Банчик Леонид - Путешествие на карусели

Книга Леонида Банчика «Путешествие на карусели», вышедшая в 2011 году в одесском издательстве «Христианское просвещение», представляет собой один из тех сравнительно редких опытов русскоязычной евангельской художественной прозы, в которых развлекательная фабула сознательно подчинена богословско-нравственной задаче. Перед читателем не просто фантастическая повесть о двух детях, неожиданно получивших возможность путешествовать между вымышленными странами, библейским прошлым и предполагаемым эсхатологическим будущим. Банчик стремится создать своего рода художественный катехизис покаяния, в котором различные формы человеческого греха должны быть не столько определены, сколько увидены в действии. Хвастовство порождает зависть, зависть открывает дорогу к злословию, злословие — к насилию, ложь разрушает доверие, равнодушие оказывается разновидностью эгоизма, жадность превращает человеческие отношения в товар, уныние парализует волю, лень становится мировоззрением, а упрямство делает человека практически невосприимчивым к обличению. Над всей этой цепью нравственных патологий возвышается главный вопрос книги: что должно произойти с человеком, чтобы признание собственной неправоты перестало быть временным сожалением и стало подлинным покаянием перед Богом?

Биографические сведения, помещенные в самом издании, помогают понять культурный и церковный контекст повести. Банчик — русскоязычный христианский автор, живущий в Израиле, пресвитер евангельской общины, человек, для которого библейская история, современная церковная жизнь, советское прошлое и израильская действительность принадлежат одному духовному горизонту. «Путешествие на карусели» выросло из более раннего рассказа «Противный счетчик», впоследствии включенного в книгу как один из самостоятельных эпизодов. Это происхождение заметно и в композиции произведения: повесть складывается из целой цепи относительно автономных притч, сатирических зарисовок и нравственных экспериментов, соединенных общим путешествием героев. В культурном отношении книга отчетливо принадлежит постсоветскому русскоязычному евангельскому миру. В ней встречаются воспоминания о доносах и репрессивной системе, недоверие к идеологической риторике, полемика с материализмом, отсылки к европейской литературе и искусству, интерес к Израилю и Иерусалиму, а также характерная для части евангельской среды начала XXI века эсхатологическая чувствительность. Однако все эти мотивы объединены не политической, а прежде всего пастырской целью: автор хочет показать читателю необходимость личного обращения к Богу. Уже в предисловии он формулирует эту задачу совершенно открыто: «Каждому из нас не мешало бы оглянуться в детство, мысленно пройти заново свой жизненный путь и повернуться лицом к Богу». Поэтому фантастический жанр для Банчика — не бегство от реальности, а способ заставить человека увидеть реальность собственной души.

Главным библейским каркасом повествования становится история Иосифа и его братьев из Быт. 37–50. Сам автор с улыбкой предлагает воспринимать ее как историю «преступления и покаяния», тем самым противопоставляя собственную логику известной формуле Достоевского «преступление и наказание». Это очень важный ключ к повести. Банчика интересует не только то, каким образом грех приводит человека к последствиям, но и то, каким путем Божий промысел приводит виновного к признанию вины. История Иосифа позволяет автору говорить одновременно о зависти, семейном конфликте, несправедливости, страдании, Божьем провидении, испытании совести, прощении и восстановлении отношений. При этом Банчик строит свое повествование по принципу постоянного сопоставления: эпизод из книги Бытия получает фантастический аналог в очередной стране или приключении, после чего герои обсуждают увиденное и пытаются сформулировать нравственный вывод. Благодаря этому путешествие Иосифа из дома отца в рабство, тюрьму, дворец фараона и затем к примирению с братьями превращается в духовную карту, по которой путешествуют Коля, Юля и присоединившийся к ним бывший король Георгий IV.

Начало книги нарочито буднично. Четырнадцатилетний Коля и его десятилетняя сестра Юля проводят скучный летний день на детской площадке, пока старая карусель неожиданно не переносит их в мир патриархов. Они становятся невидимыми свидетелями рассказа юного Иосифа о сне, в котором солнце, луна и одиннадцать звезд склоняются перед ним. Уже здесь Банчик вводит некоторую нравственную неоднозначность: Иосиф является избранником Божьего замысла, но юношеская манера говорить о своих снах способна раздражать братьев и усиливать уже существующую зависть. Автор не оправдывает преступление братьев, однако старается показать психологическую цепочку, ведущую к нему. Сразу после этого дети оказываются в Стране Хвастунии — гротескном государстве, где хвастовство превратилось почти в гражданскую обязанность. Сам король Георгий IV Самохвальский оказывается воплощением этой национальной страсти. Важную роль здесь получает необычный электронный помощник, впоследствии названный Разумейкой, который постоянно снабжает путешественников библейскими справками и нравственными комментариями. Отказ детей участвовать во всеобщем взаимном восхвалении расшатывает саму идеологию Хвастунии, а революция заставляет Георгия бежать из собственного царства.

Следующая остановка, Завидовка, логически вырастает из Хвастунии. Это один из удачных композиционных переходов повести: автор показывает, что нравственные пороки редко существуют изолированно. Там, где один человек без конца возвышает себя, другой легко начинает мучиться сравнением и завистью. В Завидовке появляются Чернозавистник, Белозавистник и Краснозавистница, а популярное выражение «белая зависть» подвергается нравственной критике: Библия, напоминает Разумейка, не предлагает положительной разновидности зависти. Особенно важно, что именно здесь начинается изменение Георгия. Потеряв трон и оказавшись рядом с детьми, он постепенно перестает быть карикатурным монархом и становится одним из наиболее интересных персонажей книги. Его просят не царствовать, а идти рядом; он признает свое хвастовство и учится просить прощения. С этого момента бывший Георгий IV Самохвальский все чаще становится просто «дядей Герой». Преображение не совершается мгновенно: привычки возвращаются, самолюбие дает о себе знать, и именно поэтому его путь выглядит убедительнее, чем если бы автор ограничился одномоментной нравственной переменой.

Из зависти повествование естественно переходит к злословию. В стране Великих Слухачей у людей непропорционально увеличено правое ухо, а огромный культовый символ — Большое Ухо — вознаграждает тех, кто приносит новые слухи. Гротеск здесь работает особенно удачно, потому что визуализирует простую, но неприятную истину: сплетня существует не только благодаря говорящему, но и благодаря тому, кто хочет слушать. Уничтожение Большого Уха не решает проблему автоматически, и Разумейка справедливо замечает, что задача человека заключается не в мечте о мире без слухов, а в отказе предоставлять им собственное ухо. Этот эпизод вновь соединяется с историей Иосифа, который приносил отцу недобрые слухи о братьях. Банчик не проводит полного отождествления между доносом, обличением и ответственным сообщением о зле, однако заставляет читателя почувствовать сложность самой темы: правдивость информации еще не отвечает на вопрос о мотивации того, кто ее распространяет.

Дальнейшее развитие истории Иосифа приводит детей к сцене, где братья бросают его в ров и затем продают проходящим купцам. Особое внимание автор уделяет Рувиму, который не желает смерти Иосифа, но оказывается слишком нерешительным, чтобы открыто воспротивиться остальным. Эта нерешительность становится мостом к следующей фантастической реальности — Убейзарежинску, где насилие превращено в развлечение. Телевизионная игра «Поймай Беглеца» постепенно перерастает в настоящую бойню. Мир, привыкший наблюдать за убийством как за зрелищем, оказывается неспособен удержать границу между изображаемым и действительным насилием. Среди персонажей появляется Райфл, который позднее пройдет собственную нравственную эволюцию. Разумейка добивается разоружения, оружие уничтожается, а мотив из пророка Аввакума о жизни праведного верой позволяет автору перевести рассуждение из плоскости простого пацифизма в область доверия Богу. Не каждый читатель согласится со всеми политическими или этическими импликациями этой сцены, однако внутренне она остается верна основной логике книги: грех становится системой тогда, когда общество перестает воспринимать его как грех.

В главе «Вокруг да около» тема нерешительности развивается уже почти независимо от насилия. Герои попадают к странному Замку, куда люди вроде бы хотят войти, но бесконечно ходят вокруг, находя новые причины ничего не решать. Эта сатира направлена против откладывания нравственного решения и одновременно готовит одну из важнейших тем всего произведения: человек может очень долго соглашаться с истиной интеллектуально, не позволяя ей стать поступком. Этой же проблеме посвящена следующая ночная последовательность с братьями Иосифа. Рувим возвращается ко рву, обнаруживает исчезновение Иосифа, сокрушается, но не решается сказать отцу правду. Банчик сопоставляет продажу Иосифа за двадцать серебряников с позднейшим предательством Христа, хотя делает это скорее гомилетически, чем строго типологически. Сон Георгия о «Добронесущей партии» переносит тему в политическую область: лозунг добра может сосуществовать с репрессией, если человеку важнее идеологическое самооправдание, чем правда. В этом месте особенно хорошо виден опыт автора, сформировавшегося в пространстве, где официальная мораль и действительная практика нередко радикально расходились.

В «Таких разных завтраках» путешественники оказываются в Обманенции, где царствует Ложенцо Великолепный и ложь возведена в общественную норму. Он предлагает гостям произнести всего одну неправду, чтобы подтвердить лояльность системе. Юля, Коля и Георгий по-разному переживают искушение: особенно показательно желание Георгия солгать ради спасения детей. Банчик этим ставит реальную проблему христианской этики, к которой еще вернется позднее. Сам эпизод достаточно ясно утверждает ценность правды, но не превращает ее в механическое правило, не учитывающее трагических ситуаций. Из Обманенции читатель попадает в историю Олега Березкина и «обманометра» — того самого сюжета, из которого первоначально выросла книга. Прибор подсчитывает каждую ложь героя и обнаруживает то, что обычно остается незаметным: большая неправда редко возникает внезапно, она складывается из множества маленьких и якобы безобидных искажений истины. Самое страшное происходит тогда, когда ложь становится достижением, которым начинают гордиться. Разбив прибор, Олег еще не становится другим человеком, но впервые понимает необходимость перемены.

«Полуостров страсти человеческой» соединяет историю Иосифа в доме Потифара с широкой темой искушения. Иосиф отказывается от предложения жены хозяина и оказывается наказан именно за верность. Это принципиально для богословия книги: послушание Богу не гарантирует немедленной внешней награды. Напротив, праведный выбор может привести к еще более глубокому страданию. Параллельно путешественники оказываются в парке человеческих страстей, напоминающем одновременно ярмарку, аттракцион и сатирическую картину общества. Там представлены похоть, насилие, алкоголь, чревоугодие и другие формы зависимости. Коля увлекается пиратской игрой и ромом, Юля оказывается уязвима перед сладостями. Автор сознательно снимает дистанцию между «великими грешниками» и обычными людьми: страсть начинается не обязательно с чудовищного преступления, но с момента, когда желание получает власть над волей. В этом же контексте Разумейка рассуждает о случаях библейской лжи — повивальных бабках в Египте и Раав — и допускает неправду ради спасения человеческой жизни. Этот вывод будет требовать отдельной критической оговорки, но как часть сюжета он показывает желание Банчика не сводить нравственное богословие к простой системе запретов.

В «Архиве клеветы» частное злословие получает историческое измерение. В архиве будто бы сохраняются все произнесенные человеком клеветнические слова, ожидающие окончательного суда. Здесь Банчик соединяет детскую ложь, обвинения против библейских героев, историю Иродов и особенно болезненную для постсоветского читателя тему политических доносов, приводивших людей в лагеря и к смерти. Автор напоминает и о противоположных обвинениях против Иоанна Крестителя и Иисуса: одного можно было представить чрезмерным аскетом, другого — другом грешников, то есть клевета не нуждается во внутренней последовательности, ей достаточно желания уничтожить репутацию человека. В этом эпизоде особенно ясно формулируется евангельская перспектива всей повести: «Бог предоставляет шанс на спасение каждому человеку». Мир человеческих страстей имеет множество дорог, но дорога к Богу одна. Повествование при этом продолжает развивать линию Райфла, который меняется и связывает свое будущее с Юлей; бывший Убейзарежинск постепенно должен стать Райджулией. Даже наименования городов подчеркивают авторскую убежденность: культура смерти не является неизменной, она может получить другое имя, если изменятся сами люди.

Главы о неблагодарности и равнодушии вновь возвращают читателя к тюрьме Иосифа. Виночерпий, которому Иосиф истолковал сон, после освобождения надолго забывает человека, просившего вспомнить о нем перед фараоном. Этот библейский эпизод Банчик сопоставляет с современным равнодушием. Персонаж Андрей Павлович Крайний, увлекающийся Ницше и пытающийся доказать корыстность всякого доброго дела, сознательно отгораживается от людей колючей проволокой. Однако при возникновении опасности он сам ожидает чужой помощи. В этом обнаруживается внутреннее противоречие радикального индивидуализма: человек может объявить любовь иллюзией, но продолжает рассчитывать на любовь, когда в ней нуждается. Следующая «Биография лужи» представляет собой небольшую самостоятельную аллегорию тщеславия. Лужа, разбухая от дождя, начинает воображать себя озером, морем и едва ли не географическим объектом мирового значения, поглощает меньшие лужи, а затем просто высыхает. Эта миниатюра — одна из наиболее лаконичных и удачных сатир книги на человеческую манию величия.

В «Дне приоткрытых дверей» Иосиф наконец выходит из тюрьмы, истолковывает сны фараона и занимает положение второго человека в Египте. Георгий справедливо подчеркивает, что подлинным источником возвышения Иосифа является не фараон, а Бог, использующий и человеческую власть для исполнения Своего замысла. Именно здесь бывший король глубже открывает собственное прошлое. Его путь к трону был связан не только с комическим хвастовством, но и с интригами, честолюбием, манипуляциями и поврежденными отношениями. Его жена Беатриса ушла из его жизни, и теперь становится понятно, что путешествие Георгия — это не просто приключение изгнанного монарха, а дорога к восстановлению собственной личности. Параллельно в Замке демонстрируется буквальная карьерная лестница: люди карабкаются по ней все выше, пока вершина не превращается в место бессмысленного безделья и возможного падения. Здесь автор не осуждает труд, ответственность или продвижение как таковые; объектом сатиры является превращение карьеры в самодостаточную цель, ради которой человек жертвует совестью и людьми.

«Жаднармерия» переносит героев в Скупердяево, где жадность стала полноценной политико-экономической системой. Здесь платным оказывается почти все: вода, пища, жест, услуга, человеческая отзывчивость. Само слово «жаднармерия» объединяет скупость и репрессивную силу государства. За подаренное яблоко можно попасть под наказание, потому что бескорыстие разрушает логику общества, где все должно иметь цену. Сатирическая абсурдность подкрепляется библейским рассказом о Навале, Авигее и Давиде. Навал воплощает не просто экономную осторожность, а неспособность признать полученное добро и ответить на него щедростью. Противоположностью становится Авигея, благодаря мудрости и щедрости которой предотвращается кровопролитие. Этот эпизод удачно показывает, что Банчик воспринимает добродетель не как абстрактное качество характера, а как силу, способную менять ход событий.

Особенно интересной, хотя и неоднозначной, является глава «От депрессии до депрессии». На уровне библейского повествования начинается голод, заставляющий братьев Иосифа отправиться в Египет. На уровне фантастической аллегории герои попадают в общество, где уныние культивируется почти как образ жизни. Георгий предлагает бороться с ним молитвой и действием, приводит пример Робинзона Крузо, сопоставлявшего потери и оставшиеся блага, вспоминает Неемию и псалмы. Здесь выражена важная духовная мысль: верующий не обязан отрицать скорбь, но скорбь не должна получить окончательное право определять его восприятие Бога и мира. Псалмы действительно показывают людей, которые способны одновременно плакать и продолжать славословие. Однако само слово «депрессия» используется автором слишком широко и охватывает и уныние, и разочарование, и саможаление, и пассивность. Для пастырского чтения книги это различие необходимо будет учитывать.

К богословскому центру произведения Банчик подходит в главе «Сожаление или покаяние?». Братья Иосифа уже начинают связывать происходящее с преступлением, совершенным много лет назад, но автор показывает, что ощущение вины еще не тождественно покаянию. Они страдают, боятся, объясняют свое несчастье прошлым грехом, однако продолжают прятаться за оправданиями. В ночном воображаемом «суде» каждый брат получает собственную версию самооправдания: один ссылается на слабость, другой — на время, третий минимизирует собственное участие, четвертый перекладывает ответственность на коллектив, пятый фактически обвиняет самого Иосифа. Это одна из лучших частей книги, потому что фантастическая форма здесь раскрывает универсальный механизм человеческой совести. Банчик почти афористически формулирует различие: «Неискреннее сожаление = извинение + запятая + но + самооправдание. Покаяние = подлинное сожаление + просьба о прощении + точка». Формула намеренно упрощена, но чрезвычайно точна пастырски. Человек действительно способен сказать «я виноват» таким образом, чтобы уже следующим предложением фактически доказать свою невиновность. Настоящее покаяние начинается там, где необходимость защищать собственный образ перестает быть важнее истины.

В «Дороге через парк» эта мысль получает современную иллюстрацию через Олега Березкина. После истории с обманометром он пишет признание, называя себя лгуном и эгоистом и спрашивая, как изменить жизнь. Ему предлагают Библию и приглашают в христианское собрание под названием «Светлый дом». На дороге туда возникают почти аллегорические силы отвлечения: страх, пустая болтовня, чувственное искушение, желание отложить решение. Здесь автор особенно ясно изображает обращение не как мгновенный эмоциональный импульс, а как сопротивление множеству внутренних и внешних голосов, убеждающих человека сделать все что угодно, только не сделать решающий шаг к Богу. Следом «Клуб ленивых философов» переводит проблему в сферу интеллектуальной жизни. Люди, превратившие бездействие в философскую систему, лежат на диванах и рассуждают даже о пользе зевоты. Сатира очевидно отсылает к Васисуалию Лоханкину и одновременно к библейской традиции притч о ленивце. Банчик не выступает против размышления как такового; он высмеивает мысль, ставшую способом уклониться от послушания.

На этом этапе в книгу все настойчивее входит эсхатологическая линия. Девочка по прозвищу Вредина, прежде воспринимавшаяся почти как загадочный оператор компьютерной системы, начинает посылать Коле сообщения из будущего. Ее мир находится в периоде Великой скорби; действует антихрист, общество подчиняется новой системе контроля, родители Вредины обращаются к Богу под влиянием двух свидетелей и впоследствии погибают. Эти письма придают путешествию новое измерение: речь идет уже не только о личной морали, но и о необходимости верности Богу в условиях исторического давления. Для автора грех может принимать не только частную, но и цивилизационную форму. При этом именно здесь сильнее всего проявляется конкретная эсхатологическая модель Банчика, близкая к распространенному в евангельской среде диспенсационному прочтению книги Откровение.

Глава «Хоть кол на голове теши» посвящена упрямству и жестоковыйности. Ложенцо получает свое своеобразное продолжение в брате Строптивенцо Великолепном, руководителе цирка «твердолобых». Сама буквальность образа подчеркивает идею: человек может настолько привыкнуть сопротивляться обличению, что любое столкновение с реальностью лишь укрепляет его в прежней позиции. В библейском комментарии появляются Вавилонская башня и предупреждения книги Притч о человеке, который после многих обличений ожесточает выю. Тематически с этим связана история Инессы и Михаила. Михаил приходит в «Светлый дом», и христианская вера начинает менять его семейное поведение. Инесса сначала воспринимает это как угрозу своему контролю. Искушающие голоса предлагают ей хорошо знакомые аргументы: Бог якобы достаточно «в сердце», а потому церковь не нужна; серьезное решение можно принять позже; неудобный брак проще разрушить. Постепенно Инесса понимает ложность этой логики и вместе с мужем направляется в христианскую общину. Здесь Банчик делает важный акцент на церковности обращения: личная вера не должна превращаться в удобную религиозную автономию.

«Банановая зависимость» снижает тональность комическим образом, но продолжает тему рабства желанию. Строптивенцо, несмотря на внешнюю жесткость, оказывается зависим от бананов, и именно эта слабость помогает героям изменить ситуацию. Цирк твердолобых прекращает прежнее существование, его участники получают возможность заняться созидательным трудом. Ложенцо и Строптивенцо оказываются рядом, что готовит последнюю часть семейной истории Георгия. Одновременно библейская линия достигает возвращения братьев Иосифа в Египет с Вениамином. Иосиф подвергает их последовательным испытаниям: дает Вениамину особую порцию, затем подстраивает обнаружение чаши в его мешке и ставит братьев перед возможностью спастись ценой оставления младшего. Именно здесь обнаруживается перемена Иуды, который теперь готов пожертвовать собой ради брата. Для Банчика это решающий признак того, что прежняя зависть перестала определять отношения сыновей Иакова. Испытание оказывается не местью Иосифа, а раскрытием того, кем стали его братья.

В «Райджулианских снах» герои сталкиваются с еще несколькими разновидностями духовной несвободы: бессмысленным клятвенным подтверждением собственных слов, алкогольной зависимостью и оккультным стремлением узнать будущее. Особенно полезно предостережение против превращения самой Библии в инструмент гадания. Писание дано не для механического получения случайных ответов, а для познания Бога и формирования жизни в послушании Ему. Георгий обращается к молитве Ионы и все глубже воспринимает путешествие как собственное очищение. После этого раскрывается «Тайна левого крыла»: оказывается, Ложенцо долгие годы держал Беатрису в заключении, требуя от нее лишь однажды произнести ложь. Она предпочла многолетнее страдание компромиссу. Освобождение Беатрисы становится кульминацией личной линии Георгия. Он получает назад не только жену, но и возможность начать жизнь, не построенную на прежнем самоутверждении. Его новая политическая программа выражена предельно просто: «Мы построим Страну Любви, потому что Бог есть Любовь!» Хвастуния и Молчуния должны исчезнуть не только как названия, но как способы существования.

Последняя глава возвращает повествование туда, куда оно с самого начала было направлено, — к завершению истории Иосифа. Проходит много лет, умирает Иаков, и братья снова начинают бояться, что Иосиф наконец отомстит им. Даже теперь их совесть не вполне свободна: они передают просьбу о прощении, ссылаясь на волю отца, а затем приходят и падают перед Иосифом. Его ответ «не бойтесь, ибо я боюсь Бога» становится для Банчика итоговым богословским критерием. Иосиф не мстит не потому, что преступление было незначительным, а потому, что он не считает себя последним судьей собственной истории. Божий промысел оказался способен обратить человеческое зло к спасению многих, но это не превращает зло в добро и не снимает ответственности с совершивших его. Прощение становится возможным именно там, где Бог остается Богом и для пострадавшего, и для виновного. В этом смысле финал книги значительно глубже обычной морали «надо уметь прощать»: человек освобождается от мести, когда отказывается занять Божье место.

Завершающее письмо Вредины сообщает, что сама «Карусель» была компьютерной программой, созданной ее отцом, а многие фантастические персонажи существовали внутри моделируемого пространства. Вредина, однако, принимает вполне реальное решение выйти из безопасного убежища и присоединиться к тем, кто сопротивляется злу. «Нельзя отсиживаться в тихом месте, когда гибнут честные люди», — пишет она. Коля и Юля возвращаются на детскую площадку практически в тот же момент, из которого исчезли, а привычный предмет неожиданно воспроизводит первые слова Бытия: «В начале сотворил Бог небо и землю». Белая роза в руках Юли остается материальным знаком того, что пережитое нельзя полностью списать на игру воображения. Финал сознательно оставляет границу между фантастикой, виртуальной реальностью и чудом размытым. Но богословская мысль здесь достаточно ясна: настоящее путешествие происходит не в пространстве, а в нравственной личности человека.

Адресат этой книги шире, чем может показаться по ее детским героям и фантастической форме. Сам Банчик в предисловии прямо говорит, что прежде всего обращается к взрослым, способным мечтать, смеяться и размышлять. Именно взрослый читатель легче распознает литературные аллюзии, советские и политические параллели, сатиру на карьеризм, тоталитарную риторику, философский индивидуализм и общество потребления. В то же время книга вполне способна работать с подростковой аудиторией, особенно при совместном чтении со взрослыми. Для молодежного служения, семейного чтения, подростковых групп или занятий по христианской этике она предлагает множество естественных тем для разговора: зависть, сплетни, ложь, зависимость от мнения окружающих, насилие, сексуальное искушение, жадность, лень, своеволие, покаяние и прощение. Пастырям и служителям книга может быть полезна как собрание образов и сюжетов для иллюстрации, хотя использовать ее как пособие по систематическому богословию или как непосредственное руководство по экзегезе не следует. Ее сила именно в воображении и нравственной диагностике, а не в академической разработке отдельных доктрин.

Среди несомненных достоинств «Путешествия на карусели» прежде всего следует назвать внутреннее единство при внешней мозаичности. Двадцать с лишним фантастических эпизодов могли легко распасться на случайные нравоучительные рассказы, однако история Иосифа удерживает их на одной оси. Более того, автор удачно выбирает именно эту библейскую историю, потому что в ней покаяние действительно раскрывается как процесс. Братья не становятся другими в тот момент, когда впервые испытывают страх или вспоминают свой грех; их изменение проявляется, когда они начинают действовать иначе, чем много лет назад. Не менее важна линия Георгия: она демонстрирует, что покаяние касается не только явных преступников, но и человека, чьи пороки долго казались почти смешными. Хвастовство короля постепенно обнаруживается как вершина более глубокого комплекса самолюбия, карьеризма, лжи и разрушенных отношений. Хорош и общий принцип книги: порок не остается частным. Зависть создает определенную речь, речь формирует отношение к другим, отношение рождает поступок, поступок становится привычкой, а привычка способна превратиться в культуру целой страны. Именно благодаря этому нравственное богословие Банчика выходит за пределы примитивной модели «хороший поступок — плохой поступок».

Сильной стороной книги является и ее настойчивое сопротивление самооправданию. Для Банчика центральная проблема грешника заключается не только в том, что он поступает неправильно, но и в удивительной способности объяснить собственную неправоту так, чтобы сохранить положительный образ самого себя. В этом отношении «суд» над братьями Иосифа, рассуждения о нерешительности Рувима, превращение лжи в общественную норму и философия Андрея Крайнего говорят об одном и том же. Человек постоянно строит интерпретацию, в которой его вина оказывается неизбежностью, слабостью, реакцией на чужое поведение или продуктом обстоятельств. Банчик справедливо видит в таком самооправдании препятствие благодати: пока человек занят доказательством собственной относительной правоты, он не способен просить прощения без оговорок. Поэтому одна из самых коротких реплик Георгия оказывается программной для всей книги. На вопрос, что делать после осознания прошлого, он отвечает: «Жить. Только не так, как раньше». Здесь покаяние соединяется с последующей жизнью, а не остается эмоциональным эпизодом.

При всех достоинствах книга нуждается и в ряде богословских оговорок. Прежде всего ее дидактичность временами становится чрезмерной. Автор редко доверяет читателю самостоятельно истолковать аллегорию. После события Разумейка, Георгий или кто-либо из детей почти обязательно объясняет, что именно оно означает, затем приводится библейский текст, а иногда нравственный вывод повторяется еще раз. Для читателя, привыкшего к художественной литературе, это может создавать впечатление, что персонажи временами перестают быть людьми и превращаются в носителей авторских тезисов. Та же проблема касается обращения с историей Иосифа. Банчик чрезвычайно живо заполняет пробелы библейского повествования, предполагает мотивы героев, реконструирует их психологию и вкладывает в них возможные самооправдания. Как гомилетический и художественный прием это вполне допустимо, однако при использовании книги в церковном обучении необходимо ясно отделять то, что действительно говорит текст Бытия, от того, что представляет собой правдоподобную, но все же авторскую реконструкцию.

Отдельного внимания требует этическое рассуждение о лжи. На основании поведения еврейских повивальных бабок и Раав автор приходит к выводу о допустимости неправды ради спасения жизни. Такая позиция существует в христианской этической традиции, но она далеко не является единственно возможным прочтением соответствующих текстов. Библейский рассказ может одобрять веру и богобоязненность человека, не обязательно превращая каждый сопутствующий поступок в нормативный принцип. Августиновская линия, например, значительно строже оценивает всякую намеренную неправду, тогда как другие христианские мыслители допускают сокрытие истины от убийцы, не имеющего морального права на информацию. Поэтому категорическую формулировку Банчика следовало бы представить как одну из возможных этических позиций, а не как однозначное «разрешение Писания». Подобная оговорка не разрушает основной тезис книги о святости истины, но делает его богословски аккуратнее.

Еще серьезнее терминологическая проблема возникает там, где Святой Дух фактически описывается как «часть Триединого Бога». Очевидно, автор стремится сказать, что действующая в человеке сила принадлежит Святому Духу и что Святой Дух — Бог. Однако слово «часть» в отношении Троицы неудачно с точки зрения классического никейского богословия. Отец, Сын и Святой Дух не являются тремя частями, из которых складывается Бог. Божественная сущность неделима; каждое Лицо Троицы полностью обладает одной и той же божественной природой. Поэтому в богословски отредактированном издании эту фразу следовало бы заменить, например, на «Святой Дух, третье Лицо Троицы» или просто «Святой Дух, истинный Бог». Для художественной книги подобная неточность может показаться небольшой, но именно потому, что произведение активно выполняет катехизическую функцию, терминология приобретает повышенное значение.

Не вполне удачен и широкий способ употребления слова «депрессия». Большая часть соответствующей главы фактически посвящена унынию, привычке видеть только отрицательное, разочарованию, саможалению и бездействию. Против таких состояний призыв молиться, благодарить, переосмысливать обстоятельства и действовать пастырски оправдан. Однако клиническая депрессия является значительно более сложным состоянием и может требовать профессиональной медицинской и психологической помощи наряду с духовным сопровождением. Читатель, переживающий тяжелое депрессивное расстройство, не должен получить впечатление, будто его проблема объясняется недостатком благодарности или недостаточно решительной молитвой. Здесь современному пастырскому читателю необходимо уточнить лексику автора: Банчик преимущественно говорит о духовно-нравственном унынии, а не дает медицинское описание депрессивного расстройства.

Наконец, наиболее дискуссионной остается эсхатологическая часть. Картина антихриста, Великой скорби, двух свидетелей, системы контроля и будущего Иерусалима опирается на определенное прочтение Апокалипсиса, распространенное среди многих евангельских христиан, но не представляющее общехристианского экзегетического консенсуса. Еще более осторожно следует относиться к попыткам связать число 666 с золотом Соломона и на этой основе придать символу преимущественно значение жадности. Само совпадение числа в 3 Цар. 10:14 и Откр. 13:18 интересно как интертекстуальное наблюдение, однако оно не доказывает, что именно это является главным смыслом числа зверя. История толкования предлагает множество иных вариантов, включая связь с гематрией имени Нерона и символикой несовершенного числа. Банчик вправе пользоваться собственным эсхатологическим сценарием в фантастической повести, но богословски полезно отличать художественную гипотезу от того, что Писание позволяет утверждать с большей уверенностью.

Эти замечания, однако, не отменяют главного достоинства книги. «Путешествие на карусели» удается там, где оно заставляет читателя перестать воспринимать грех только как набор запрещенных поступков и увидеть его как духовную динамику, постепенно формирующую человека. Еще важнее, что книга не останавливается на разоблачении. Если бы перед нами был лишь каталог человеческих пороков, повествование легко превратилось бы в морализаторство. Но библейская история Иосифа не позволяет ему завершиться таким образом. Над человеческой завистью оказывается Божий промысел, над несправедливостью — Божья верность, над прошлой виной — возможность покаяния, а над желанием мести — страх Божий и прощение. Люди не способны переписать совершенное ими зло, однако Бог способен включить даже его последствия в Свой спасительный замысел, не называя зло добром. Именно это делает историю Иосифа значительно большей, чем просто иллюстрацией нравственных добродетелей.

Поэтому книгу Банчика лучше всего читать не как учебник догматики и не как комментарий к Быт. 37–50, а как художественную проповедь о совести. Ее мир подчеркнуто гротескен: Хвастуния, Завидовка, Обманенция, Скупердяево, Убейзарежинск и цирк твердолобых кажутся карикатурными именно потому, что доводят обыкновенные человеческие склонности до их логического конца. Но сила хорошей сатиры заключается в моменте, когда читатель перестает смеяться над вымышленными жителями и узнает в них себя. Большое Ухо существует всякий раз, когда человеку приятно слушать сплетню; Обманенция начинается с привычки считать маленькую неправду безобидной; карьерная лестница Замка появляется там, где успех становится важнее верности; клуб ленивых философов возникает там, где размышление заменяет послушание; твердолобый цирк открывается всякий раз, когда слово «но» оказывается для человека дороже признания собственной вины. В этом смысле карусель Банчика действительно совершает круг и возвращает читателя туда, откуда он начал, — только теперь обычный мир выглядит иначе.

Именно этим объясняется парадоксальное послевкусие повести. В ней много комического, сказочного, фантастического и нарочито неправдоподобного, однако ее центральный вопрос чрезвычайно серьезен: способен ли человек позволить Богу изменить его, или он всю жизнь будет лишь придумывать более изобретательные объяснения того, почему меняться должен кто-то другой? Банчик отвечает на этот вопрос историей братьев Иосифа, жизнью Георгия, обращением Олега и Инессы, судьбой Райфла и даже драмой Вредины. Подлинное покаяние не уничтожает прошлое, но меняет отношение человека к прошлому и тем самым делает возможным другое будущее. Оно прекращает бесконечный спор с истиной, отказывается от привычного «да, но» и ставит ту самую «точку», о которой говорит автор. После нее начинается новая фраза жизни. Именно поэтому «Путешествие на карусели», несмотря на отдельные экзегетические упрощения, чрезмерную дидактичность и несколько спорных богословских формулировок, заслуживает внимательного прочтения в русскоязычной христианской среде. Это не безупречная богословская книга, но умная, искренняя и местами очень проницательная художественная попытка показать, что Евангелие касается не только вопроса о том, во что человек верит, но и вопроса о том, что происходит с его гордостью, языком, памятью, страхами, отношениями и способностью сказать перед Богом без всяких оговорок: я был неправ — прости меня.