Книга «Восточное исповедание христианской веры» Кирилла Лукариса представляет собой один из наиболее примечательных памятников христианской богословской мысли XVII века, возникший на пересечении двух великих церковных традиций — восточного православия и западного протестантизма. Небольшое по объему сочинение константинопольского патриарха, впервые опубликованное в 1629 году, затрагивает фундаментальные вопросы христианского вероучения: авторитет Священного Писания, предопределение, грехопадение, спасение, оправдание, природу Церкви, действие благодати, таинства и почитание священных изображений. Его историческое значение определяется не столько оригинальностью отдельных догматических положений, сколько необычайным положением самого автора. Высший иерарх Православной церкви публично изложил систему убеждений, в которой существенные элементы восточной христианской традиции сочетались с характерными положениями реформатского богословия. Возникшее таким образом исповедание оказалось одновременно попыткой церковного обновления, свидетельством личной веры и документом, обнаружившим глубину разногласий между христианским Востоком и Западом. Русское издание, выпущенное петербургским издательством «Мирт» в 2000 году в серии «Христианские мыслители», особенно ценно благодаря подготовленным профессором Й. А. Мейером историческим исследованиям, текстологическим комментариям и публикации латинского и греческого текстов наряду с русским переводом А. В. Двухжилова.
Понять богословскую программу Лукариса невозможно без обращения к исторической ситуации, сложившейся после падения Константинополя в 1453 году. Восточные патриархаты существовали под политическим господством Османской империи, испытывая значительные административные, образовательные и экономические затруднения. Одновременно западное христианство переживало последствия Реформации, католической Контрреформации и ожесточенного конфессионального противостояния. Римско-католическая церковь стремилась укреплять свое влияние среди восточных христиан, тогда как протестантские государства и богословы искали возможности для установления контактов с православными иерархами. При этом отношения между Востоком и Западом осложнялись не только догматическими разногласиями, но и политическим соперничеством европейских держав. На этом фоне Лукарис оказался человеком, который стремился осмыслить кризис собственной церковной традиции посредством обращения к библейским источникам, раннехристианскому наследию и достижениям западной Реформации. Его главной целью, по крайней мере в собственном понимании, было не создание новой конфессии, а возвращение существующей Церкви к первоначальной чистоте христианского учения.
Родившийся в 1572 году на Крите, Кирилл Лукарис получил образование в Венеции и Падуанском университете, где познакомился с интеллектуальной атмосферой западноевропейского гуманизма. Существенное влияние на формирование его взглядов оказало пребывание в Речи Посполитой в период острых конфликтов, связанных с Брестской унией 1596 года. Защита православных общин от давления сторонников церковного объединения с Римом убедила его в необходимости серьезного повышения образовательного уровня духовенства. Впоследствии, занимая Александрийский, а затем Константинопольский патриаршие престолы, он продолжал развивать контакты с представителями реформатских церквей. Особенно важными оказались его отношения с нидерландскими дипломатами, протестантскими богословами и пастором Антуаном Леже. Через эти связи он получал богословскую литературу, знакомился с исповедальными документами Реформации и укреплялся в убеждении, что обновление восточного христианства должно начинаться с восстановления первостепенного значения Священного Писания. Вместе с тем было бы упрощением объяснять развитие его убеждений исключительно иностранным влиянием: собственный церковный опыт и борьба за самостоятельность православных общин подготовили почву для восприятия реформатских идей.
Практическая деятельность Лукариса обнаруживает, что его богословская программа не ограничивалась отвлеченной догматической полемикой. Он предпринимал усилия по развитию церковного образования, поддерживал деятельность ученых и преподавателей, содействовал распространению религиозной литературы и стремился сделать библейский текст доступным рядовым христианам. Особое значение имела поддержанная им работа над переводом Нового Завета на понятный современникам греческий язык. Само намерение предоставить верующим возможность непосредственного знакомства с Писанием свидетельствует о глубокой убежденности патриарха в необходимости преобразования церковной жизни посредством просвещения. Однако деятельность Лукариса разворачивалась в условиях ожесточенного противостояния. Его реформаторские начинания встречали сопротивление не только со стороны католических представителей, но и внутри православной иерархии. Неоднократные смещения и возвращения на патриарший престол, политические интриги и зависимость церковного управления от османских властей постепенно делали его положение все более неустойчивым. В 1638 году он был казнен по обвинению в государственной измене, возникшему в контексте политических интриг. Хотя богословские конфликты были существенной частью обстоятельств его гибели, сводить ее исключительно к наказанию за публикацию исповедания было бы исторически неточно.
Первоначальный латинский текст исповедания появился в 1629 году. В 1631 году Лукарис подготовил греческую редакцию, дополненную библейскими свидетельствами и ответами на четыре вопроса, касающихся чтения Писания, его понятности, состава канона и почитания икон. Последующие двуязычные издания способствовали распространению документа в европейском богословском мире. Именно дополненная версия позволяет наиболее полно понять намерение автора. Перед нами не систематический трактат, в котором подробно обосновываются все положения христианской догматики, а краткое исповедание, предназначенное одновременно для утверждения личной веры, разъяснения позиции восточного патриарха и поиска богословского взаимопонимания с западными христианами. Его восемнадцать статей последовательно охватывают основные области догматического богословия, тогда как дополнительные ответы раскрывают наиболее спорные практические следствия заявленных принципов.
Существенную проблему представляет характер притязаний самого документа. Лукарис выступает не только как частный богослов, но и как патриарх, стремящийся изложить вероучение восточного христианства. Однако значительная часть его утверждений непосредственно противоречила убеждениям православных иерархов и впоследствии была отвергнута рядом церковных соборов. Поэтому название сочинения нельзя понимать как обозначение общепринятого вероисповедания всей Православной церкви. Исторически оно представляет собой личную богословскую позицию патриарха, претендовавшего на выражение подлинного православного предания. Именно эта двойственность составляет центральное напряжение произведения. Лукарис убежден, что защищает древнее учение Церкви, тогда как его противники рассматривают предложенные изменения как внесение в православное богословие чуждой протестантской системы. Вопрос о том, где заканчивается законное обращение к раннехристианскому наследию и начинается конфессиональное переосмысление традиции, становится определяющим для оценки всего сочинения.
Первая статья исповедания посвящена учению о Святой Троице. Лукарис утверждает единство Божественной сущности и различие трех Ипостасей, исповедует вечное рождение Сына от Отца и единосущие всех трех Божественных Лиц. Особенного внимания заслуживает формулировка об исхождении Святого Духа от Отца через Сына. Она показывает, что реформатское влияние не привело автора к механическому перенесению западных догматических формул в собственную систему. Сохраняя терминологию восточной патристики, он демонстрирует приверженность основополагающим положениям никейского христианства. Вместе с тем выражение об исхождении через Сына не разрешает автоматически многовекового спора о Filioque, поскольку его смысл зависит от различения вечного внутритроичного бытия и домостроительного явления Святого Духа. Именно здесь обнаруживается одна из важных особенностей Лукариса: он сочетает традиционное богословие Троицы с западными протестантскими представлениями о спасении и Церкви, не считая эти элементы принципиально несовместимыми.
Вторая статья становится методологическим основанием всего дальнейшего изложения. Лукарис утверждает богодухновенность Библии, ее достоверность и превосходство над любым человеческим церковным авторитетом. Центральная мысль выражена предельно определенно: «Потому и авторитет его выше авторитета церкви». Обоснование строится на противопоставлении непогрешимого Божественного откровения и подверженного заблуждениям человеческого разума. Священное Писание рассматривается как безусловная норма, посредством которой должны проверяться церковные предания, постановления и богословские учения. Эта позиция сближает Лукариса с принципом sola Scriptura, хотя он не формулирует его в виде полного отрицания исторического церковного наследия. Напротив, его собственные рассуждения постоянно обращены к древнехристианской традиции. Проблема заключается скорее в определении окончательного критерия истинности: для автора им служит записанное Божественное Слово, тогда как церковное предание обладает авторитетом лишь постольку, поскольку соответствует этому свидетельству.
Третья статья посвящена предопределению и представляет собой наиболее яркое проявление реформатского характера исповедания. Лукарис утверждает, что Бог еще до сотворения мира избрал определенных людей ко спасению независимо от их заслуг, основываясь исключительно на собственном благоволении и милосердии. Одновременно он говорит о предвечном отвержении других людей, связывая его с Божественной волей и праведностью. В этой формулировке отчетливо обнаруживается учение о двойном предопределении, характерное для классической кальвинистской сотериологии. Лукарис стремится подчеркнуть абсолютную независимость Божественной благодати от человеческих заслуг, однако тем самым ставит вопрос о соотношении суверенной воли Бога, Его справедливости и человеческой ответственности. Для восточной традиции, обычно уделявшей больше внимания сотрудничеству человеческой воли и благодати, подобный подход оказался особенно спорным. Эта статья демонстрирует, насколько глубоко Лукарис усвоил не только общий реформаторский призыв к авторитету Писания, но и конкретные догматические решения западного кальвинизма.
Четвертая и пятая статьи развивают учение о Боге как Творце и Промыслителе. В четвертой статье утверждается, что триединый Бог сотворил видимый и невидимый мир, причем все созданное Им первоначально обладает благой природой. Зло не имеет самостоятельного происхождения в Боге, но возникает вследствие деятельности дьявола и человека. Это положение соответствует широкому христианскому убеждению, согласно которому Бог не является автором греха. В пятой статье Лукарис исповедует всеобъемлющий Божественный промысел, распространяющийся на все происходящее в мире. Примечательно его стремление ограничить рациональные спекуляции о непостижимых решениях Бога. Он рекомендует смирение и благоговейное молчание перед тайной провидения. Подобное сочетание сильного учения о Божественном суверенитете с признанием ограниченности человеческого познания придает его позиции определенную духовную глубину, хотя и оставляет нерешенным вопрос о том, каким образом всеобщий промысел соотносится с существованием греховного зла.
Шестая статья обращается к антропологическим последствиям грехопадения. Непослушание Адама рассматривается как событие, затронувшее не только первого человека, но и все человечество. Первородный грех распространяется на потомков, вследствие чего никто из рожденных людей не остается свободным от его последствий. Лукарис не предлагает подробного анализа механизмов наследования греха, различия между виновностью и поврежденностью человеческой природы или соотношения личной ответственности и унаследованного состояния. Тем не менее эта краткая формулировка составляет важнейшее основание последующих рассуждений о необходимости спасительной благодати. Если грехопадение радикально изменило состояние человечества, то восстановление отношений с Богом не может быть достигнуто исключительно естественными усилиями человека. В этом отношении антропология Лукариса подготавливает его учение об оправдании и свободной воле.
Седьмая статья посвящена личности и искупительному служению Иисуса Христа. Лукарис исповедует воплощение вечного Сына Божьего, Его зачатие от Святого Духа, рождение от Девы Марии, страдания, смерть, погребение, воскресение и будущее пришествие для суда над живыми и мертвыми. Важной особенностью является сохранение традиционной терминологии ипостасного единства и именования Марии Приснодевой. Здесь автор остается непосредственно связанным с православной христологической традицией и наследием Вселенских соборов. Его изложение подтверждает, что реформатская направленность исповедания не предполагает отказа от древних христологических определений. Вместе с тем содержание статьи преимущественно повествовательно: автор воспроизводит основные события домостроительства спасения, не предлагая развернутого объяснения искупления, соотношения Божества и человечества во Христе или различных аспектов Его посреднического служения.
Последняя тема получает развитие в восьмой статье, где Христос представлен единственным истинным Первосвященником, Посредником и Главой Церкви. Его небесное ходатайство составляет достаточное основание для общения верующих с Богом. Из этого принципа следуют существенные последствия для православной практики обращения к святым. Лукарис фактически исключает представление о самостоятельной посреднической роли других небесных заступников, поскольку полнота спасительного ходатайства принадлежит исключительно Христу. Такое положение обнаруживает характерное для реформатской традиции стремление сохранить исключительность Христова посредничества. Однако православное богословие различает единственное искупительное посредничество Христа и молитвенное предстательство святых как членов единого Тела Христова. Лукарис не дает подробного ответа на это различение, предпочитая утверждение исключительности Христа развернутой полемике о природе церковного общения.
Девятая статья концентрируется на необходимости спасительной веры. Лукарис утверждает, что без веры во Христа невозможно обрести благоволение Божие. Речь идет не о неопределенном религиозном чувстве или формальном признании существования Бога, а о вере, непосредственно связанной с жизнью, смертью и спасительным служением Иисуса Христа. Особенную значимость имеют приложенные к статье библейские свидетельства, среди которых содержится разъяснение Послания Иакова о вере и делах. Подлинная вера, согласно этому рассуждению, неизбежно приносит нравственные плоды, тогда как исповедание веры, не сопровождаемое послушанием, остается лишь внешним утверждением. Таким образом, Лукарис не отождествляет оправдание верой с религиозной пассивностью. Его позиция предполагает различение основания спасения и его проявления в человеческой жизни. Добрые дела не приобретают самостоятельной оправдывающей силы, но служат свидетельством подлинности спасительной веры.
Десятая статья посвящена природе соборной, или кафолической, Церкви. Лукарис определяет ее как единство всех истинно верующих во Христа, включая уже умерших и продолжающих земное странствование. Единственным Главой этой универсальной Церкви является Христос. Человеческое церковное руководство допускается лишь в пределах отдельных общин и не может претендовать на абсолютную духовную власть. Тем самым автор отвергает не только представление о едином земном главе всей Церкви, характерное для римско-католического папства, но и чрезмерное возвышение церковной иерархии как самостоятельного источника духовного авторитета. При этом он не отрицает потребности в церковном порядке и служителях. Его подход скорее предполагает функциональное понимание руководства: церковная власть существует для служения общине, тогда как ее окончательным основанием остается господство Иисуса Христа.
Одиннадцатая статья уточняет это понимание посредством различения подлинной соборной Церкви и видимых церковных сообществ. К числу истинных членов Церкви Лукарис относит избранных ко спасению, тогда как лицемеры, даже формально принадлежащие к христианским общинам, не составляют ее духовной сущности. Здесь отчетливо проявляется реформатское различение видимой церковной организации и невидимого сообщества истинно верующих. В то же время автор признает, что в конкретных общинах праведные и неправедные могут существовать совместно. Подобное различение защищает христианское понимание Церкви от отождествления ее святости с нравственной безупречностью каждого зарегистрированного члена. Однако оно порождает дополнительные вопросы об объективности церковной принадлежности, значении таинств и границах церковного единства. Если истинная Церковь состоит исключительно из избранных, возникает необходимость объяснить, каким образом историческая община, включающая людей с различным духовным состоянием, действительно является Телом Христовым.
Двенадцатая статья развивает пневматологическую сторону экклезиологии. Церковь освящается и наставляется Святым Духом, однако ее земное существование не исключает возможности заблуждений. Истинность церковного учения, следовательно, не гарантируется одним лишь историческим положением иерархии. Служители имеют значение как орудия преподавания истины, но сами по себе не являются источником непогрешимости. Эта мысль непосредственно связана с утверждением второй статьи о превосходстве Священного Писания над человеческим авторитетом. Для Лукариса церковная реформа становится возможной именно потому, что земные церковные учреждения могут нуждаться в исправлении. Православная традиция, напротив, подчеркивает, что кафолическая полнота Церкви, руководимая Святым Духом, не может окончательно отпасть от апостольской истины. Поэтому спор касается не столько очевидной возможности ошибок отдельных священнослужителей, сколько природы самого церковного консенсуса и характера обещанной Христом сохранности Церкви.
Тринадцатая статья образует сотериологический центр исповедания. Лукарис утверждает оправдание человека верой, а не делами, связывая его исключительно с праведностью Христа, даруемой верующему. Его позиция выражена следующими словами: «Напротив, только правда Христова, дарованная раскаивающимся, оправдывает и спасает верующего». Здесь речь идет о решительном отрицании человеческих заслуг как самостоятельного основания принятия Богом. Даже наиболее достойные нравственные достижения не способны заменить искупительное действие Христа. Вместе с тем Лукарис признает необходимость добрых дел как проявлений истинной веры и свидетельств духовного преобразования. Его рассуждение обнаруживает стремление сохранить одновременно абсолютную достаточность Христова искупления и обязательность христианской нравственности. Такая постановка вопроса соответствует центральному убеждению реформатского богословия о том, что оправдание основано на дарованной праведности Христа, тогда как освящение и добрые дела являются необходимыми плодами спасения.
Для полноценной оценки этой статьи необходимо учитывать различие между западным и восточным способами постановки вопроса о спасении. В реформатской традиции оправдание преимущественно раскрывается через юридические категории вины, праведности и принятия Богом. Восточное богословие чаще рассматривает спасение в перспективе исцеления человеческой природы, участия в Божественной жизни и постепенного преображения личности. Эти подходы не обязательно исключают друг друга во всех отношениях, однако их богословские акценты существенно различаются. Лукарис принимает западную схему оправдания и практически не развивает восточную тему обожения. Поэтому его учение трудно рассматривать как исчерпывающее изложение православной сотериологии. Вместе с тем оно представляет серьезный вызов всякому пониманию спасения, при котором человеческая религиозная деятельность начинает восприниматься как самостоятельное основание оправдания перед Богом.
Четырнадцатая статья рассматривает проблему человеческой свободы после грехопадения. Лукарис формулирует свой тезис предельно радикально: «Мы верим, что свободная воля мертва у невозрожденных». Это утверждение не означает полного исчезновения способности человека принимать повседневные решения. Его предметом является духовная неспособность грешника самостоятельно обратиться к Богу и совершать подлинное добро в спасительном смысле. Возрождение происходит благодаря действию Святого Духа, а последующая христианская жизнь также зависит от благодати. Важнейшим оказывается положение о предшествующей благодати, которая не просто содействует уже существующему стремлению к Богу, но сама пробуждает человеческую волю к духовной жизни. Лукарис использует образ человека, израненного разбойниками, для изображения беспомощного состояния падшего человечества. В этом рассуждении ощущается влияние августиновской антропологии, воспринятой и развитой реформатским богословием.
Пятнадцатая статья открывает раздел о таинствах и устанавливает их число. Лукарис признает только два евангельских таинства — крещение и Евхаристию, основываясь на убеждении, что именно они непосредственно установлены Господом Иисусом Христом. Таинства рассматриваются как соединение Божественного слова с вещественным знаком, как печати Божьего обетования и средства сообщения благодати. В этом отношении его позиция существенно богаче простого символического понимания церковных установлений. Он признает действительное духовное значение таинств и их связь со спасительным действием Бога. Однако их плодотворность тесно связывается с верой принимающего. Такое понимание согласуется с реформатской сакраментологией и отличается от традиционной православной системы семи таинств. При этом вопрос о том, каким образом устанавливается точное число таинств и как соотносятся евангельские установления с последующим развитием церковной практики, остается недостаточно разработанным.
Шестнадцатая статья посвящена крещению. Лукарис связывает его действенность со смертью, погребением и воскресением Иисуса Христа, утверждая прощение грехов, очищение, оправдание и возрождение крещаемого. Существенно, что автор сохраняет сильную сакраментальную терминологию, которую невозможно безоговорочно свести к представлению о крещении как простом публичном свидетельстве веры. Одновременно он отвергает повторное крещение, подчеркивая единственность установленного Христом священнодействия. Однако статья не разъясняет подробно отношение между совершением внешнего обряда и личной верой, не определяет возраст крещаемых и не обсуждает различия между крещением младенцев и сознательным исповеданием веры. В результате возникает определенное напряжение между утверждением действенности крещения и принципом необходимости веры для полноты таинства. Для читателей из баптистской традиции это особенно важный момент: Лукарис разделяет с ними убеждение в первенстве Священного Писания, но его сакраментальное мышление заметно отличается от распространенного евангельско-баптистского понимания крещения.
Семнадцатая статья, посвященная Евхаристии, представляет особый интерес, поскольку здесь реформатская направленность сочетается с глубоким убеждением в реальности духовного участия верующих во Христе. Лукарис исповедует «истинное и действительное присутствие Господа Иисуса Христа», однако отвергает объяснение этого присутствия посредством пресуществления. Он утверждает, что верующие действительно принимают тело и кровь Господни, но это принятие осуществляется духовным образом через веру, а не посредством физического употребления Христова тела. Евхаристия, таким образом, не является исключительно памятным обрядом, хотя воспоминание о смерти Христа занимает в ней важное место. Она свидетельствует о реальном общении верующих с воскресшим Господом, об их соединении с Ним и надежде на участие в Его Царстве. В этой формулировке обнаруживается близость к евхаристическому богословию Кальвина, стремившегося сохранить реальность духовного присутствия Христа без принятия католического учения о пресуществлении.
Богословская значимость этой статьи определяется тем, что она не позволяет механически противопоставить духовное и действительное. Для Лукариса духовный характер общения со Христом вовсе не означает его воображаемости или субъективности. Напротив, вера воспринимает реальное благословение, даруемое Христом. Вместе с тем православная евхаристическая традиция связывает действительное присутствие Господа с объективным освящением евхаристических Даров, а не исключительно с их восприятием верующим. Поэтому подлинное разногласие заключается в понимании способа присутствия Христа и отношения между действием Святого Духа, освящением хлеба и вина и верой причащающегося. Рассуждение Лукариса обладает существенной духовной привлекательностью, но недостаточно подробно раскрывает эти различия. Оно скорее утверждает реформатскую позицию, чем последовательно отвечает на возможные возражения восточного сакраментального богословия.
Восемнадцатая статья завершает исповедание учением о посмертном состоянии человека. Лукарис утверждает, что после смерти человеческая душа непосредственно вступает в состояние блаженства или осуждения, соответствующее духовному положению человека при завершении земной жизни. Возможность покаяния после смерти отвергается. Столь же решительно отрицается католическое учение о чистилище. Особенный акцент делается на настоящей жизни как времени благодати, когда человек призван обратиться ко Христу и получить прощение грехов. Подобная эсхатологическая перспектива придает всему исповеданию выраженное пастырское измерение. Догматические положения приобретают практическую направленность: поскольку спасение связано со Христом, верующий не должен откладывать покаяние или рассчитывать на возможность последующего исправления своего положения. Вместе с тем автор почти не рассматривает будущее воскресение тел, окончательный суд и обновление творения, сосредоточиваясь преимущественно на непосредственной участи души после смерти.
После восемнадцати статей следуют четыре дополнительных ответа, которые в известном смысле позволяют яснее увидеть практическую программу Лукариса, чем некоторые из основных догматических положений. Первый вопрос касается права всех христиан читать Священное Писание. Автор выступает против любых сословных или церковных ограничений, лишающих верующих доступа к Библии. Он утверждает, что знание основ Божественного откровения необходимо каждому христианину независимо от общественного положения или церковного сана. Его рассуждение достигает особенной выразительности в утверждении, что «никому нельзя воспрепятствовать в чтении его». Доступность Писания рассматривается здесь не как второстепенное образовательное преимущество, а как духовная необходимость. Лишение верующего возможности читать Библию уподобляется лишению голодного человека пищи. Подобный образ делает очевидным, что для Лукариса библейское просвещение является неотъемлемым условием церковного обновления.
Второй ответ посвящен понятности Священного Писания. Лукарис признает наличие трудных мест, сложных выражений и требующих объяснения текстов. Следовательно, его позицию нельзя отождествлять с наивным убеждением, будто всякий библейский отрывок одинаково доступен любому читателю. Он утверждает ясность основных спасительных истин для человека, просвещенного Святым Духом, и предлагает толковать отдельные места посредством сопоставления их с общим свидетельством Писания. Здесь обнаруживается характерный для протестантской герменевтики принцип объяснения Писания самим Писанием. Важным является и признание духовного измерения истолкования: правильное понимание Библии предполагает не только интеллектуальные способности, но и действие Святого Духа. Однако утверждение возможности достижения верного толкования не устраняет вопроса о существовании многочисленных несовместимых интерпретаций среди самих христиан, искренне обращающихся к Писанию.
Третий ответ касается состава библейского канона. Лукарис различает канонические и апокрифические книги, признавая за первыми исключительный догматический авторитет. Для обоснования своего понимания ветхозаветного канона он обращается к решениям Лаодикийского собора и древней церковной практике. Ветхий Завет представлен как собрание двадцати двух книг согласно древней системе их объединения, тогда как новозаветный корпус включает Евангелия, Деяния, апостольские послания и Откровение Иоанна. Это рассуждение существенно для понимания сложных отношений автора с церковным преданием. Провозглашая превосходство Писания над церковным авторитетом, он одновременно обращается к соборной традиции для определения границ самого Писания. Дополнительную трудность составляет историческая проблематичность приписываемого Лаодикийскому собору полного перечня книг: подлинность соответствующего шестидесятого правила оспаривается, а передаваемый под этим номером новозаветный список не включает Откровение. Следовательно, аргументация Лукариса не может считаться окончательным историческим решением вопроса о каноне.
Четвертый ответ посвящен почитанию икон и представляет собой наиболее непосредственное столкновение реформатской богословской программы с традиционной православной религиозной практикой. Лукарис исходит из ветхозаветного запрещения идолопоклонства и убеждения, что религиозное поклонение принадлежит исключительно Творцу. При этом он не отвергает изобразительное искусство как таковое и допускает существование изображений Христа и святых. Его возражение направлено против религиозного почитания изображений, которое он считает опасным смешением почитания Бога с почитанием созданного человеком предмета. В этом вопросе автор фактически отходит от решений Седьмого Вселенского собора, утвердившего различие между почитанием икон и поклонением, подобающим одному Богу. Лукарис не считает это различие достаточным для оправдания соответствующей практики, однако его собственное рассуждение также не предлагает подробного анализа православной аргументации, основанной на реальности Боговоплощения и различении образа и первообраза.
Именно вопрос об иконах позволяет особенно ясно обнаружить пределы заявленного стремления Лукариса к восстановлению древнего церковного согласия. Он постоянно обращается к наследию Вселенских соборов, однако в данном случае вступает в очевидное противоречие с одним из важнейших соборных решений восточного христианства. Для критического богословского анализа недостаточно утверждать, что ветхозаветное запрещение идолопоклонства автоматически разрешает проблему изображения воплотившегося Сына Божьего. Необходимо рассмотреть и противоположный аргумент, согласно которому воплощение невидимого Бога делает возможным изображение Его человеческой природы, тогда как почитание образа относится к изображенному лицу. Отсутствие полноценного взаимодействия с этой традицией представляет собой один из существенных недостатков исповедания. Лукарис формулирует ясный вывод, но не раскрывает с достаточной полнотой причины, по которым отвергает богословскую аргументацию собственных церковных предшественников.
После рассмотрения содержания исповедания становится очевидно, что его восемнадцать статей и четыре ответа образуют достаточно последовательную систему. Основной принцип Божественного авторитета Писания определяет учение о спасении, ограничивает притязания церковной иерархии, устанавливает критерии оценки таинств и направляет пересмотр религиозных обычаев. Учение о предопределении и духовной беспомощности падшего человека подчеркивает первенство благодати; учение об оправдании верой раскрывает достаточность Христова искупления; экклезиология утверждает исключительность Христова главенства; сакраментология связывает церковные установления с Божественными обетованиями и действием веры. При всех различиях отдельных тем автор стремится сохранить единый богословский центр — исключительную спасительную роль Иисуса Христа и зависимость христианской жизни от Божественного откровения. Именно эта внутренняя согласованность объясняет влияние документа на реформатских читателей и одновременно масштаб неприятия, которое он встретил в православной среде.
Особого внимания заслуживает научная работа профессора Й. А. Мейера, благодаря которой русское издание приобретает самостоятельную исследовательскую ценность. Его вводные статьи знакомят читателя с биографией Лукариса, обстоятельствами создания исповедания, историей публикаций и богословскими спорами вокруг текста. Значительное место занимает анализ ошибок прежних изданий, прежде всего связанных с воспроизведением латинского оригинала и передачей библейских ссылок. Сопоставление с двуязычным изданием 1633 года позволило выявить многочисленные неточности, включая неправильные обозначения библейских книг, ошибочную нумерацию стихов и сокращение первоначально подразумевавшихся отрывков. Эти исправления имеют не только филологическое, но и богословское значение. Неправильная ссылка может создать впечатление, будто автор использует библейский текст произвольно или не понимает его содержания. Восстановление первоначального корпуса свидетельств позволяет точнее определить действительный способ его аргументации.
Особенно ценной является возможность сопоставления русского перевода с латинским оригиналом и греческой редакцией. Это существенно потому, что греческий текст не во всех случаях буквально воспроизводит латинский. Различия в формулировках иногда открывают дополнительные оттенки мысли, важные для интерпретации догматических положений. Самостоятельную научную ценность имеют комментарии, сопоставляющие исповедание с сочинениями Кальвина, Нидерландским исповеданием веры, Гейдельбергским катехизисом и позднейшими православными ответами. Исследователь получает возможность изучать не только первоначальное заявление Лукариса, но и его место в развитии конфессиональной полемики XVII века. Вместе с тем следует учитывать, что русский текст подготовлен при посредстве нидерландского перевода, хотя переводчик сообщает о повторной сверке с латинским и греческим оригиналами. Поэтому при решении тонких терминологических вопросов непосредственное обращение к оригинальным языкам остается необходимым.
Главное достоинство самого Лукариса заключается в его стремлении рассматривать христианское вероучение как внутренне связанную систему, подчиненную свидетельству Божественного откровения. Он не довольствуется сохранением традиционных формул исключительно по причине их исторического происхождения, но стремится обосновывать собственные убеждения библейскими текстами. Его решительное утверждение спасения по благодати, исключительности посредничества Христа и необходимости личной веры обладает непреходящей значимостью для христианского богословия. Не менее важна убежденность автора в необходимости религиозного образования и доступности Священного Писания. В этом отношении исповедание свидетельствует о понимании церковной реформы как процесса, затрагивающего одновременно догматическое сознание, пастырскую деятельность и духовную жизнь народа.
Другой сильной стороной сочинения является сохранение существенных элементов древнего христианского исповедания при восприятии реформатских сотериологических положений. Лукарис не стремится представить всю предшествующую историю восточного христианства как непрерывную цепь заблуждений. Он сохраняет никейское учение о Троице, классическую христологию, историческое значение церковных служителей и серьезное сакраментальное понимание крещения и Евхаристии. Тем самым его труд открывает возможность более глубокого разговора между православными и протестантскими богословами, поскольку показывает, что общность христианских оснований значительно шире круга наиболее известных конфессиональных разногласий. В то же время сама история неприятия исповедания демонстрирует, что подобный диалог невозможен без ясного признания реальных различий, особенно в понимании предания, церковного авторитета и природы спасения.
Однако при высокой оценке богословской смелости Лукариса необходимо признать ограниченность его аргументации. Краткость исповедания делает изложение ясным, но не позволяет исследовать многие проблемы в необходимой глубине. Предопределение, свобода воли, оправдание и сакраментальная действенность представлены преимущественно посредством утверждений и многочисленных библейских подтверждений. При этом не всегда проводится достаточное различение между непосредственным смыслом цитируемого текста и более поздней догматической системой, для обоснования которой он используется. Особенно заметна эта проблема в учении о двойном предопределении. Лукарис уверенно утверждает предвечное избрание и отвержение, однако почти не обсуждает универсальность евангельского призыва, искренность Божьего обращения к грешнику, ответственность неверующего и природу Божественной любви. В результате читатель получает сформулированную доктрину, но не полноценное богословское разрешение связанных с ней вопросов.
Сходная трудность обнаруживается в отношении между предопределением, промыслом и происхождением зла. Лукарис категорически отвергает представление о Боге как источнике греха, одновременно утверждая всеобъемлющую власть Божественной воли. Оба положения имеют серьезные библейские основания, однако их соединение требует более тщательного анализа природы причинности, различия между Божьим допущением и положительным действием, а также роли человеческой свободы. Призыв к благоговейному молчанию перед тайной промысла обладает духовной ценностью, но не может полностью заменить богословское объяснение. Особенно тогда, когда сам автор предлагает столь определенную систему предвечных решений Бога, читатель вправе ожидать более глубокого рассмотрения вопроса о том, каким образом Божественная справедливость и благость обнаруживаются в судьбе избранных и отвергнутых.
Недостаточно разработанной остается и проблема отношения между оправданием и освящением. Лукарис справедливо стремится показать, что добрые дела не могут служить самостоятельным основанием спасения и вместе с тем неизбежно сопровождают живую веру. Однако его краткие формулы не раскрывают во всей полноте процесс внутреннего преображения человека. Православная тема обожения, широко представленная в восточной патристике, практически не получает развития. Между тем именно она могла бы стать важным элементом содержательного диалога с реформатским богословием, поскольку позволяет обсуждать не только юридическое положение грешника перед Богом, но и реальное участие верующего в обновленной жизни. Дополнительной трудностью является формулировка восемнадцатой статьи, связывающая посмертную участь человека с его поступками. Это положение не обязательно противоречит оправданию верой, если дела понимаются как свидетельство духовного состояния, однако соответствующее разграничение следовало бы провести более отчетливо.
В области учения о Церкви критические вопросы становятся еще серьезнее. Лукарис отвергает возможность непогрешимости человеческого церковного руководства, что вполне оправданно применительно к отдельным иерархам и историческим учреждениям. Однако из этого не следует автоматически, что церковное предание в целом лишено самостоятельного богословского значения. Необходимо различать человеческие обычаи, частные богословские мнения, решения отдельных соборов и многовековое свидетельство Церкви о принятой апостольской вере. Лукарис недостаточно подробно объясняет, каким образом община распознает истинное толкование Писания и как разрешаются разногласия между христианами, одинаково признающими его высший авторитет. Более того, само формирование библейского канона предполагает историческое свидетельство церковной общины. Поэтому противопоставление непогрешимого Писания и способной заблуждаться Церкви требует более тонкой экклезиологической разработки, чем та, которую предлагает исповедание.
Не менее существенным является вопрос о богословской самостоятельности Лукариса. Его близость к реформатской традиции не вызывает серьезных сомнений, однако характер этой близости необходимо оценивать дифференцированно. В некоторых вопросах он сохраняет типично восточные формулировки, тогда как в других практически воспроизводит характерные кальвинистские решения. Поэтому представление о нем как о реформаторе, лишь случайно обнаружившем полное совпадение древнего православия с учением Кальвина, выглядит недостаточно убедительным. Богословские связи, знакомства с западными исповеданиями и непосредственное участие протестантских советников свидетельствуют о процессе сознательного восприятия и переработки западных идей. Его историческая оригинальность заключается не в отсутствии заимствований, а в попытке соединить эти идеи с собственной церковной идентичностью. При этом следует признать, что такое соединение оказалось успешным далеко не во всех догматических областях.
Определенная критика относится и к историко-богословской интерпретации, предложенной профессором Мейером. Его глубокая заинтересованность в восстановлении отношений между православными и реформатскими церквами придает предисловию выразительность и личную убедительность. Однако симпатия к Лукарису иногда приводит к чрезмерному противопоставлению просвещенного реформатора и невежественного церковного окружения. Православные противники патриарха предстают преимущественно хранителями устаревших традиций, тогда как протестантское влияние изображается почти исключительно как освобождающая сила. Подобная характеристика недостаточно учитывает самостоятельную богословскую логику православных возражений. Защита соборности, церковного предания и сакраментальной традиции далеко не всегда была простым проявлением невежества или враждебности к библейскому просвещению. Для более взвешенной оценки необходимо принимать во внимание собственные основания православного вероучения, а не только реформатские критерии его критики.
В научном аппарате и историческом повествовании обнаруживаются также отдельные фактические неточности. В частности, упоминаемый в примечаниях библейский кодекс, переданный Лукарисом английскому королевскому двору, назван Синайским, тогда как речь идет об Александрийском кодексе. Существеннее ошибка в датировке выхода двуязычного Нового Завета на греческом языке: подготовка перевода действительно осуществлялась при жизни Лукариса, однако первое печатное издание перевода Максима Каллиуполита появилось в Женеве в 1638 году, а не в 1630-м. Подобные уточнения не умаляют главной ценности текстологической работы Мейера, но показывают необходимость критического отношения даже к тщательно подготовленным историческим исследованиям. Важнее же то, что историческая неудача реформаторского проекта Лукариса не может быть объяснена исключительно духовной неподготовленностью его современников. Она была результатом сложного взаимодействия догматических разногласий, церковных институтов, общественных обстоятельств и международной политики.
Для полноценного осмысления значения исповедания особенно важно учитывать последующую православную реакцию. Осуждение ряда положений Лукариса и формирование альтернативных исповедальных документов свидетельствуют, что его сочинение стало катализатором интенсивного догматического самоопределения Восточной церкви. Особенную роль сыграли богословские решения, связанные с именами Петра Могилы и Иерусалимского патриарха Досифея, а также Иерусалимский собор 1672 года. Православная традиция стремилась противопоставить реформатским определениям собственное учение о свободе воли, оправдании, церковном авторитете, таинствах и почитании икон. При этом сами православные ответы XVII века также обнаруживали влияние западной схоластической терминологии и конфессиональных способов систематизации вероучения. Следовательно, история Лукариса не сводится к простому столкновению неизменного Востока с реформирующимся Западом. Она показывает, насколько активно различные христианские традиции взаимно воздействовали друг на друга даже в периоды наиболее острого конфессионального противостояния.
Книга представляет особую ценность для студентов богословских учебных заведений, преподавателей церковной истории и исследователей истории догматики. Она позволяет на конкретном историческом материале проследить, каким образом формировались конфессиональные различия между православным и реформатским христианством. В отличие от современных сравнительных пособий, где богословские позиции нередко представлены в виде отвлеченных схем, исповедание Лукариса показывает эти разногласия непосредственно в процессе их исторического развития. Наличие латинского и греческого текстов делает издание особенно полезным для специалистов, интересующихся исторической терминологией, переводом богословских понятий и рецепцией западной догматики на Востоке. Вступительные исследования и примечания помогают увидеть не только содержание исповедания, но и его текстологическую историю, без которой некоторые положения могут быть поняты неправильно.
Для пасторов и служителей евангельских церквей труд Лукариса интересен прежде всего своей постановкой вопросов о первенстве Священного Писания, необходимости проповеди Евангелия, исключительности Христова посредничества и пастырской ответственности за духовное образование общины. Пример патриарха показывает, насколько тесно догматические убеждения связаны с практическими решениями церковного руководителя. Одновременно книга побуждает протестантского читателя внимательнее относиться к древнехристианскому богословию, поскольку некоторые привычные конфессиональные противопоставления оказываются значительно сложнее, чем принято предполагать. Особенно полезным будет изучение евхаристической статьи, которая показывает, что историческое реформатское богословие не сводилось к исключительно символическому пониманию Вечери Господней. Для православных читателей труд представляет возможность познакомиться с внутренней логикой протестантской сотериологии из свидетельства человека, глубоко укорененного в восточной церковной культуре, хотя и существенно пересмотревшего некоторые ее положения.
Вместе с тем книга требует подготовленного и критически настроенного читателя. Ее нельзя использовать как нормативное изложение православной веры, поскольку сам документ занимает спорное положение в истории православного богословия. Не следует также воспринимать его как исчерпывающее представление всей реформатской традиции: в отдельных вопросах Лукарис предлагает краткие и неоднозначные формулировки, требующие сопоставления с классическими протестантскими исповеданиями. Наибольшую пользу принесет чтение, сопровождаемое обращением к библейским текстам, Никейско-Константинопольскому символу веры, произведениям восточных отцов, сочинениям реформаторов и последующим православным ответам. Именно такое сравнительное изучение позволяет превратить небольшое историческое исповедание в полноценный материал для богословской дискуссии, посвященной фундаментальным вопросам христианской веры.
В конечном счете «Восточное исповедание христианской веры» Кирилла Лукариса заслуживает высокой оценки как выдающийся историко-богословский документ, свидетельствующий о напряженном поиске церковного обновления в эпоху конфессиональных преобразований. Его сильные стороны заключаются в последовательном утверждении авторитета Священного Писания, христоцентрическом понимании спасения, решительном подчеркивании первенства благодати и стремлении соединить богословские убеждения с практической заботой о Церкви. Слабости обнаруживаются в недостаточной разработанности сложных догматических вопросов, ограниченном взаимодействии с некоторыми аспектами восточной патристической традиции и чрезмерной уверенности в том, что собственная реформатская интерпретация может быть представлена как нормативное выражение древнего православия. Историческая трагедия Лукариса не должна заслонять необходимости критического рассмотрения его богословия, но и последующее отвержение отдельных положений не лишает его сочинение интеллектуальной и духовной значимости. Перед нами свидетельство человека, для которого вопросы истины, церковной верности и духовной ответственности не были отвлеченными предметами академических рассуждений. Его исповедание напоминает, что подлинный богословский диалог требует одновременно убежденности в истине, готовности к исследованию собственных традиций и уважительного внимания к аргументам других христиан. Именно в этом напряженном сочетании верности убеждениям и открытости к серьезному разговору между Востоком и Западом заключается непреходящее значение труда Кирилла Лукариса.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!