Лутковский - Евангелие

Рассматриваемая книга представляет собой отдельное издание полного Четвероевангелия в русском переводе священника Леонида Лутковского: «Евангелие. Перевод с древнегреческого священника Православной Церкви о. Леонида Лутковского». Книга выпущена в Москве издательством «Дружба народов» в 1991 году, содержит 302 нумерованные страницы, снабжена ISBN 5-285-00036-X и по издательскому формату относится к достаточно удобным среднеформатным книгам 60 × 90 1/16. Выходные данные сообщают, что набор был сдан 21 января 1991 года, издание подписано к печати 24 мая того же года, напечатано на офсетной бумаге № 1 офсетным способом гарнитурой «Таймс» тиражом 300 000 экземпляров. Цена книги составляла 18 рублей. Набор и диапозитивы были изготовлены на фотонаборной системе «Сигматрон», цветные диапозитивы подготовлены производственным объединением «Детская книга», а печать осуществлена ленинградским «Печатным двором» имени А. М. Горького. В издательской работе участвовали заведующий редакцией А. Разумихин, редактор Г. Грибовская, художественный редактор А. Никулин, технический редактор Г. Такташова и корректор З. Тихонова. Библиотечное описание подтверждает объем в 302 страницы, издательство, год и заявленный перевод с древнегреческого. Представленный электронный файл включает также обложку, форзацные и технические листы, поэтому количество изображений в скане превышает печатную пагинацию. (Elcat)

Это не церковно-богослужебное Евангелие и не издание официально утвержденной редакции библейского текста, а авторский перевод четырех канонических Евангелий, рассчитанный прежде всего на самостоятельное чтение, катехизацию и знакомство современного человека с евангельским повествованием. На обороте титульного листа перевод и комментарии прямо закреплены за о. Леонидом Лутковским; послесловия принадлежат о. Александру Мумрикову и К. И. Логачеву, тогда как издательство отвечает за состав и оформление. Никакой переводческой комиссии, коллегии текстологов, литературных редакторов, специалистов по греческому языку или официальных церковных рецензентов книга не называет. Следовательно, перед нами в основе своей индивидуальный переводческий труд, прошедший обычную издательскую обработку, но не представленный как результат коллективного междисциплинарного проекта. Это существенно отличает его от переводов, подготовленных библейскими обществами и специальными комиссиями, где перевод, как правило, подвергается последовательным этапам филологического, текстологического, богословского и литературного рецензирования.

Издание возникло в исключительно значимый момент истории русской религиозной культуры. В 1990 году перевод был опубликован в журнале «Литературная учеба», после чего в 1991 году появился отдельной книгой. В более позднем обзоре И. В. Лобанова он охарактеризован как перевод, сознательно следующий за Синодальным, но заменяющий непонятные современному человеку слова и предназначенный для катехизаторской деятельности. Сохранившиеся сведения о журнальной публикации показывают, что общественный резонанс определялся не только достоинствами или недостатками самого текста, но и почти беспрецедентным для позднесоветской периодики появлением Четвероевангелия в общедоступном светском литературном журнале. В приведенном на справочной странице свидетельстве Сергея Аверинцева сообщается, что соответствующие выпуски передавались из дома в дом, а сам перевод иногда переписывался от руки. Таким образом, книгу следует оценивать не только как филологический опыт, но и как памятник позднесоветского религиозного пробуждения, когда массовый читатель после десятилетий культурной изоляции вновь получил открытый доступ к библейскому тексту. (MStud)

О личности переводчика надежных сведений обнаруживается немного. В позднейшей справочной публикации Леонид Лутковский назван настоятелем Свято-Никольской церкви Киевской епархии, однако ни рассматриваемая книга, ни доступные официальные материалы не дают подробного академического жизнеописания, не называют полученного им филологического или богословского образования, учителей, консультантов и обстоятельств изучения древнегреческого языка. Нельзя поэтому уверенно говорить о принадлежности переводчика к определенной научной школе или о наличии вокруг него постоянной текстологической группы. Вместе с тем перевод Четвероевангелия не оказался единственной его работой над Новым Заветом. В официальном архиве журнала «Православная община» за 1992–1993 годы представлены выполненные Лутковским переводы Посланий к Галатам, Ефесянам, 1–2 Фессалоникийцам и Римлянам. Это показывает, что издание 1991 года было не случайным единичным предприятием, а частью более широкого авторского замысла по переводу новозаветных книг, хотя надежных свидетельств о завершении и издании им полного Нового Завета обнаружить не удалось. (MStud)

Программная цель книги сформулирована в послесловии словами самого переводчика: «Я хотел сделать такой перевод, который мог бы быть понятным абсолютному большинству неискушенных в догматических тонкостях людей, и в то же время избежать упрощений» (с. 297). Эта формула достаточно точно выражает и сильную сторону, и внутреннюю трудность всего проекта. Лутковский хочет приблизить Евангелие к читателю, не превращая его в пересказ, сохранить возвышенность священного текста, но не делать ее зависимой от церковнославянизмов и синтаксиса XIX века. Редакционное предисловие идет еще дальше и называет перевод своеобразной русской «Вульгатой», то есть общедоступным Евангелием, хотя подобная формулировка несет явный рекламно-программный оттенок и не может считаться академической классификацией. Там же специально оговаривается: «Перевод отца Леонида не имеет своей задачей вытеснить или заменить имеющийся “синодальный” перевод» (с. 9). Следовательно, издание предлагает не новый нормативный церковный текст, а дополнительную версию для современного чтения, способную сосуществовать с традиционной.

Вступительная статья, занимающая страницы 7–9, дает краткий очерк истории библейского перевода: от Септуагинты, Вульгаты и славянской традиции до Российского библейского общества, Синодального перевода, перевода под редакцией епископа Кассиана и новейших русских опытов. Однако научная ценность этого очерка ограничена. Изложение носит публицистический характер, содержит широкие исторические обобщения и оценочные суждения без ссылок на источники. Перевод епископа Кассиана критикуется за то, что его буквальность якобы еще дальше уводит от живого русского языка, а издание Всемирного библейского переводческого центра — за чрезмерно вольное обращение и с оригиналом, и с русской литературной нормой. Эти характеристики помогают понять позиционирование книги, но не заменяют доказательного сопоставления переводов. Столь же осторожно следует воспринимать утверждение, что журнальная публикация «фактически получила одобрение» патриарха Алексия II. В самой книге нет отдельного благословения, постановления церковного органа, официального грифа или документа, устанавливающего канонический статус перевода. Формула «фактически получила одобрение» остается редакционной интерпретацией определенной публикации в шестом номере «Литературной учебы», а не свидетельством формального утверждения текста.

Каждому из четырех Евангелий предпослана отдельная вводная статья, сообщающая об авторстве, времени создания, предполагаемой аудитории, литературной композиции и характерных особенностях книги. В этих введениях соединяются церковное предание и историко-критические предположения. Введение к Евангелию от Иоанна, например, приводит свидетельства Евсевия Кесарийского и Климента Александрийского, но одновременно отмечает, что анализ текста оставляет вопрос о непосредственном авторстве открытым, допускает участие писца или редактора и сомневается в знакомстве автора четвертого Евангелия с синоптическими текстами. Подобная открытость научной проблематике необычна для массового православного издания начала 1990-х годов и заслуживает положительной оценки. С другой стороны, гипотезы нередко сообщаются без библиографических ссылок, без разграничения устойчивого научного консенсуса, вероятного предположения и личной позиции комментатора. Сегодня такие введения следует читать как свидетельство состояния популярной библеистики конца XX века, а не как исчерпывающий современный обзор вопросов происхождения Евангелий.

Наиболее серьезная проблема книги связана с неясностью ее текстологической основы. Титульный лист сообщает только, что перевод сделан с древнегреческого. Точное издание греческого Нового Завета не называется: нет указания ни на Textus Receptus, ни на конкретное византийское издание, ни на Nestle–Aland, ни на Greek New Testament Объединенных библейских обществ. Более того, два соседних места послесловия о. Александра Мумрикова прямо противоречат друг другу. На странице 298 говорится о выборе «критического текста изд. Нестле-Аланда… как это сделал и о. Леонид», тогда как на странице 299 утверждается, что Лутковский предпринимает перевод «с древнегреческого и традиционного текста, который имеет существенные отличия от критических текстов». Эти два описания нельзя согласовать без дополнительных объяснений, которых издатели не дают. Подобное противоречие в книге, претендующей на сознательный перевод с оригинала, является не мелкой редакционной погрешностью, а существенным недостатком научной прозрачности.

Сам евангельский текст позволяет сделать более определенный, хотя все же осторожный вывод. В Мк. 1:2 Лутковский читает «у пророков было написано», что соответствует традиционному чтению, тогда как критический текст называет пророка Исаию. В Мф. 6:13 сохранено заключительное славословие молитвы Господней; в Ин. 1:18 стоит «Сын Его одинородный», а не вариант «единородный Бог»; в Ин. 3:13 присутствует пространное чтение о пребывающем на небесах Сыне Человеческом. Окончание Мк. 16:9–20 и рассказ о женщине, взятой в прелюбодеянии, Ин. 7:53–8:11, включены непосредственно в основной текст. Все это указывает на преимущественную опору на традиционную греческую редакцию, близкую Textus Receptus и византийской традиции. Вместе с тем отдельные места показывают знакомство переводчика с критическими чтениями и готовность иногда отходить от традиционного текста. Поэтому точнее всего характеризовать основу перевода как эклектическую редакцию с выраженным традиционным каркасом, а не как последовательное воспроизведение одного издания Nestle–Aland или чистого Textus Receptus.

Отношение к разночтениям в книге в целом разумное, но непоследовательное. Значимые пространные чтения сохраняются в основном тексте, а сведения об их рукописной истории переносятся в комментарий. О Мк. 16:9–20 сообщается, что в древнейших рукописях эти стихи отсутствуют. Комментарий к Ин. 7:53–8:11 начинается словами: «Данный отрывок отсутствует в древних рукописях» и далее упоминает отсутствие рассказа у ряда древних толкователей, а также его защиту Иеронимом и Августином. Подобные пояснения полезны: читатель узнает, что привычный церковный текст имеет сложную историю. Однако в верстке основного текста спорные отрывки никак не выделены скобками, особым шрифтом или знаком, отсылающим к примечанию. Человек, читающий Евангелие последовательно и не обращающийся к комментариям, не заметит текстологической проблемы. Издание тем самым предпочитает традиционную полноту основного текста научной наглядности, а критическую информацию предлагает лишь более внимательному читателю.

Переводческий метод Лутковского нельзя определить как строго буквальный. Он представляет собой сочетание смыслового перевода, литературной адаптации и сохранения узнаваемой синодальной фразеологии. Переводчик не стремится воспроизводить греческий порядок слов, одинаково передавать каждую грамматическую форму или сохранять длину древних предложений. Он членит речь, раскрывает подразумеваемые логические связи, заменяет древние реалии более понятными словами и нередко вводит в текст то толкование, которое считает наиболее естественным. В Мф. 4:4 традиционное «не хлебом одним будет жить человек» превращается в пояснительное утверждение, что не только хлеб дает человеку жизнь. В Мф. 3:15 «исполнить всякую правду» передано как исполнение «высшей правды», что усиливает нравственно-богословский смысл, но одновременно добавляет отсутствующее в греческом тексте определение. В притчах и повествовательных эпизодах такой подход часто облегчает чтение, однако в догматически или экзегетически напряженных местах перевод начинает незаметно превращаться в комментарий.

Показательна передача слов Иисуса в Мф. 5:17: «не упразднить Я пришел, но восполнить». Греческий глагол πληρόω допускает смысл исполнения, осуществления или доведения до полноты, и вариант «восполнить» удачно подчеркивает, что Христос не просто выполняет отдельные предписания, но раскрывает полноту Закона. Вместе с тем это уже достаточно определенная богословская интерпретация. Русское «восполнить» может создать впечатление, будто Закон был неполон или имел недостаток, тогда как греческое выражение охватывает более широкий круг значений. Перевод выразителен и проповеднически продуктивен, но для экзегетической работы его следует сопоставлять с более формально эквивалентными версиями.

В Нагорной проповеди особенно ясно виден характерный для Лутковского баланс между традицией и обновлением. Начало «Блаженны нищие духом, ибо им принадлежит Царство Небесное» почти сохраняет привычную церковную формулу, но дальнейшее «сыновьями Божьими» заменяет традиционное «сынами Божиими», а «преследуемые за правду» делает фразу естественной для современного читателя. Поэтическое расположение заповедей блаженства на странице помогает почувствовать ритмическую и параллельную структуру текста. Однако рядом встречаются менее удачные решения. Образ светильника, поставленного под сосудом-модием, передан как свеча под кувшином. Кувшин понятен без комментария, но это не тот предмет, который обозначает греческое слово, и бытовая замена несколько меняет образ. В Мф. 5:39 выражение о несопротивлении «злому» раскрывается как «не сопротивляйся злому человеку», хотя греческая конструкция допускает и более общее понимание зла. Переводчик устраняет двусмысленность, но делает это ценой сужения интерпретационного пространства.

Особенно наглядно смысловая свобода проявляется в молитве Господней. Вместо привычного «не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого» Лутковский предлагает: «удержи нас от искушения, и от лукавого нас защити» (Мф. 6:13). Эта формулировка пастырски понятна и снимает возможное недоумение, будто Бог Сам вводит человека в греховное искушение. Но греческий глагол буквально означает введение или внесение, тогда как «удержи» уже объясняет, каким образом переводчик понимает прошение. Подобное решение хорошо показывает философию книги: затруднение не оставляется читателю и не выносится в примечание, а разрешается непосредственно в переводе. Для катехизического чтения это может быть достоинством; для тщательной экзегезы — причиной обязательного обращения к оригиналу и другим переводам.

Наиболее литературно смелой частью издания является пролог Евангелия от Иоанна. Он напечатан короткими строками, почти как свободный стих, благодаря чему становится заметна гимническая композиция текста. Начальные слова сохраняют торжественную традиционность: «В начале было Слово, и Слово было с Богом, и Слово было Бог». Далее, однако, перевод становится расширительным: «и без Него, и вне Его — ничто из сущего не существует» (Ин. 1:3). Греческое χωρίς обычно передается как «без Него» или «отдельно от Него»; соединение двух русских вариантов стремится удержать сразу несколько смысловых оттенков, но создает впечатление, будто оригинал содержит два самостоятельных обстоятельства. В Ин. 1:4 фраза «в Нем была жизнь» преобразована в «В Нем был и есть источник жизни»: добавлены слово «источник» и настоящее время. Они богословски уместны, но не являются прямым содержанием греческой грамматики. В Ин. 1:14 характеристика Слова как полного благодати и истины передана словами о том, что благодать и истина «Его переполняли», что звучит образно, но стилистически и синтаксически менее точно.

В других местах Евангелия от Иоанна свобода оказывается более плодотворной. В беседе с Никодимом переводчик обращает внимание на двойное значение ἄνωθεν — «вновь» и «свыше», а при передаче Ин. 3:8 пытается воспроизвести игру греческого πνεῦμα, означающего и дух, и ветер. В русском тексте возникает образ «Дух, как ветер», а комментарий объясняет лингвистическую основу этого решения. Такой прием не является буквальным, но позволяет русскому читателю почувствовать то смысловое наложение, на котором построены слова Иисуса. Это один из лучших примеров того, как функциональная эквивалентность может передавать не внешнюю форму, а коммуникативный эффект оригинала. В то же время подобные решения было бы полезно сопровождать более систематическими примечаниями, чтобы читатель ясно различал перевод текста и реконструкцию его языковой игры.

Литературный регистр издания сознательно приподнят, но неоднороден. В нем сохраняются «единородный», «лоно Отчее», «прегрешения», «вовеки», «узрят», «наречется», однако рядом появляются разговорные обороты, более характерные для прозы конца XX века: Петр говорит «и знать не знаю», свидетели обращаются друг к другу в естественной бытовой манере, а реплики толпы и воинов иногда приобретают почти драматургическую непосредственность. Такая смесь помогает оживить повествование и различить голоса персонажей, но порой нарушает стилистическое единство. Евангельский рассказ колеблется между возвышенным сакральным повествованием, литературным переводом и разговорной инсценировкой. Для одних читателей эта многорегистровость станет достоинством, потому что избавляет текст от монотонной архаичности; другим она покажется недостаточно выдержанной.

Важной особенностью перевода остается его близость к Синодальному тексту. Лутковский не ломает привычную систему имен, ключевых богословских терминов и устойчивых евангельских формул. «Слово», «благодать», «истина», «Царство Небесное», «Сын Человеческий», «Жизнь Вечная», «Дух Святой» сохраняют традиционную узнаваемость. Местоимения, относящиеся к Богу, Христу и Святому Духу, печатаются с прописной буквы. Такая практика не следует непосредственно из древнегреческих рукописей, но выражает русскую конфессиональную издательскую традицию. Отказ от радикального обновления терминологии делает книгу доступной человеку, воспитанному на Синодальном переводе: читатель слышит знакомый текст, но встречает более простую грамматику и менее архаичную лексику. Именно поэтому характеристика Лобанова — следование Синодальному переводу с заменой непонятных слов — точна, хотя не исчерпывает заметной интерпретационной свободы Лутковского. (MStud)

Вместе с тем модернизация языка уже сама нуждается в исторической оговорке. То, что в 1991 году воспринималось как современная русская речь, более чем через три десятилетия местами звучит как литературный язык позднесоветской эпохи. Некоторые попытки разговорного оживления кажутся сегодня искусственными, а часть сохраненных церковно-книжных слов все равно потребует объяснения для читателя без религиозной подготовки. Издание поэтому нельзя безоговорочно считать современным переводом в нынешнем смысле. Оно занимает промежуточное место между русской библейской традицией XIX века и более поздними переводами, сознательно ориентированными на сегодняшний синтаксис и лексику. Именно эта промежуточность, однако, делает его интересным исторически: книга показывает, насколько далеко переводчик начала 1990-х готов был отходить от Синодального текста и в какой мере все еще ощущал необходимость сохранять его культурный голос.

Редакционная организация основного текста продумана прежде всего для последовательного чтения. Каждое Евангелие открывается полноформатной цветной репродукцией и отдельным титульным разворотом, затем следует введение и собственно текст. Верстка одноколоночная, поля достаточно широкие, гарнитура крупная и в целом хорошо читаемая. Номера стихов заключены в круглые скобки и располагаются в начале смысловых отрезков. Главы обозначены ясно, но внутри них почти нет современных редакционных заголовков, разбивающих повествование на перикопы. Это удачное решение: читателю не навязывается заранее сформулированная интерпретация эпизода, а текст сохраняет непрерывность. Поэтические, гимнические и ветхозаветные цитаты получают особое строковое или шрифтовое оформление. Ссылки на Ветхий Завет помещаются непосредственно после соответствующих стихов, что позволяет видеть межтекстовые связи, хотя иногда утяжеляет страницу. Слова Иисуса не выделены красным цветом или особым шрифтом, и тем самым издание избегает искусственного противопоставления речи Христа остальному богодухновенному повествованию.

Переводчик использует круглые скобки для слов, добавленных ради ясности или восстановления подразумеваемого смысла. Сам по себе этот прием полезен, поскольку делает некоторые интерпретационные добавления видимыми. Например, уточнения места действия, подразумеваемые объекты и отдельные логические связки иногда оказываются маркированными. Однако скобки применяются не абсолютно последовательно: значительное число смысловых расширений входит в текст без типографического обозначения. «Источник» в Ин. 1:4, «высшая» в Мф. 3:15 или объяснительное преобразование молитвы об искушении не маркируются как переводческая интерпретация. Поэтому система скобок создает лишь частичную, но не полную прозрачность метода.

Научно-справочный аппарат расположен преимущественно после каждого Евангелия. Он включает текстологические замечания, альтернативные переводы, объяснения греческих и семитских слов, сведения об исторических реалиях, мерах, весах, монетах и географических названиях. В комментариях раскрывается игра слов, объясняются идиомы, сообщаются варианты рукописей и причины отдельных переводческих решений. Примечание к Мф. 6:19, например, обращает внимание на этимологическую близость слов о собирании сокровищ; комментарий к Ин. 3 рассматривает возможность переводить одно слово как «свыше» или «вновь»; примечания к Ин. 5:4, Мк. 16 и Ин. 7:53–8:11 вводят читателя в проблему текстовых вариантов. Для массового издания такой аппарат существенно повышает ценность книги: перевод не выдается за самоочевидное и единственно возможное русское выражение греческого текста.

Не вполне удобно, однако, что комментарии собраны в конце каждой евангельской книги, а не помещены на той же странице или хотя бы снабжены более заметными знаками отсылки. Читателю приходится постоянно переходить из основного текста в примечания и обратно. Кроме того, аппарат не имеет библиографии и не сообщает, из каких словарей, грамматик, критических изданий и научных исследований заимствованы сведения. Текстологические наблюдения соседствуют с историческими реконструкциями и богословскими толкованиями, причем жанровая граница между ними обозначена недостаточно ясно. Сообщение о наличии или отсутствии стиха в древней рукописной традиции относится к проверяемой текстологии; вывод о намерении евангелиста или догматическом смысле события уже является экзегезой. В книге оба типа материала часто подаются одинаково уверенно.

Некоторые комментарии заметно отражают личную или конфессиональную позицию составителя. В рассуждениях о Тайной вечере в Евангелии от Иоанна определенная хронологическая реконструкция представляется как практически установленный факт; в пояснении к прободению ребра Христова говорится о поражении сердца, хотя евангельский текст не дает анатомического описания; отдельные замечания о фарисеях и ветхозаветных пророках строятся на конкретном толковании исторической ситуации. Эти наблюдения могут быть содержательными и пастырски полезными, но читателю следовало бы показать, где заканчивается лингвистическое объяснение и начинается интерпретация, а также упомянуть наличие альтернативных научных позиций. В своем нынешнем виде аппарат ближе к авторскому популярному комментарию, чем к нейтральному академическому справочнику.

К сильным сторонам справочного аппарата относится отсутствие чрезмерной энциклопедичности. Он не подавляет евангельский текст и не превращает книгу в многотомное толкование. Таблицы древних мер и весов, перечень принятых сокращений ветхозаветных книг и объяснения отдельных реалий дают необходимый минимум. К слабым — отсутствие карт, хронологической таблицы, предметного указателя, указателя имен, списка параллельных мест в систематизированном виде, конкорданса, библиографии и развернутого описания переводческих принципов. Нет и отдельного перечня мест, где Лутковский следует традиционному чтению вопреки критическому или, напротив, принимает критическую редакцию. Для личного чтения такой объем аппарата достаточен; для семинарской или исследовательской работы — явно недостаточен.

Два пространных послесловия расширяют исторический и богословский контекст издания. Очерк К. И. Логачева «Русская Библия вчера, сегодня и завтра» рассматривает отношения церковнославянской, славяно-русской и русской библейских традиций, подчеркивает необходимость искать равновесие между грецизированностью и художественностью перевода и призывает изучать древнерусскую практику редактирования славянского текста. Это содержательный материал, позволяющий увидеть перевод Лутковского не как изолированный эксперимент, а как часть многовековой истории. Однако некоторые исторические классификации автора слишком схематичны, а противопоставление «православного» и «протестантского» вариантов русской Библии требует более точной терминологии. Послесловие о. Александра Мумрикова сосредоточено на церковных критериях исправления библейского текста, соборном восприятии Писания и духовной ответственности переводчика. Его сильная сторона — напоминание, что библейский перевод не сводится к техническому подбору слов. Слабая — уже отмеченное противоречие в вопросе о греческой основе перевода и недостаточная редакционная проработка текстологических утверждений.

Художественное оформление является самостоятельным достоинством книги. Обложка выполнена в темном сине-зеленом цвете с орнаментальной рамкой и лаконичной надписью «Евангелие». Перед титульным листом помещены крупные цветные изображения евангелистов и образ Христа. Синоптическая часть иллюстрирована фресками Дионисия из Ферапонтова монастыря, тогда как оформление раздела Евангелия от Иоанна связано с искусством Феофана Грека. Заключительный очерк специально объясняет различие двух художественных миров: умиротворенную созерцательность Дионисия и напряженную духовную силу Феофана. Это не случайные декоративные вставки, а визуальная концепция, соотносящая различные характеры евангельского свидетельства с двумя вершинами древнерусской монументальной живописи. Репродукции напечатаны на всю страницу и создают паузу перед чтением каждой книги. Цветопередача в представленном скане несколько приглушена, но нельзя уверенно определить, насколько это связано с первоначальной полиграфией, сохранностью конкретного экземпляра или качеством цифрового копирования.

По скану можно положительно оценить общую четкость печати, размер шрифта, межстрочное расстояние, ширину полей и удобство визуального различения глав и стихов. Насыщенность текста выглядит ровной, оборотная печать не мешает чтению критически, а одноколоночная композиция значительно удобнее распространенной в библейских изданиях плотной двухколоночной верстки. Вместе с тем электронная копия не позволяет надежно судить о фактической плотности и долговечности бумаги, прочности шитья блока, качестве клея, раскрываемости книги, весе, тактильных свойствах переплета и сохранности цветных вклеек. Формат 60 × 90 1/16 и объем около трехсот страниц указывают на книгу, пригодную и для домашнего чтения, и для переноски, но это не карманное и не кафедральное издание. Ее полиграфическая концепция скорее подарочно-просветительская, чем академическая или богослужебная.

Для нового читателя начала 1990-х годов перевод обладал несомненной миссионерской ценностью. Он сохранял знакомую христианскую терминологию, не требовал специальной подготовки и одновременно снимал часть языковых препятствий Синодального текста. Сегодня его можно рекомендовать людям, которые хотят познакомиться с Четвероевангелием в более ясной форме, но не готовы к радикально разговорным переводам. Особенно полезна книга тем, кто интересуется историей русского библейского перевода, культурой позднего СССР, взаимодействием православной традиции и историко-критической библеистики, а также становлением новых русских переводов на рубеже 1980–1990-х годов. Для домашних групп отдельные формулировки способны стать хорошим поводом к обсуждению, особенно при параллельном чтении Синодального перевода и более современных версий.

Пастору или проповеднику книга может служить дополнительным переводом, выявляющим возможный смысл привычного выражения и предлагающим выразительные формулировки. Однако строить толкование исключительно на варианте Лутковского рискованно, поскольку некоторые его решения заранее снимают неоднозначность оригинала. Студенту богословия и преподавателю перевод полезен как материал для сравнительного анализа, но не заменяет греческий текст, критический аппарат и профессиональные комментарии. Филологу он интересен как пример переходного языка: здесь традиционная русская библейская фразеология встречается с литературной и разговорной нормой конца XX века. Переводчику Писания книга показывает как продуктивность функционального подхода, так и опасность незаметного превращения экзегезы в основной текст. Для богослужебного чтения издание не предназначено и не имеет представленного в книге официального литургического статуса.

Главное достоинство перевода заключается в серьезности его просветительского намерения. Это не примитивная адаптация и не переложение «своими словами». Лутковский внимательно всматривается в греческую лексику, пытается воспроизводить игру слов, учитывает рукописные варианты и стремится сделать текст цельным и выразительным. Он не боится поэтической верстки, живой прямой речи и смыслового раскрытия древнего синтаксиса. В лучших местах перевод действительно позволяет заново услышать знакомый отрывок. Особенно удачны многие повествовательные сцены, где ясный синтаксис усиливает динамику, а также те примечания, которые показывают русскому читателю скрытую многозначность греческого слова.

Главное ограничение состоит в недостаточной контролируемости этого подхода. Переводчик нередко решает за читателя, какое значение следует выбрать, какой богословский вывод сделать и какую культурную реалию заменить понятным предметом. Там, где оригинал намеренно многозначен или лаконичен, русский текст может становиться более однозначным и пространным. К этому добавляются стилистическая неровность, отсутствие названного греческого издания, противоречивые сведения о текстологической основе, нехватка библиографии и неясность процедуры церковного и научного рецензирования. Резкая оценка, приписанная в позднейшей справочной подборке А. Емельянову, — «неосновательный, очень эклектический, бессистемный» — представляется чрезмерной, но указывает на реальную проблему: эклектичность перевода не сопровождается достаточно ясным отчетом о принципах выбора. (MStud)

В истории русских переводов Евангелия книга Лутковского занимает не центральное, но отчетливо различимое место. Она не стала новой церковной нормой, не вытеснила Синодальный перевод и не сформировала долговременной академической школы. Ее язык не обладает последовательной формальной точностью перевода епископа Кассиана и не реализует столь систематической коммуникативной стратегии, какая характерна для позднейших коллективных проектов. Но именно индивидуальность делает ее значимой: это честная попытка православного священника на рубеже эпох снять языковую дистанцию между Евангелием и массовым русским читателем, не разрывая связи с традицией. Огромный тираж, журнальная предыстория, древнерусское художественное оформление и соединение перевода с популярной библеистикой превращают издание в заметный культурный документ своего времени.

Приобретать и использовать эту книгу стоит прежде всего как альтернативное Четвероевангелие для сравнительного чтения, исторический памятник русского библейского возрождения и интересный авторский опыт смыслового перевода. Она способна принести пользу проповеднику, участнику библейской группы, филологу, историку Церкви и читателю, которому Синодальный текст кажется трудным, но который хочет сохранить традиционный строй православной библейской речи. В качестве единственного учебного текста для углубленной экзегезы ее рекомендовать нельзя: необходимо сопоставление с Синодальным переводом, современными научными переводами, критическим греческим текстом и профессиональными комментариями. Наиболее справедливая итоговая оценка состоит в том, что «Евангелие» о. Леонида Лутковского является не завершенным решением проблемы русского библейского перевода, а важным, смелым и местами художественно сильным опытом, достоинства которого особенно ясно проявляются тогда, когда читатель одновременно сознает его историческую обусловленность, текстологическую непрозрачность и неизбежную интерпретационность.