Локк - Разумность христианства

«Разумность христианства, как она представлена в Священном Писании» принадлежит к тем произведениям Джона Локка, без которых трудно адекватно понять не только религиозные убеждения самого философа, но и более широкий интеллектуальный климат раннего европейского Просвещения. Опубликованный анонимно в 1695 году трактат возник в обстановке, когда английское христианство оставалось глубоко разделённым последствиями Реформации, гражданских и конфессиональных конфликтов XVII века, спорами между англиканами, пресвитерианами, индепендентами и другими протестантскими направлениями, а внутри богословия продолжались ожесточённые дискуссии о благодати, оправдании, природе веры и обязательных догматических основаниях церковного единства. Локк входит в эту ситуацию не как создатель новой конфессии и не как автор очередной систематической догматики. Его исходный вопрос гораздо уже, но именно поэтому оказывается чрезвычайно радикальным: что Новый Завет действительно требует от человека как необходимое условие признания его христианином? Иными словами, какую веру Христос и апостолы фактически требовали от обращаемых ими людей? За этим вопросом стоит характерное для Локка стремление отделить то, что можно доказать из источника, от того, что позднейшие системы построили вокруг него. Поэтому уже в предисловии автор формулирует свой метод почти программно: «ради понимания христианской веры я решил обратиться к одному лишь Писанию». Для Локка это не антиклерикальный жест и не утверждение ненужности богословия как такового. Скорее перед нами попытка проверить богословские построения по их собственному признанному основанию и установить минимальный, но действительно библейский центр христианской веры.

Такой замысел определяет и необычную композицию основного трактата. Локк не начинает с вопроса о том, кем является Христос в терминах последующего догматического развития, и не строит рассуждение вокруг Никейского символа, учения о двух природах или классических моделей искупления. Он начинает с Адама. Причина методологически ясна: чтобы понять значение искупления, необходимо прежде определить, что именно человечество утратило вследствие грехопадения. Здесь сразу проявляется одна из наиболее спорных черт локковской сотериологии. Он отвергает представление, будто вина Адама автоматически вменена всему его потомству таким образом, что каждый человек уже вследствие происхождения заслуживает вечного мучения. По его прочтению Павла, прежде всего Рим. 5 и 1 Кор. 15, через Адама человечество оказалось в состоянии смертности: человек потерял райское бессмертие и оказался под властью смерти. Это не означает, что Локк отрицает универсальность греха. Напротив, он настойчиво утверждает, что все люди реально согрешили и потому не способны приобрести вечную жизнь на основании совершенного исполнения закона. Однако он проводит различие между последствиями адамова преступления и личной нравственной ответственностью каждого потомка Адама. Осуждение, по его мысли, связано с собственными делами человека, тогда как всеобщая смертность является тем состоянием, которое человечество наследует от прародителя.

Именно на этом основании Локк выстраивает свою антитезу двух законов — «закона дел» и «закона веры». Первый требует совершенного послушания. Его логика предельно строга: исполни закон и живи; нарушь его хотя бы в одном пункте — и утрачивается право на жизнь, которая является наградой совершенной праведности. Причём закон дел не сводится к Моисееву законодательству. Локк включает в него универсальный нравственный закон, познаваемый естественным разумом и совестью, о котором Павел говорит во второй главе Послания к Римлянам. Моисеев закон содержит как универсально-нравственные, так и временные гражданские и церемониальные предписания. Последние перестают быть обязательными для христиан, тогда как нравственная норма сохраняется. Поэтому благодать не означает отмены морального порядка. Локк формулирует это весьма точно: «Правило добра остаётся тем же, каким было всегда, и обязанность соблюдать его не меняется». Это положение важно для понимания всей книги: её нельзя интерпретировать как попытку заменить христианскую нравственность одной интеллектуальной формулой. Закон веры возникает именно потому, что закон дел остаётся истинным, тогда как люди оказываются неспособными исполнить его совершенно.

Второй Адам — Христос — возвращает человечеству то, что было утрачено через первого: воскресение и возможность жизни. Локк опирается здесь прежде всего на 1 Кор. 15: «как в Адаме все умирают, так во Христе все будут оживлены». Однако всеобщее воскресение ещё не равнозначно всеобщему спасению. Воскресшие предстают перед судом, а вечная жизнь принадлежит оправданным. Поскольку совершенной праведности собственными делами никто не достиг, Бог устанавливает иной порядок — закон веры, в котором вера вменяется как праведность. Примером становится Авраам: не сами по себе конкретные сведения о будущем потомстве являются вневременным объектом спасающей веры; значима структура доверия Богу и принятия того, что Бог сделал условием данного завета. Следовательно, Локку необходимо определить содержание уже не Авраамова, а евангельского завета. Именно отсюда рождается главный вопрос всей книги: какое утверждение Бог поставил перед человеком как то, чему он должен поверить в эпоху Евангелия?

Ответ Локка радикально прост: Иисус из Назарета есть обещанный Мессия. Автор приходит к этому не посредством краткого догматического силлогизма, а через почти исчерпывающее чтение новозаветного повествования. Он прослеживает употребление выражений «Мессия», «Христос», «Сын Божий», «Царь Израиля», «Тот, Кто должен прийти», «посланный Богом», «Спаситель мира» и показывает, что в евангельском повествовании эти формулы различными путями ведут к признанию мессианского достоинства Иисуса. Кульминационный тезис звучит предельно определённо: «Следовательно, всё, что требовалось принять верой для оправдания, заключалось в одном положении: Иисус из Назарета есть Христос, то есть Мессия». Такая формулировка впоследствии и стала главным предметом обвинений против Локка. Но её необходимо читать в том смысле, который придаёт ей сам автор. Он не говорит, что всё христианское богословие исчерпывается одной фразой. Он спрашивает значительно уже: что апостолы требовали принять от человека, когда впервые обращали его и принимали посредством крещения в христианскую общину? Именно смешение этих двух вопросов — содержания христианского учения вообще и содержания первичного исповедания, делающего человека христианином, — Локк будет затем многократно вменять своему оппоненту Эдвардсу.

Особенно важна в этом отношении работа Локка с книгой Деяний. Он последовательно рассматривает проповеди Петра, Филиппа, Павла и других новозаветных свидетелей. Пятидесятница завершается утверждением, что распятый Иисус сделан Господом и Мессией; в Самарии Филипп проповедует Мессию и Царство Божье; евнух принимает Иисуса как Сына Божьего; Корнилий и его дом принимают апостольскую весть о посланном Богом Спасителе и Судье; Павел в синагогах доказывает, что Иисус есть обещанный Христос. Для Локка повторяемость этой схемы является не случайностью редакции Деяний, а герменевтическим ключом. Если вдохновенный рассказ о первоначальной миссии постоянно изображает переход от неверия к вере именно как принятие мессианского достоинства Иисуса, трудно, рассуждает философ, утверждать, что для самого вступления в христианство необходим был уже полностью сформированный перечень позднейших богословских положений. Особенно весомой становится для него цель Евангелия от Иоанна: написанное должно привести читателя к вере, что Иисус есть Мессия, Сын Божий, и через эту веру — к жизни.

Однако Локк не ограничивается апостольской миссией. Значительная, фактически центральная часть трактата представляет собой детальное исследование собственного служения Иисуса. Здесь автор ставит интересный историко-герменевтический вопрос: если вера в Иисуса как Мессию является основанием вступления в Его царство, почему Сам Иисус во время земного служения сравнительно редко провозглашает Себя Мессией прямо и неоднократно запрещает разглашать Своё мессианское достоинство? Ответ Локка развёрнут в масштабную реконструкцию политического и религиозного контекста Палестины I века. Иудеи ожидают Давидова Царя и избавителя; римская власть чувствительна к любым притязаниям на царское достоинство; первосвященники и фарисеи ищут повода устранить Иисуса; народ способен превратить мессианское движение в политическое восстание. Поэтому Христос провозглашает приближение Царства Божьего, свидетельствует о Себе чудесами, исполняет пророческие признаки Мессии и допускает распознавание Своего достоинства, но избегает преждевременного политически опасного самообъявления.

Эта часть книги интересна далеко не только для собственно сотериологического тезиса Локка. Она показывает его как внимательного читателя евангельской нарративной логики. Философ пытается объяснить так называемую мессианскую тайну не как литературную конструкцию евангелистов, а как исторически обусловленную стратегию Самого Иисуса. Чудеса при этом выполняют двойную функцию: они являются делами милосердия и одновременно свидетельствами мессианского посланничества. Выражения «Царство Божье» и «Царство Небесное» позволяют возвещать наступление мессианской эпохи, не предоставляя римской власти прямого повода квалифицировать проповедника как политического мятежника. Чем ближе страсти, тем свободнее Иисус допускает мессианское признание, пока при входе в Иерусалим уже принимает царские аккламации толпы. И всё же даже на суде перед Пилатом Он подчёркивает, что Его царство «не от этого мира», вследствие чего римский наместник многократно свидетельствует Его политическую невиновность. В интерпретации Локка вся эта последовательность обнаруживает одновременно провиденциальный замысел и человеческую мудрость поведения Христа: служение должно было продолжаться до назначенного часа, а смерть должна была постигнуть невиновного Мессию, а не доказанного политического преступника.

Такое толкование неизбежно связано с ещё одним принципиальным для Локка тезисом: христианство не сводится к набору истин, отделённых от царского достоинства Христа. Исповедовать Иисуса Мессией означает признать Его Царём, а следовательно, признать обязательность Его закона. Именно поэтому многочисленные страницы трактата посвящены Нагорной проповеди, покаянию и доброй жизни. Приближение Царства сопровождается призывом «покайтесь»; вступающий под власть Мессии принимает Его заповеди. Локк специально предотвращает возможное антиномистское прочтение своего тезиса: вера восполняет отсутствие совершенного исполнения закона дел, но не освобождает человека от обязанности послушания. Требуется не безгрешность как фактически достигнутое состояние, а искреннее обращение воли и постоянное стремление исполнять Божий закон. Поэтому его «одна статья веры» не равнозначна голому историческому мнению, будто Иисус когда-то был обещанным Мессией. Это политико-богословское в библейском смысле исповедание: признав Иисуса Царём, человек принимает Его власть.

На этом основании становится понятна тесная связь между верой и покаянием. Покаяние для Локка — не дополнительная заслуга, помещённая рядом с верой, а необходимый способ вхождения в подданство Мессии. Обращение требует отказа от прежней неправедности и принятия закона Царя. И если человек вновь согрешает, это не означает автоматического выпадения из закона веры, поскольку христианский порядок предполагает покаяние, прощение и искреннее возвращение к послушанию. Здесь Локк пытается удержать средний путь между перфекционистским законом дел и религиозной системой, в которой нравственное поведение оказывается безразличным. Спасение не покупается добрыми делами, поскольку ни один человек не исполняет закон совершенно; но вера, не превращающаяся в подлинное признание власти Христа, не соответствует тому, что Новый Завет называет обращением.

Следующий существенный уровень аргументации касается самой «разумности» христианства. Название книги иногда может создавать ложное впечатление, будто Локк намерен рационалистически вывести содержание христианской религии из естественного разума. На деле его тезис иной. Разум способен открыть важнейшие нравственные истины и естественный закон, но исторический опыт показывает, что человечество не достигло ясного, всеобщего и практически действенного знания нравственности собственными силами. Философские школы спорили, смешивали истину с ошибкой, а большинство людей вообще не располагало временем и способностями для сложных доказательств. Откровение поэтому необходимо не потому, что истина должна быть неразумной, а потому, что Бог с авторитетом и ясностью предоставляет людям то, до чего они самостоятельно доходили бы медленно, неполно или вовсе не дошли бы. Христос подтверждает нравственный закон, очищает его от искажений, показывает его полноту и соединяет с авторитетом Божественного посланничества. Тем самым разум и откровение у Локка не образуют взаимоисключающих источников: откровение сообщает и удостоверяет истины, согласные с истинным разумом, а также открывает историческую реальность Божьего спасительного действия, которую из природы вывести невозможно.

Именно здесь становится понятна социальная сторона локковской аргументации. Его интересует не только вопрос, что способен доказать университетский богослов, но и вопрос о том, что Бог действительно предложил простому человеку как путь к спасению. Локк постоянно возвращается к тому, что Евангелие возвещалось бедным и необразованным. В полемике он формулирует это особенно выразительно: «А если Евангелие проповедано бедным, оно, несомненно, таково, что бедные могут его понять: ясно и доступно». За этой фразой стоит существенная теологическая интуиция. Если Бог сделал спасение зависимым от явного интеллектуального согласия с большим числом тонко сформулированных догматических положений, подавляющая часть обычных христиан — особенно в древности — фактически была бы исключена из возможности спасительной веры. Для Локка это не аргумент против догматического исследования, но против превращения результатов такого исследования в предварительный экзамен на право называться христианином.

Здесь основной трактат естественно переходит в полемику, которую представляют две «Защиты». Их включение в настоящее издание особенно полезно, потому что позволяет увидеть, как сам Локк понимал наиболее уязвимые места своего первоначального сочинения. Джон Эдвардс обвинял его в том, что сокращение необходимой веры до признания Иисуса Мессией фактически устраняет существенные догматы христианства и приближает автора к социнианству. Локк отвечает прежде всего методологически. Из того, что некоторое положение не названо им частью минимального исповедания, необходимого для вступления в христианство, не следует, что он его отрицает. Молчание не является отрицанием. Это различие чрезвычайно важно и для современной оценки книги, поскольку исторически Локка часто пытались классифицировать именно по тем доктринам, о которых в «Разумности христианства» сказано мало.

Первая «Защита» поэтому не столько создаёт новую систему, сколько уточняет объект первоначального исследования. Эдвардс, по мнению Локка, постоянно расширяет вопрос: вместо «какая вера делает человека христианином?» спрашивает «какие истины христианин вообще должен считать истинными?». Ответы на эти вопросы не совпадают. Приняв Христа и войдя в Его школу, верующий обязан учиться всему открытому Богом. Но невозможно требовать, чтобы ещё до вступления в эту школу человек уже обладал полным знанием всего, чему она должна его научить. Именно этим объясняется различие между constitutive faith — хотя Локк не пользуется здесь современным термином — и продолжающимся ученичеством. Крещение трёх тысяч в день Пятидесятницы, обращение Корнилия, самарян или эфиопского евнуха для него являются эмпирическими новозаветными проверками: можно ли показать, что каждый из них до крещения освоил сложную догматическую систему, которую позднейшие полемисты называют обязательной? Текст Деяний этого не показывает.

Вторая «Защита», даже в сокращённом виде, делает данное различие ещё яснее. Локк возвращает читателя к происхождению своего исследования: к спорам об оправдании и к вопросу, какая именно вера, согласно Писанию, вменяется человеку как праведность. Он вновь обращается к Евангелиям и Деяниям и противопоставляет их доступность требованию составить обширный перечень «основных» доктрин. Аргумент приобретает почти канонический характер: если Евангелие от Иоанна само сообщает свою цель — привести к вере в Иисуса как Мессию, Сына Божьего, чтобы верующий имел жизнь, — критик обязан либо признать достаточность заявленного евангелистом объекта веры, либо объяснить, почему вдохновенный автор якобы не включил в книгу большую часть абсолютно необходимых положений. Локк намеренно доводит оппонента до этой дилеммы, поскольку считает собственную позицию не минималистской философской реконструкцией, а буквальным следствием структуры новозаветного свидетельства.

Особенно важен его ответ на обвинение в социнианстве. Локк не пытается выиграть спор простым заявлением о принадлежности к ортодоксии. Он показывает логическую слабость самого способа обвинения: если некоторое толкование встречается у социниан, из этого ещё не следует, что всякий разделяющий данное толкование является социнианином. Аналогичным образом мусульмане считают Иисуса пророком, но признание пророческого достоинства Иисуса не превращает христианина в мусульманина. В конкретном случае речь идёт о том, что выражение «Сын Божий» во многих евангельских контекстах функционирует как мессианский титул. Локк приводит параллели между исповеданием Петра, Марфы, вопросами первосвященника, словами Нафанаила и программным заключением Евангелия от Иоанна. Даже если современный экзегет не согласится с полной эквивалентностью всех этих формул, сам метод Локка заслуживает внимания: значение богословского титула он старается устанавливать не из позднейшей догматической системы, а из его конкретного употребления в нарративном и историческом контексте Нового Завета.

Вторая «Защита» также выстраивает зрелое различие между объективной истинностью всего откровения и субъективной необходимостью явного знания каждой истины для спасения. Локк пишет: «Всё откровение требует послушания веры, однако не каждая истина вдохновенного Писания относится к тем, в которые закон веры требует явного согласия ради оправдания». Это, пожалуй, одна из наиболее богословски значимых формулировок всего корпуса. Христианин не получает права произвольно отвергать учение Писания. Напротив, он обязан быть готовым принять всякую истину, которую узнаёт как исходящую от Бога. Но человеческое познание ограниченно; одни тексты трудны, другие допускают различные толкования, третьи требуют знаний, которыми обычный верующий не обладает. Если спасение поставить в зависимость от безошибочного решения всех подобных вопросов, вера превращается в привилегию профессионального богослова. Локковская модель стремится сохранить одновременно объективность откровения и милосердие Божьего обращения с ограниченным человеческим разумом. Не случайно он замечает: «По бесконечной милости Бог обращался с человеком как сострадательный и нежный Отец».

Сильнейшей стороной книги является именно это соединение философской дисциплины с внимательным чтением библейского повествования. Локк редко довольствуется отдельным proof-text. Он сопоставляет Евангелия, прослеживает развитие проповеди от Иоанна Крестителя через земное служение Иисуса к апостольской миссии, обращает внимание на различия аудитории и на то, что апостолы говорят иудеям, прозелитам и язычникам. Особенно интересна его мысль о проповеднической адаптации: иудеям не требуется предварительно доказывать существование единого Бога, тогда как перед языческой аудиторией в Листре или Афинах Павел начинает именно с Творца. Таким образом, минимальное содержание конкретной проповеди зависит от уже имеющегося знания слушателей, но её христологическая кульминация остаётся неизменной. Для истории библейской герменевтики это существенный момент: Локк демонстрирует чувствительность к коммуникационной ситуации текста задолго до современных дискуссий о прагматике и контекстуальной экзегезе.

Не менее ценно его настойчивое соединение веры и нравственной жизни. Популярное изложение локковского тезиса как «достаточно поверить, что Иисус — Мессия» способно сделать его мысль почти неузнаваемой. В действительности книга неоднократно утверждает обязательность покаяния, послушания, исполнения заповедей и последнего суда по делам. Мессия — не просто предмет правильного суждения, а Царь. Следовательно, верить в Него означает войти в Его царство и признать Его закон. Здесь Локк весьма близок к новозаветной связи между πιστεύειν, ученичеством и послушанием, хотя выражает её через политический язык царства и закона. Его сотериология стремится избежать как законничества совершенных дел, так и интеллектуалистической веры без нравственного преобразования.

Тем не менее именно здесь начинаются и наиболее серьёзные вопросы к книге. Первым является учение о грехопадении и первородном грехе. Локковское стремление защитить Божью справедливость понятно, но его сведение наследуемого последствия Адамова греха преимущественно к смертности существенно расходится с августиновской и большей частью западной догматической традиции, а также недостаточно учитывает более широкую библейскую антропологию греховной солидарности человечества. Даже если отвергнуть механическое представление о персональном наказании потомков за чужое действие, остаётся вопрос о той универсальной повреждённости человеческого существования, которую Писание описывает не только как конечность жизни, но и как рабство греху. Локк справедливо требует текстуальных оснований для догматических утверждений, однако местами его собственный критерий «прямого и естественного смысла» оказывается слишком узким для того, чтобы учитывать богословскую синтетичность павловской антропологии.

Второй вопрос касается самой концепции «одной статьи» необходимой веры. Как историко-миссионерское наблюдение она чрезвычайно сильна: Деяния действительно не изображают обращение как экзамен по полной догматике. Но формула «Иисус есть Мессия» обладает гораздо большей смысловой плотностью, чем иногда предполагает Локк. Уже внутри Нового Завета мессианская идентичность Иисуса постепенно раскрывается через крест, воскресение, господство, отношение к Отцу, дар Духа и включение язычников в народ Божий. После Пасхи сказать «Иисус есть Господь» значит признать комплекс реальностей, который трудно свести к значению еврейского титула «Помазанник». Иначе говоря, локковская формула убедительна как центр первоначального исповедания, но менее убедительна, если воспринимать её как исчерпывающее определение внутреннего содержания самой спасительной веры. Новозаветная христология разворачивает значение мессианства таким образом, что позднейшие догматические вопросы возникают не только из излишней склонности богословов к систематизации, но и из реальных напряжений самого канонического текста.

Третий методологический предел связан с заявленным обращением «к одному лишь Писанию». В полемическом контексте XVII века этот принцип выполняет очищающую функцию: Локк требует проверить конфессиональные списки обязательных догматов по тому, что Христос и апостолы фактически требовали от обращаемых. Но исторически христианский канон, язык вероучения и само понимание того, какие интерпретации Писания совместимы с христианской верой, формировались внутри церковной традиции. Локк почти не занимается проблемой канонического и соборного развития догмата. Особенно заметно это в вопросах Троицы и христологии: спор с обвинениями в социнианстве показывает, что они стоят рядом, но философ принципиально удерживает их за границей основной задачи. Такой самоограниченный метод допустим, однако читатель должен помнить, что книга отвечает не на вопрос «какова вся христианская вера?», а на вопрос «какое исповедание Новый Завет представляет как достаточное для первоначального признания человека верующим?». Как только эти два уровня смешиваются, выводы Локка становятся гораздо более спорными.

Наконец, его реконструкция политической осторожности Иисуса одновременно является одной из самых оригинальных и одной из наиболее гипотетических частей трактата. Евангелия действительно показывают опасность политического истолкования мессианства, попытку народа сделать Иисуса царём, обвинение перед Пилатом и постоянные конфликты с иерусалимскими властями. Но Локк иногда идёт дальше прямого свидетельства текста, детально объясняя конкретные умолчания Иисуса необходимостью не предоставить римлянам юридического основания для преследования или связывая выбор простых апостолов с их большей способностью хранить мессианскую тайну. Такие реконструкции интеллектуально интересны, но обладают меньшей доказательной силой, чем его многочисленные прямые сопоставления новозаветных текстов. Здесь важно различать сильную историческую вероятность и авторскую попытку заполнить повествовательные лакуны.

Для современного читателя особенную ценность представляет включение обеих «Защит». Без них основной трактат легко прочитать либо как либеральное сокращение христианства, либо, напротив, как простое протестантское утверждение sola Scriptura. Полемика показывает более точную структуру замысла. Локк защищает доступность Евангелия, различает вход в христианскую веру и последующее богословское образование, не считает неведение равнозначным отрицанию и требует не возлагать на обычного человека такой интеллектуальный груз, которого Новый Завет не возлагал на первых обращённых. Именно поэтому книга особенно полезна исследователям истории протестантского богословия, студентам библеистики, историкам философии и всем, кто занимается проблемой соотношения догмата, библейского текста и церковной идентичности. Пасторам и проповедникам она может помочь яснее различать керигму и катехизацию: то первое возвещение, которое призывает человека обратиться ко Христу, и длительное обучение всей полноте веры. Для мирянина труд ценен как образец медленного синоптического чтения Нового Завета, в котором значение понятия проверяется не одной цитатой, а всей последовательностью повествования.

«Разумность христианства» в конечном счёте следует оценивать не как завершённую догматику и даже не как систематическую философию религии, а как целенаправленное исследование христианского первоисповедания. Локк спрашивает, насколько далеко церковь вправе расширять условия принадлежности ко Христу сверх того, что требовали Сам Христос и Его апостолы. Его ответ может показаться чрезмерно минималистским, но поставленный им вопрос остаётся чрезвычайно серьёзным. Чем больше богословская традиция производит точных определений, тем важнее различать истину этих определений и утверждение, будто каждый из них должен быть полностью понят и явно исповедан человеком ещё до того, как его можно признать учеником Христа. Локк не обесценивает последующее познание: напротив, став христианином, человек обязан принимать всё, что узнаёт как Божью истину. Но вход в веру он связывает с центром апостольской керигмы — с Иисусом как обещанным Мессией, распятым, воскресшим, поставленным Богом Господом и Судьёй.

Именно поэтому историческое значение книги существенно превосходит рамки спора Локка с Эдвардсом. Перед нами ранний пример сознательно библейской реконструкции христианской веры, критика конфессионального максимализма и одновременно защита разумности откровения. Локк убеждён, что Бог обращается к человеку как к разумному существу, но не делает спасение привилегией интеллектуальной элиты. Он требует серьёзного чтения Писания, но напоминает, что Евангелие впервые было обращено не к университетским богословам, а к обычным людям. Он защищает необходимость нравственного закона, но отвергает возможность оправдания совершенными делами. Он подчёркивает центральность веры, но соединяет её с покаянием и подчинением власти Мессии. Его выводы по отдельным вопросам — особенно первородного греха, смерти и объёма необходимого догматического содержания — остаются дискуссионными и требуют сопоставления с более широкой христианской традицией. Однако сама постановка проблемы, тщательность новозаветного анализа и стремление вернуть богословский спор к источникам делают «Разумность христианства» одним из наиболее значительных религиозно-философских произведений Локка. Книга не снимает вопрос о том, что должна исповедовать церковь во всей полноте своей веры; она задаёт предшествующий и более фундаментальный вопрос — что именно, согласно апостольскому свидетельству, делает человека христианином. Именно этим вопросом она продолжает тревожить, дисциплинировать и обогащать богословское мышление спустя более трёх столетий.