Книга Дика Лукаса и Кристофера Грина «Второе послание Петра и Послание Иуды: Обетование Его пришествия» принадлежит к серии «Библия говорит сегодня», возникшей в англоязычной евангельской среде как попытка соединить строгое истолкование библейского текста с пастырским применением. Английское издание вышло в 1995 году в Inter-Varsity Press, а русский перевод был опубликован издательством «Мирт» в 2010 году. Уже редакционное предисловие формулирует герменевтическую программу серии: точно изложить содержание Писания, связать его с современной жизнью и сделать это доступно и увлекательно. Поэтому труд Лукаса и Грина занимает промежуточное положение между техническим экзегетическим комментарием и сборником проповедей. Авторы постоянно обращаются к греческому тексту, сопоставляют переводы, обсуждают мнения исследователей и историко-литературные проблемы, но конечной целью считают не реконструкцию древности как таковую, а формирование церковного мышления и поведения. Книгу объединяет убеждение, что Бог продолжает говорить через каноническое Писание и что кризис Церкви начинается там, где она перестает слышать, помнить и исполнять это слово.
Историко-богословским фоном книги является положение западного евангельского христианства конца XX века. Авторы видят Церковь одновременно окруженной секуляризмом и подрываемой изнутри учителями, обещающими духовную свободу, процветание, особое откровение или более современное христианство, но ослабляющими авторитет апостольского свидетельства, учение о суде и нравственные требования Евангелия. В этом отношении Второе послание Петра и Послание Иуды оказываются для них не периферийными, а чрезвычайно своевременными текстами. Оба послания редко проповедуются, содержат трудные образы, резкие обличения и спорные исторические вопросы, однако именно их забвение, по мысли авторов, делает христиан уязвимыми. Лукас и Грин заявляют: «Мы просто обязаны вновь открыть для себя эти послания». Главная рассматриваемая ими проблема состоит не только в существовании ложных доктрин, но в разрушении неразрывной связи между верой и жизнью. Лжеучение опасно потому, что изменяет представление о Христе, будущем суде и спасении, а затем неизбежно оправдывает алчность, самовластие и половую распущенность. Основной метод авторов поэтому можно назвать текстуально-пастырским: они прослеживают аргумент каждого послания стих за стихом, устанавливают его место в библейской истории спасения, а затем показывают церковные и нравственные последствия принятого истолкования.
Введение ко Второму посланию Петра сразу предлагает его целостное прочтение. Заключительный призыв возрастать «в благодати и познании Господа» обычно понимается как общее наставление о духовной зрелости, однако Лукас и Грин помещают его в полемический контекст 3:17–18. Возрастание необходимо не столько для того, чтобы произвести хорошее впечатление на внешний мир, сколько для того, чтобы не быть увлеченным заблуждением беззаконников. Поэтому авторы характеризуют послание как «проповедь о христианском возрастании», необходимом перед лицом разрушительной ереси. Особое значение получает различие между двумя видами знания. Есть познание Бога, дарованное благодатью каждому христианину и вводящее его в полноценное общение со Христом, и есть знание, приобретаемое через длительное послушание, рассуждение и нравственное формирование. «Это различие между знанием дарованным и знанием приобретенным — важнейший ключ к пониманию апостольского христианства», — утверждают толкователи. Тем самым они одновременно отвергают духовный элитизм лжеучителей и пассивность верующих: христианин уже получил все необходимое во Христе, но именно поэтому обязан возрастать в понимании и благочестии.
Первая глава комментария, посвященная 2 Пет. 1:1–2 и названная «Подлинник», раскрывает происхождение, свойства, воздействие и содержание Евангелия. Авторы внимательно рассматривают самопредставление Симона Петра как раба и апостола Иисуса Христа. Рабство означает безусловную принадлежность Господу, апостольство — уникальное поручение свидетельствовать о Христе и авторитетно передавать Его учение. Соединение этих обозначений не позволяет превратить апостольскую власть в личное господство: тот, кто говорит от имени Христа, прежде всего сам подчинен Христу. Далее подчеркивается, что читатели получили «равно драгоценную веру», то есть вера последующих поколений не является духовно неполноценной по сравнению с верой первых апостолов. Ее основанием служит праведность «Бога нашего и Спасителя Иисуса Христа», что авторы читают как сильное христологическое свидетельство. Благодать и мир умножаются не посредством тайного опыта, а через познание Бога и Иисуса как Бога, Христа, Господа и Спасителя. Уже начальные стихи, таким образом, содержат альтернативу лжеучительству: подлинное Евангелие имеет апостольское происхождение, доступно всему народу Божьему и сосредоточено на Божественной личности Христа.
Во второй главе, толкующей 1:3–4, внимание переносится на Божественную силу и великие обетования. Сила Христа не дополняет человеческие природные возможности, а дарует «все потребное для жизни и благочестия». Это не обещание немедленного комфорта или освобождения от всех слабостей, а достаточность Божьей благодати для жизни, соответствующей призванию. Христос ставит перед верующим высокую нравственную задачу и Сам предоставляет необходимые средства для ее исполнения. Обетования же связывают настоящее с будущим. Христианин уже удаляется от господствующего в мире растления и становится причастником Божественного естества, но полнота этого приобщения относится к грядущей славе. Авторы осторожно отмежевываются от пантеистического или обоживающего понимания выражения «Божеское естество»: речь идет не о растворении человеческой природы в Боге, а о нравственном и эсхатологическом преобразовании. Особенно важна мысль, что лжеучителя переносят в настоящее то совершенство, которое Бог обещал в будущем, а затем, не имея возможности подтвердить свои обещания, понижают требования святости. Апостольское же Евангелие удерживает напряжение между уже дарованной силой и еще ожидаемой славой.
Третья глава, «Христианин, приносящий плоды», разбирает знаменитую последовательность добродетелей в 1:5–11. Вера должна обнаруживать себя в добродетели, рассудительности, воздержании, терпении, благочестии, братолюбии и любви. Авторы не воспринимают этот ряд как механическую лестницу, где каждая новая ступень полностью заменяет предыдущую. Перед читателем находится целостный портрет зрелого ученика, формирующегося в результате сотрудничества Божьей благодати и человеческого усердия. Особое внимание уделено опасности ложной уверенности в избрании, отделенной от плодов. Призыв делать твердым звание и избрание не означает, что спасение приобретается делами; видимая жизнь подтверждает реальность невидимого призвания. Бесплодность, напротив, свидетельствует о духовной близорукости и забвении очищения от прежних грехов. Тем самым Лукас и Грин избегают как законничества, так и антиномизма: человек входит в Царство исключительно благодаря Христу, но вход в него описывается как завершение пути, на котором вера стала деятельной и плодотворной.
В четвертой и пятой главах раскрывается тема церковной памяти и авторитетного свидетельства. Толкуя 1:12–15, авторы показывают, что важнейшим пастырским служением Петра является не сообщение непрерывно новых идей, а напоминание уже утвержденной истины. Апостол знает о приближении смерти и заботится о том, чтобы Церковь после его ухода сохраняла евангельскую память. Повторение основ веры не является признаком интеллектуальной бедности проповедника: оно пробуждает разум, соединяет настоящее поколение с апостольским основанием и защищает общину от привлекательной новизны. Лукас и Грин формулируют это особенно выразительно: «Как только мы перестаем напоминать об “этих вещах”, образующийся вакуум заполняют новые “пророки”». Следующая глава рассматривает Преображение как свидетельство о «силе и пришествии» Христа. Апостолы не следовали хитросплетенным басням: они видели величие Иисуса и слышали небесный голос, истолковавший Его как Мессианского Царя и возлюбленного Сына. Однако апостольское свидетельство не противостоит пророческому слову. Напротив, событие Преображения подтверждает ветхозаветное откровение, а пророческое слово дает событию богословский смысл. Писание произошло не из частной человеческой воли: пророки были движимы Духом Святым.
Шестая глава открывает толкование второй главы послания и носит образное название «Пятая колонна». Угроза исходит не только от внешних гонителей, но от людей, находящихся внутри церковного сообщества и использующих учительское положение для разрушения веры. Авторы выделяют признаки этого процесса: тайное внесение пагубных ересей, фактическое отречение от искупившего Господа, безнравственность, популярность, дискредитацию пути истины и корыстные мотивы. Важна осторожность толкователей при обсуждении слов о Господе, «искупившем» лжеучителей. Они не строят на одном выражении завершенной доктрины отпадения, но подчеркивают объективную принадлежность этих людей к сфере церковного исповедания и серьезность их последующего отречения. Раздел завершается утверждением Божьего надзора: осуждение не дремлет, хотя его отсрочка может создавать впечатление безнаказанности. Привлекательность лжеучения не отменяет его погибельной природы, а успех служителя не является доказательством Божьего одобрения.
Седьмая глава обращается к трем примерам суда — падшим ангелам, миру времен Ноя и городам Содома и Гоморры. Их функция не сводится к запугиванию. Эти повествования доказывают, что Бог умеет одновременно судить нечестивых и избавлять благочестивых. Падшие ангелы показывают, что высокий статус не защищает от ответственности; потоп обнаруживает способность Бога вмешиваться в человеческую историю; избавление Ноя свидетельствует о сохранении проповедника праведности среди всеобщего растления; участь Содома подтверждает реальность нравственного суда, а история Лота — возможность Божьего избавления даже при глубокой изнуренности верующего окружающим злом. Авторы не идеализируют Лота, но принимают троекратное определение его как праведника в тексте Петра. Кульминацией становится 2:9: Господь знает, как избавлять благочестивых от испытания и сохранять неправедных ко дню суда. Задержка воздаяния поэтому не означает утраты контроля.
Восьмая глава, «Описание мертвого служителя», анализирует 2:10–16 как духовный портрет лжеучителя. Его определяют дерзость, своеволие, презрение к установленной власти, злословие того, чего он не понимает, похотливость, ненасытность и любостяжание. Авторы подробно обсуждают трудные упоминания о «славах» и ангелах, сопоставляя текст Петра с Посланием Иуды, но пастырский центр толкования находится в контрасте между человеческой самоуверенностью и ангельской сдержанностью. Лжеучителя выставляют свое непочтение как духовную смелость, хотя оно является проявлением невежества. История Валаама показывает соединение религиозного дара с корыстью: пророк знает волю Бога, но пытается приспособить ее к выгоде. Говорящая ослица становится ироническим обличением духовной слепоты того, кто претендует говорить от имени Бога. Лукас и Грин применяют этот образ к рядовому христианину, который может выглядеть незначительно, однако обязан противостоять безумию авторитетного учителя, когда тот отступает от ясного Божьего слова.
Девятая глава переносит внимание с личности служителя на характер его служения. Метафоры безводного источника и мглы, гонимой бурей, обозначают соответственно духовную пустоту и бессилие. Лжеучитель много обещает, использует надутые слова и создает впечатление обладания источником новой жизни, но не способен утолить жажду. Его главной мишенью становятся недавно обращенные, еще не освободившиеся от прежних привычек. Им предлагается религия без покаяния: можно сохранить христианское имя и одновременно не расставаться с плотскими желаниями. Обещание свободы оказывается особенно зловещим, поскольку сами учителя остаются рабами тления. Конечные стихи о возвращении пса к блевотине и вымытой свиньи в грязь авторы рассматривают как описание трагического возвращения к прежней природе. Они признают, что отрывок вызывает сложные вопросы о спасении и отпадении, но не позволяют догматической системе обезвредить силу предупреждения: знание христианского пути, не приведшее к преобразованию, увеличивает ответственность человека.
Десятая глава, основанная на 3:1–2, возвращает читателя от обличительной речи к положительной пастырской стратегии. Ответом на заблуждение является пробуждение «чистого смысла» посредством напоминания слов пророков и заповеди Господа, переданной апостолами. Авторы показывают связи этого отрывка со второй главой, с первой главой и со всей библейской историей. Лжеучители намеренно забывают неудобную истину; христиане призваны намеренно помнить. Вера оказывается не культом новизны, а постоянным возвращением к однажды данному свидетельству. Это возвращение не должно быть мертвым традиционализмом, поскольку память призвана возбуждать разум и вести к плодотворному познанию Христа. Здесь особенно ясно проявляется метод всей книги: апостольская традиция понимается не как неподвижный набор формул, а как живая норма, заново обращающаяся к каждому поколению.
Одиннадцатая глава исследует насмешку: «Где обетование пришествия Его?» Ругатели исходят из убеждения, что с начала творения все остается неизменным, а мир представляет собой замкнутую систему, в которую Бог не вмешивается. Лукас и Грин признают интеллектуальную форму вопроса, но вслед за Петром подчеркивают его нравственную подоплеку: насмешники поступают по своим похотям и поэтому заинтересованы в мире без будущего суда. Их довод опровергается не спекулятивной космологией, а библейской историей. Мир возник словом Божьим; тем же словом был судим водами потопа; тем же словом нынешние небеса и земля сохраняются для огня. Постоянство творения не свидетельствует об отсутствии Бога, а зависит от Его поддерживающей воли. Так авторы соединяют учение о творении, провидении и эсхатологическом суде. Могущество слова обнаруживается в том, что оно создает, сохраняет, судит и ведет историю к установленной цели.
Двенадцатая глава посвящена долготерпению Бога. Слова о тысяче лет как одном дне рассматриваются в свете Псалма 89, а не как математический ключ к вычислению сроков. Бог не находится внутри времени так, как человек, и потому человеческое ощущение промедления нельзя переносить на Него. Вместе с тем авторы не превращают задержку пришествия в абстрактную проблему Божьей вечности: 3:9 прямо связывает ее с милосердием. Господь медлит не из бессилия и не из равнодушия, а потому, что не желает погибели людей и предоставляет пространство для покаяния. Долготерпение, однако, не отменяет дня суда. Образ вора подчеркивает неожиданность, а космические образы — всеохватывающий характер Божьего вмешательства. В этом разделе особенно убедительно раскрывается переворачивание аргумента насмешников: именно то, что они считают доказательством несостоятельности обетования, является проявлением спасительной верности Бога.
Тринадцатая глава, «В ожидании нового дома», показывает этическую цель эсхатологии. Вопрос Петра «какими должно быть» не позволяет рассматривать учение о конце мира как область праздного любопытства. Ожидание дня Божьего требует святой и благочестивой жизни. Авторы не сосредоточиваются на построении детальной последовательности последних событий; их интересует нравственное воздействие обещанного будущего. Христиане ожидают не небытия и не вечного бегства из творения, а новых небес и новой земли, где обитает правда. Поэтому праведность будущего должна заранее формировать настоящее. Быть неоскверненным и непорочным означает жить в мире с Богом, а не пытаться заслужить спасение безошибочностью. Выражение об «ускорении» дня Господня связывается с молитвой, миссией и послушанием: Церковь не управляет Божьим календарем, но действует в соответствии с целью Его долготерпения. Послания Павла также признаются Писанием, хотя невежды и неутвержденные извращают их. Этот текст позволяет авторам вновь подчеркнуть, что сложность Библии не дает права навязывать ей желаемый смысл.
Четырнадцатая глава сводит аргумент Второго послания Петра к образу защищенного и возрастающего христианина. Защита требует знания опасности: верующий не должен быть наивным относительно способности лжеучения проникать в церковное руководство. Но одной оборонительности недостаточно. Устойчивость сохраняется через постоянное возрастание в благодати и познании Иисуса Христа. Познание здесь не ограничено информацией; оно охватывает доверие, послушание, богослужение и преобразование характера. Послание завершается славословием Христу, и авторы справедливо видят в этом завершении окончательный ответ лжеучителям: история принадлежит не им, не их обещаниям и не их насмешкам, а Господу и Спасителю, Которому принадлежит слава ныне и в день вечный.
Введение к Посланию Иуды объясняет одновременно его близость ко Второму посланию Петра и самостоятельность. Общими являются тема вторжения лжеучителей, примеры суда, обличение нравственного разложения и уверенность в пришествии Господа. Однако ситуация Иуды имеет собственный оттенок: его противники уже находятся внутри общины, участвуют в вечерях любви и представляют себя духовными людьми. Если Второе послание Петра особенно подчеркивает рост в познании и верность обетованию пришествия, Иуда призывает подвизаться за веру, однажды преданную святым. Первая глава комментария исследует личность автора. Иуда называет себя не братом Иисуса, а рабом Иисуса Христа и братом Иакова. Лукас и Грин видят здесь не попытку скрыть происхождение, а выражение смирения и измененного отношения к Иисусу: родственная близость не заменяет веры и служения. Адресаты названы призванными, возлюбленными и сохраненными, а приветствие о милости, мире и любви задает пастырскую атмосферу послания, которое при всей резкости обличения обращено к людям, находящимся под Божьей охраной.
Вторая глава комментария к Иуде разбирает стихи 3–4. Первоначальное намерение написать об «общем спасении» было изменено из-за чрезвычайной опасности. Необходимость подвизаться не означает изобретения новой веры: защищать следует веру, уже переданную святым. Авторы рассматривают ее как имеющее определенное содержание апостольское благовестие, обладающее нормативным авторитетом, укорененное в совершившихся деяниях Бога и доступное всему народу Божьему. Передача веры «однажды» не исключает развития богословской формулировки, но запрещает заменять основание Евангелия откровением новой эпохи. Противники действуют скрытно, превращают благодать в повод к распутству и отвергают единственного Владыку и Господа Иисуса Христа. Это важнейшее положение всей книги: ложь обнаруживается не только в неправильно сформулированном догмате, но в использовании благодати для оправдания жизни, противоречащей господству Христа. «Правильная вера определяет правильное поведение» — одна из наиболее емких формул Лукаса и Грина.
Третья глава посвящена первым трем предостережениям о суде. Неверующее поколение Израиля было избавлено из Египта, но погибло из-за последующего неверия; ангелы не сохранили своего достоинства и содержатся для суда; Содом, Гоморра и соседние города подверглись наказанию за разврат и нарушение установленных Богом границ. Объединяющая мысль состоит в том, что прежнее положение и пережитая милость не делают отступление безопасным. Народ видел спасение, ангелы обладали высоким статусом, города наслаждались благами, однако привилегия без верности увеличила ответственность. Затем Иуда возвращается к «мечтателям», которые оскверняют плоть, отвергают начальства и злословят славы. Авторы рассматривают возможные значения этих выражений, но не позволяют сложным деталям заслонить главный контраст: люди, заявляющие об особой духовности, на деле презирают нравственный порядок и отказываются признавать власть над собой.
Четвертая глава анализирует загадочный спор архангела Михаила с дьяволом о теле Моисея. Лукас и Грин подробно объясняют связь отрывка с древним иудейским преданием и обсуждают вопрос, каким образом канонический автор может использовать внебиблейский источник. Их ответ отличается здравой умеренностью. Цитирование известного произведения не превращает все произведение в Писание, как современная литературная цитата не канонизирует книгу, из которой она взята. Иуда использует материал избирательно и помещает его в рамки ветхозаветного богословия. Михаил, обладающий превосходящей силой, не произносит самонадеянного суда, а предоставляет суд Господу. Лжеучителя, напротив, злословят то, чего не понимают, и развращаются в том, что знают инстинктивно. Так древний пример служит не удовлетворению любопытства, а обличению духовной дерзости, которая принимает громкость речи за власть.
В пятой главе рассматриваются Каин, Валаам и Корей. Путь Каина обозначает отказ принять Божье слово и ненависть к праведному брату; заблуждение Валаама раскрывает коммерциализацию духовного дара; восстание Корея показывает попытку присвоить власть, которой Бог не поручал. Эти образы соединяются с шестью метафорами: лжеучителя являются пятнами на вечерях любви, пастырями, пасущими самих себя, безводными облаками, бесплодными и дважды умершими деревьями, свирепыми морскими волнами и блуждающими звездами. В каждом случае обещание противопоставляется реальности. Пастырь должен питать стадо, облако — приносить дождь, дерево — плод, звезда — указывать направление, однако лжеучители потребляют, разочаровывают, остаются бесплодными, производят стыд и ведут во тьму. Авторы особенно убедительны там, где показывают, что опасный служитель не всегда выглядит откровенно нечестивым: он может находиться в центре общения и пользоваться доверием, но структура его служения направлена на себя.
Шестая глава обращается к пророчеству Еноха и вновь обсуждает использование Иудой Первой книги Еноха. Цитата говорит о пришествии Господа с мириадами святых для всеобщего и нравственного суда. Бог судит не только внешние поступки, но нечестивые дела и дерзкие слова, произнесенные против Него. Затем противники характеризуются как ропотники, постоянно недовольные, поступающие по похотям, произносящие надутые слова и оказывающие лицеприятие ради выгоды. Лукас и Грин показывают внутреннее единство этих черт. Человек, сделавший собственное желание высшей нормой, неизбежно недоволен реальностью, отвергает ограничения, преувеличивает себя и льстит тем, от кого может что-либо получить. Обличение Иуды, таким образом, не является случайной коллекцией ругательств: оно раскрывает психологическую и богословскую логику автономного человека, находящегося внутри религиозного сообщества.
Седьмая глава истолковывает апостольское предостережение о ругателях последнего времени. «Последнее время» понимается не только как краткий период непосредственно перед концом, но как вся эпоха между первым и вторым пришествиями Христа. Поэтому появление разделяющих людей не должно разрушать веру Церкви: оно уже было предсказано. Эти люди следуют природным инстинктам и, несмотря на притязание на высшую духовность, «не имеют духа». Авторы усматривают здесь разоблачение псевдодуховности, отделяющей переживание от апостольской истины и нравственного плода. Разделения оказываются не неизбежным следствием принципиальности, а результатом эгоцентризма тех, кто строит собственную группу вокруг обещания особого знания.
Восьмая глава совершает решительный переход от обличения противников к созиданию верных. Христиане должны назидать себя на святейшей вере, молиться Духом Святым, сохранять себя в любви Божьей и ожидать милости Иисуса Христа для вечной жизни. Эти повеления не описывают индивидуалистическую духовность: форма множественного числа указывает на взаимное созидание общины. Назидание совершается на уже положенном основании веры; молитва зависит от Духа, а не от религиозной техники; сохранение в любви не противоречит тому, что Бог Сам сохраняет призванных; ожидание милости связывает настоящее послушание с будущим Христа. «Иуда говорит о жизни христиан вместе с Триединым Богом», — подчеркивают авторы. Отец окружает любовью, Дух поддерживает молитву, Сын явит окончательную милость. Эта тринитарная структура является положительным центром послания и показывает, что борьба за веру ведется не одной полемикой, а жизнью в общении с Богом.
Девятая глава рассматривает отношение к людям, уже затронутым заблуждением. Текстуальные варианты стихов 22–23 делают детали классификации спорными, однако пастырская направленность ясна. К сомневающимся следует проявлять милость; других необходимо спасать, исторгая из огня; к третьим относиться с милостью и страхом, ненавидя даже одежду, оскверненную плотью. Авторы видят здесь разные степени духовной опасности и соответственно разные формы помощи. Одним требуется терпеливое убеждение, другим — срочное и решительное вмешательство, при работе с третьими необходима особая осторожность, чтобы спасатель сам не оказался увлечен грехом. Обличительная строгость Иуды поэтому не означает равнодушия к падшим. Борьба за веру включает рискованное служение возвращения, но милость не должна превращаться в терпимость к разрушительному злу.
Десятая глава посвящена заключительному славословию. После многочисленных предостережений Иуда направляет взгляд читателей не на их способность удержаться, а на Бога, Который силен соблюсти их от падения и поставить перед Своей славой непорочными в радости. Сохранение верующего не отменяет предыдущих повелений назидать себя и сохранять себя в любви; человеческая ответственность помещается внутри более фундаментальной Божьей верности. Конечной целью является не только избавление от наказания, но радостное присутствие перед славой. Славословие единому Богу Спасителю через Иисуса Христа охватывает прошлое, настоящее и вечность. Так послание, начавшееся с призвания и сохранения, завершается уверенностью в силе Бога сохранить Свой народ. Полемика разрешается поклонением: окончательная безопасность Церкви заключается не в безошибочности ее руководителей, а в славе, величии, силе и власти Бога.
Приложение об авторстве и взаимосвязи двух посланий существенно повышает академическую ценность книги. Авторы рассматривают три основные гипотезы: Иуда адаптировал Второе послание Петра, оба автора использовали общий источник или Петр переработал Послание Иуды. Наиболее вероятной они считают зависимость Второго послания Петра от Иуды, отмечая, что Петр сокращает или преобразует материал, особенно связанный с апокрифическими традициями, и приспосабливает его к собственной аргументации. Далее обсуждаются личность Иуды, древнее свидетельство о Втором послании Петра, языковые различия с Первым посланием, возможность секретарской помощи, жанр завещания и вопрос единства текста. Авторы защищают традиционное авторство, но не скрывают серьезности возражений и знакомят читателя с альтернативами. Завершающее пособие по изучению превращает комментарий в материал для групп, семинаров и подготовки проповедей, предлагая вопросы не только на воспроизведение содержания, но и на церковное применение.
Наибольшую пользу книга принесет пасторам, проповедникам и церковным руководителям, поскольку она показывает, как проповедовать тексты, которые легко либо обходить молчанием, либо использовать для неконтролируемой полемики. Студенты богословия получат доступное введение в проблемы авторства, канона, апокрифических источников, богодухновенности и новозаветной эсхатологии. Руководителям домашних групп будет полезно сочетание подробного комментария и вопросов пособия. Зрелые миряне найдут здесь богословскую основу для распознавания религиозных обещаний, которые звучат возвышенно, но ослабляют покаяние, святость и ожидание Христа. Особенно важна книга для общин, переживающих влияние авторитарных, коммерциализированных или сенсационных служений. Специалисту по Новому Завету труд вряд ли заменит технические комментарии Бокхэма и другие исследования, поскольку филологические и исторические дискуссии здесь неизбежно сокращены. Однако как посредник между академической экзегезой и церковной практикой он выполняет задачу необычайно успешно.
К сильнейшим сторонам книги относится прежде всего умение обнаруживать богословское единство текстов, которые часто воспринимаются как собрание суровых предупреждений. Второе послание Петра предстает последовательным призывом возрастать в истинном познании Бога на основании апостольского и пророческого слова, а Послание Иуды — призывом хранить однажды переданную веру, созидая общину в тринитарном общении и милосердно спасая колеблющихся. Авторы убедительно показывают, что эсхатология не является приложением к Евангелию: отрицание пришествия и суда изменяет представление о настоящем, устраняет необходимость святости и превращает христианство в средство удовлетворения желаний. Не менее ценна их настойчивость в соединении доктрины с нравственностью. Они не сводят лжеучителя к человеку, допустившему терминологическую ошибку, но и не оценивают учение только по внешней привлекательности характера. Проверке подлежат содержание благовестия, отношение к власти Христа, финансовые и телесные плоды, способ обращения с Писанием и направление надежды.
Высокой оценки заслуживает и работа с трудными местами. Толкование не скрывает неоднозначности 2 Пет. 1:19–21, 2:20–22, образов космического суда, спора Михаила с дьяволом и цитаты из Еноха. Авторы излагают варианты, называют исследователей и объясняют, почему предпочитают определенное решение. Их подход к внебиблейским источникам особенно полезен для консервативного читателя: богодухновенность не требует отрицать литературную среду автора, а использование традиции не означает признания всего источника каноническим. Пастырская проницательность книги проявляется в том, что она защищает не только ортодоксию, но уязвимых людей. Петр изображен «заботливым и рассерженным пастырем»: его гнев вызван тем, что новообращенных превращают в объект эксплуатации. В эпоху, когда успех, харизма и уверенность часто принимаются за признаки духовного авторитета, анализ «мертвого служителя» и «мертвого служения» сохраняет исключительную актуальность.
Конструктивная критика должна, однако, отметить конфессиональную заданность ряда выводов. Авторы честно обсуждают проблему авторства Второго послания Петра, но их защита традиционной позиции иногда опирается на стремление заранее сохранить определенное понимание канона и апостольского авторитета. Историко-критические аргументы не игнорируются, однако альтернативные реконструкции порой получают меньше положительного рассмотрения, чем заслуживают. Аналогично современные параллели с либеральным богословием, притязаниями на новое откровение, культурой потребления и обещаниями земного процветания иногда формулируются слишком широко. Между учителями, сознательно использующими веру для оправдания разврата, и богословами, иначе понимающими отдельный догматический вопрос, существует важное различие. Книга могла бы подробнее разработать критерии, позволяющие отличить пагубную ересь от ошибки, незрелости, добросовестного несогласия или культурной ограниченности. Без такого разграничения резкая риторика Петра и Иуды способна быть присвоена авторитарным руководителем и обращена против всякой критики.
Недостаточно раскрыт и социально-исторический облик противников. Авторы правильно предостерегают от чрезмерно уверенной реконструкции ереси, но вследствие этого портрет иногда становится почти универсальным образом плохого религиозного лидера. Более глубокое рассмотрение риторики древней полемики, структуры домашних церквей, роли странствующих учителей, патроната и экономических отношений помогло бы точнее различить текст и современное применение. В эсхатологических разделах книга уверенно говорит о разрушении нынешнего мира, хотя текстуальная проблема 2 Пет. 3:10 и библейское напряжение между уничтожением и обновлением творения допускают более развернутое обсуждение. Применения, связанные с церковью потребителей или секулярным богословием, несут отпечаток 1990-х годов и местами нуждаются в обновлении. Наконец, при всей убедительности призыва к церковной памяти несколько меньше внимания уделяется тому, как верная традиция должна отвечать на действительно новые вопросы, не подменяя послушание простым повторением прежней формулировки.
Эти ограничения не отменяют главного достоинства труда. Лукас и Грин возвращают два пренебрегаемых новозаветных послания в центр церковного самопонимания и показывают, что их суровость является формой пастырской любви. Богословская истина здесь нужна не для интеллектуального превосходства, а для сохранения общины; память — не для ностальгии, а для устойчивости; учение о суде — не для злорадства, а для трезвости и миссии; ожидание пришествия — не для вычисления дат, а для святости; борьба за веру — не для создания враждебной церковной культуры, а для защиты Евангелия и спасения сомневающихся. В результате книга становится не просто комментарием на Второе послание Петра и Послание Иуды, но развернутым размышлением об апостольском характере Церкви. Апостольской является не та община, которая громче других заявляет о своем авторитете, а та, которая хранит свидетельство апостолов, подчиняется Господу Иисусу, различает связь учения и жизни, терпеливо ожидает исполнения обетования и возрастает в благодати до дня, когда вера уступит место явлению славы.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!