает понятия «теология» и «Ветхий Завет», подчеркивая, что оба термина требуют исторического и богословского уточнения. Для автора важно, что выражение «Ветхий Завет» принадлежит христианскому языку и не совпадает с тем, как собственное Священное Писание описывает иудейская традиция. Соответственно, даже само название дисциплины уже несет в себе определенную интерпретацию материала. Эта постановка вопроса важна методологически: название предмета не является нейтральным ярлыком, а может задавать перспективу, внутри которой исследователь начинает читать текст.
Центральным примером методологической работы в первой главе становится вопрос о предполагаемом завете Бога с Адамом. Автор не ограничивается догматическим утверждением одной позиции, а рассматривает лингвистику древнееврейского berit, древнеближневосточные формы договоров и заветов, непосредственный контекст Быт. 2:4–25 и признаки, которыми сопровождаются другие ветхозаветные заветы. Особенно наглядны сравнительные таблицы, где обычные договоры сопоставляются с религиозными заветами, а предполагаемый завет с Адамом — с заветом Ноя.
Лагунов приходит к выводу, что оснований говорить о полноценном завете с Адамом недостаточно. Сам термин berit появляется только в повествовании о Ное; в рассказе об Адаме отсутствуют многие элементы, характерные для других известных заветов, а позднейшие библейские и раннеиудейские тексты не развивают идею Адамова завета. Показательно, что и Павел, подробно сопоставляя Адама и Христа в Рим. 5, не использует в отношении первого человека понятие завета. Методологическое значение этого экскурса шире конкретного спора: Лагунов показывает, как библейская теология должна проверять догматически привычное положение по тексту, лексике, литературному контексту и сравнительному материалу, а не начинать с необходимости защитить заранее принятую систему.
Одновременно здесь проявляется одна из характерных черт автора — склонность делать достаточно категорические выводы там, где материал остается дискуссионным. Его отрицание завета с Адамом аргументировано, однако само распределение признаков «настоящего» завета во многом зависит от выбранной сравнительной модели. Древние заветные формы не обязательно должны соответствовать единой фиксированной структуре. Поэтому убедительнее всего в этой части книги звучит не абсолютное утверждение, что такого завета «никогда не существовало», а более осторожный методологический результат: сам текст Быт. 1–3 не дает достаточного основания безусловно конструировать из заповеди Адаму полноценный формальный завет.
Во второй и третьей главах исследование переходит от лексики к истории интерпретации. Лагунов рассматривает различные христианские отношения к Ветхому Завету: от признания его продолжающегося нормативного значения до чтения исключительно через Новый Завет и фактического пренебрежения ветхозаветным корпусом. Причину последней позиции он связывает не только с современным уровнем библейского образования, но и с историческим разрывом между ранним христианством и иудаизмом. В книге последовательно звучит мысль, что отрыв христианской экзегезы от еврейской интеллектуальной среды обеднил понимание Танаха.
Третья глава особенно полемична. Автор предлагает христианскому читателю посмотреть на собственную историю глазами иудаизма: Танах существовал как национальный религиозный корпус Израиля задолго до того, как стал первой частью христианской Библии, а выражения «Ветхий Завет» и «теология Ветхого Завета» возникли уже внутри христианской традиции. Лагунов поэтому предлагает серьезнее относиться к еврейской экзегезе, языку, культурной памяти и многовековой интерпретационной традиции. Его тезис заключается не в отказе христианам в праве читать Танах, а в признании исторической асимметрии: христианское прочтение является более поздним по отношению к самой израильско-иудейской литературной традиции.
Особенно интересно объяснение отсутствия самого понятия «теология» в классическом иудаизме. Лагунов напоминает, что термин theologia имеет греческое происхождение, тогда как иудейская мысль развивала собственные способы рассуждения о Боге — в Танахе, Паралипоменоне, мидрашах, Мишне, Талмуде и других корпусах. Отсутствие греческого термина не означает отсутствия богословской рефлексии. Это один из важных методологических результатов книги: исследователь не должен принимать собственную дисциплинарную номенклатуру за универсальную категорию всех эпох и культур.
Вместе с тем историческая реконструкция раннего христианства здесь временами получает слишком публицистическую форму. Некоторые процессы представлены как достаточно линейное движение от иудейского наследия к греческой философии и последующему отчуждению Ветхого Завета. Реальная история христианско-иудейского расхождения была сложнее, продолжительнее и регионально неоднороднее. То же относится к отдельным датировкам формирования канона и роли церковных соборов, которые в книге иногда описываются более определенно, чем позволяет современная история канона. Однако эти спорные детали не отменяют основного методологического требования автора — учитывать иудейскую предысторию христианской Библии.
Четвертая глава открывает один из наиболее содержательных блоков книги — сопоставление Ветхого Завета с литературой Древнего Ближнего Востока. Автор принимает как факт многочисленные параллели между Израилем и окружающими культурами: сюжеты творения, Потопа, поисков бессмертия, заветов, царской идеологии, представлений о божественном совете и других тем существовали в широком культурном пространстве Месопотамии, Египта, Ханаана и Угарита. Но наличие сходства, по мысли Лагунова, еще не доказывает непосредственного литературного заимствования.
Именно здесь автор использует метафору «рафинирования»: необходимо отделить собственно ветхозаветную теологию от внешних контекстов, не отрицая эти контексты. Он полемизирует со школой истории религий в тех случаях, где сходство текстов автоматически трактовалось как зависимость Израиля от более ранней культуры. В сравнительных таблицах Лагунов обращает внимание на значительные различия: отсутствие теогонии в Израиле, тенденцию к монотеизму, трансцендентность Бога по отношению к природе, особенности ангелологии, этики, отношения к творению, народа и Бога. Израиль живет внутри общей древнеближневосточной культурной системы, пользуется знакомыми формами и образами, но формирует собственную богословскую конфигурацию.
Этот раздел особенно полезен педагогически, потому что избегает двух симметричных крайностей. Автор не принимает апологетическую модель, будто Израиль существовал в культурном вакууме, но одновременно отказывается от редукционистской схемы, в которой библейский материал объясняется исключительно заимствованием. Правильный порядок исследования для него таков: сначала необходимо понять библейский текст в его собственном Sitz im Leben, затем использовать сравнительный материал, а не превращать внешнюю параллель в исходный критерий для оценки Библии.
Пятая и шестая главы посвящены еще более чувствительной проблеме: отношениям Ветхого и Нового Заветов. Сначала Лагунов показывает их взаимодополняемость. Некоторые темы сильнее развиты в Ветхом Завете, другие — в Новом; часть понятий меняет акцент, часть получает новое развитие. Из этого следует принципиальный вывод: одна часть христианской Библии не должна обесцениваться в пользу другой. В другом месте автор формулирует эту мысль еще сильнее: «Библия — это не история о нас, людях, но в первую очередь история о Боге». Ветхий и Новый Заветы для него являются двумя различными, но взаимосвязанными свидетельствами об одном Боге и Его действиях.
Обзор западных ветхозаветников занимает значительное место. В поле зрения оказываются Эйхродт, фон Рад, Кёлер, Фризен, Преусс, Голдингей, Чайлдс, Райт и многие другие. Автору важно не столько пересказать содержание их трудов, сколько установить, что каждый из них делает с границей между Заветами: где Ветхий Завет сохраняет самостоятельный голос, где рассматривается как пролог к Новому, а где оба корпуса соединяются более сложной моделью.
В шестой главе позиции систематизируются в пять моделей. Первые две фактически описывают уклонение от самостоятельного решения проблемы или преимущественно критическую систематизацию чужих вариантов. Наиболее обстоятельно автор разбирает христоцентрический подход, согласно которому Ветхий Завет получает окончательный смысл через Христа. Лагунов признает очевидное преимущество модели: она создает единство канона и указывает на христианскую кульминацию откровения. Но его основные возражения герменевтические. Если интерпретатор заранее знает, что любой ветхозаветный текст должен говорить о Христе, существует риск не извлечь смысл из текста, а привнести его.
Здесь книга приобретает отчетливо полемический характер. Лагунов резко критикует превращение Ветхого Завета в «цитатник для Нового Завета» и систематически защищает первоначальный авторский смысл. Характерна его формулировка: «Если христоцентричного понимания в ветхозаветных текстах нет, то не надо его туда вносить». Такой принцип последовательно проводит границу между экзегезой и последующей канонической или церковной рецепцией. При этом автор не отрицает христологию как таковую и не ставит под сомнение центральность Христа для христианства. Он оспаривает метод, при котором христианская догматика заранее определяет то, что ветхозаветный автор обязан был иметь в виду.
Эта позиция имеет значительную герменевтическую силу. Она позволяет различать sensus literalis древнего текста и последующее христианское прочтение. Однако местами критика христоцентрической герменевтики оказывается слишком общей. Канонические и типологические подходы далеко не всегда исходят из игнорирования исторического смысла; многие их представители сознательно различают первоначальный исторический уровень и каноническое переосмысление. Поэтому оппозиция «экзегеза или христоцентризм» в действительности не всегда столь жесткая, как это выглядит у Лагунова.
Седьмая глава посвящена знаменитой проблеме «центра» Ветхого Завета. Ее историческим исходным пунктом становится отделение библейской теологии от систематики в программе Иоганна Габлера и дальнейший поиск такого организационного принципа, который смог бы собрать многочисленные книги и богословские темы в более или менее целостную систему. Здесь учебник превращается в своеобразную карту истории дисциплины.
Эйхродт предлагает завет; фон Рад — историю спасения; Чайлдс — канон; Селлин — святость Бога; Кёлер — схему «Бог — человек — спасение»; Вильдбергер — Израиль как народ Божий; различные авторы — царство Бога, общение Бога и человека, избрание, Тору, пути Яхве, обетование, присутствие Бога. У Голдингея Лагунов выделяет особенно важную формулу: «центральная особенность Ветхого Завета — сама история Израиля». У Элмера Мартинса объединяющей категорией становится «Божий дизайн».
Сила главы в том, что автор не объявляет победителя. Его вывод методологически осторожен: за почти столетие дискуссий общепринятый центр так и не обнаружен. Каждая модель хорошо описывает значительную часть материала и одновременно оставляет за пределами объяснения другие тексты. Поэтому сама попытка свести Ветхий Завет к одной идее может быть одновременно полезной и опасной. Полезной — поскольку выявляет структуры и связи, опасной — поскольку систематизация начинает диктовать материалу то, что он обязан означать. Лагунов оставляет вопрос открытым, признавая: поиск центра стимулировал развитие дисциплины даже без окончательного результата.
Восьмая глава является одной из наиболее методологически важных. Здесь библейская теология сопоставляется с систематической. Автор специально подчеркивает, что различие не заключается в противопоставлении «библейской» и «небиблейской» дисциплины. Обе обращаются к Писанию, но делают это с разными задачами. Библейская теология работает прежде всего снизу вверх: от конкретного текста, исторического контекста, языка и авторской мысли к богословскому заключению. Систематика движется от собранных по всему канону данных к более широкой доктрине и использует не только экзегезу, но церковную традицию, философию и логику.
В качестве испытательного случая Лагунов выбирает концепцию первородного греха. Он прослеживает ее развитие от Августина и западных соборов к позднейшей католической и протестантской догматике и ставит вопрос, насколько эта система непосредственно вытекает из Быт. 2–3 и других библейских текстов. Его библейско-богословская критика направлена против автоматического перенесения позднейшего догматического языка в древний текст. События Эдема, их интерпретация Павлом и августиновская доктрина — связанные, но не идентичные уровни.
Обсуждая позиции протестантских, католических и православных систематиков, автор демонстрирует, как по-разному может развиваться одна и та же доктринальная тема после выхода за пределы непосредственной экзегезы. Особенно важным становится различение факта влияния греха Адама на человечество и конкретной теории наследуемой виновности. Именно на этом примере видно, зачем Лагунову столь строгое разведение библейской и систематической теологии: систематика имеет право строить догматические модели, но не должна объявлять каждую такую модель непосредственным содержанием самого древнего текста.
В то же время полемика с систематическим богословием иногда сформулирована асимметрично. В сравнительных таблицах его методы описываются через «подгонку» текстов и другие явно негативно окрашенные определения, тогда как библейской теологии отводится роль более нейтрального и объективного исследователя. Реальная систематическая теология значительно разнообразнее: серьезная догматика также использует экзегезу, историю интерпретации и критическое различение уровней аргументации. Поэтому таблицы полезны как педагогическая схема, но не всегда как исчерпывающее описание дисциплин.
Девятая глава переносит это различие в область практической теологии. Для примера выбраны курение и наркомания — проблемы, на которые библейский текст не дает прямого ответа. Библейская теология, согласно Лагунову, должна честно признать отсутствие непосредственного учения: ни ветхозаветные, ни новозаветные авторы не создавали доктрину никотиновой или наркотической зависимости в современных категориях. Попытка найти стих, который прямо запрещал бы сигареты, была бы анахронизмом.
Практическая теология действует иначе. Столкнувшись с реальной пастырской проблемой, она использует более широкие библейские принципы — власть зависимости над человеком, вред телу, ответственность перед окружающими, — и дополняет их медицинскими, психологическими, социологическими и пастырскими данными. Лагунов признает необходимость этого движения, но предупреждает о его рисках: косвенные аргументы легко превращаются в манипуляцию текстом, если интерпретатор пытается представить современный вывод как прямое высказывание Библии.
Эта глава особенно хорошо показывает общую философию первого тома. Границы дисциплин не означают, что одна дисциплина правильна, а другая ошибочна. Они означают разные типы вопросов. Библеистика спрашивает, что текст действительно говорит; практическая теология — как церковь должна реагировать на проблему, которой древний текст прямо не касается. Ошибка начинается тогда, когда второй ответ выдается за первый.
Завершающая десятая глава сопоставляет библейскую теологию с историей Израиля. Дисциплины постоянно используют один и тот же материал, но задают ему разные вопросы. При анализе творения историк интересуется последовательностью представлений и их местом в развитии Израиля и древнего мира; библейский теолог спрашивает, что творение говорит о Боге, человеке, природе и отношениях между ними. При рассмотрении Эдема историк исследует развитие предания и последствия повествования для последующей истории; теолог анализирует природу греха, свободы, ответственности и святости.
Лагунов не пытается изолировать богословие от истории. Напротив, он называет историю Израиля необходимым вспомогательным ресурсом наряду с археологией, филологией, географией, этнографией, культурологией, социологией и другими дисциплинами. Это один из наиболее зрелых методологических тезисов книги: библейская теология междисциплинарна, но не растворяется в своих вспомогательных дисциплинах. Их данные помогают реконструировать среду, однако конечный вопрос остается богословским.
В заключении автор возвращается к цели всей первой части. Он считает, что прежде чем переходить к содержательной реконструкции теологии Израиля, студент должен научиться понимать, чем именно он занимается. «Методология — один из основополагающих фундаментов, на которых строится всё дальнейшее исследование», — пишет Лагунов. Именно этим объясняется необычная пропорция книги: почти весь первый том является подготовкой к собственно тематическому богословию. Второй том должен продолжить работу уже через проблему формирования идентичности Израиля, используя разработанные здесь критерии.
Для академического читателя сильнейшей стороной книги является ее методологическая направленность. Русскоязычные учебники по библеистике действительно нередко быстрее переходят к содержанию, чем к эпистемологическим условиям исследования. Лагунов заставляет студента задавать предварительные вопросы: что является предметом дисциплины, каким источникам можно доверять, чем историческая реконструкция отличается от богословского вывода, где заканчивается экзегеза и начинается систематика, насколько допустимо читать древний текст через позднейшую догму.
Второе существенное достоинство — широкая библиографическая панорама. Учебник знакомит читателя с большим кругом западных ветхозаветников и одновременно показывает различия между их методами. Имена Эйхродта, фон Рада, Чайлдса, Кёлера, Голдингея, Преусса, Барра, Райта, Вальтке и других здесь не являются декоративными ссылками: их позиции используются как материал для реконструкции истории дисциплины.
Третья сильная сторона — стремление вернуть Ветхому Завету самостоятельный голос внутри христианской Библии. Лагунов не отказывается ни от канонического единства, ни от Нового Завета, ни от христианской веры. Но он последовательно требует сначала понять древний текст в его собственных координатах, прежде чем помещать его в позднейшую христианскую систему. Для обучения экзегезе это фундаментальный принцип.
Вместе с тем труд нуждается и в конструктивной критике. Авторская позиция выражена настолько ярко, что временами учебник переходит от картографирования дискуссии к полемике. Христоцентрическая, систематическая или практическая модели иногда описываются через заведомо отрицательную терминологию, вследствие чего читателю сложнее отделить нейтральное представление школы от авторской оценки. Для учебного жанра было бы полезно еще последовательнее маркировать переход от описания позиции к ее критике.
Второе ограничение касается истории раннего христианства, канона и взаимоотношений Церкви и иудаизма. Здесь автор иногда предлагает широкие исторические обобщения и точные датировки процессов, которые в современной науке рассматриваются более сложно. Это не разрушает основную аргументацию, но показывает необходимость проверять некоторые исторические тезисы по специализированным исследованиям истории канона, патристики и иудаизма Второго Храма.
Третье ограничение — неравномерность конфессионального материала. Сам Лагунов честно признает, что западная ветхозаветная наука представлена намного шире восточной. В результате сравнительная картина преимущественно протестантская и западная, а православные и другие восточнохристианские традиции появляются эпизодически. Для русскоязычного учебника это особенно заметный пробел, хотя автор прямо называет его и не маскирует отсутствие материала.
Несмотря на эти ограничения, первый том представляет значительную ценность именно как учебник методологической грамотности. Его главное достижение заключается не в создании очередной системы теологии Ветхого Завета, а в демонстрации того, почему создание такой системы чрезвычайно сложно. Текст Библии, древнеближневосточная культура, иудейская традиция, история Израиля, Новый Завет, церковная догматика и современная практика постоянно пересекаются, но ни один из этих уровней нельзя без остатка свести к другому.
Именно поэтому книга Лагунова лучше всего воспринимается как карта границ. Она показывает студенту, где заканчивается непосредственная экзегеза и начинается богословская конструкция, где исторический контекст становится необходимым, а где превращается в редукционизм, где Новый Завет помогает христианину читать Ветхий, а где его использование способно заслонить первоначальное послание текста. Автор не решает все эти проблемы окончательно — и в ряде мест прямо признает невозможность такого решения. Но для учебника это скорее достоинство. Главный результат первого тома состоит в формировании исследовательской дисциплины: прежде чем утверждать, что «Библия учит» тому или иному положению, необходимо определить, какой текст говорит, кому он говорит, в каком историческом контексте, посредством какого жанра и каким методом интерпретатор пришел к своему выводу. Именно эта методологическая установка составляет основную ценность труда и создает фундамент для последующего содержательного исследования теологии Ветхого Завета.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!