Монография Дениса Маслова посвящена одной из наиболее трудных и одновременно плодотворных проблем в истории античной мысли: может ли пирронический скептик оставаться последовательным, если он спорит, пишет трактаты, пользуется аргументами, ищет истину, действует в мире и вместе с тем отказывается утверждать что-либо как истинное по природе? Автор помещает эту проблему не в узкий антикварный контекст, а в широкий горизонт истории философии, где скептицизм оказывается одной из сил, сформировавших европейскую рациональность. Уже в предисловии пирронизм описан как «парадоксальной философией»: он разрушает притязания теорий на окончательную истину, но не создает собственной положительной теории, тем самым как бы устраняя философию философскими средствами. Это наблюдение задает основную интонацию книги: речь идет не о том, чтобы изобразить Секста Эмпирика простым отрицателем знания, а о том, чтобы понять внутреннюю дисциплину скептического мышления, его правила, границы и практические следствия. В богословско-философском отношении книга интересна именно тем, что она показывает, как античная критика догматизма связана с вопросом о предельных основаниях речи, веры, знания и действия. Автор не пишет труд по богословию в прямом смысле, но его исследование неизбежно касается тех тем, которые важны для всякой религиозной и философской традиции: как говорить о неочевидном, что значит утверждать, где проходит граница между исповеданием, мнением, знанием и практикой жизни, каким образом человек может быть свободен от идолизации собственных интеллектуальных построений.
Главная проблема книги сформулирована как опасность скрытого догматизма. Скептик, который объявляет, что ничего не утверждает, но при этом доказывает, опровергает, различает, принимает решения и говорит о цели жизни, легко может быть обвинен в том, что тайно принимает какие-то положения за истинные. Именно поэтому словосочетание «скрытым догматиком» становится одним из нервных центров исследования. Маслов защищает Секста от этого обвинения, но делает это не апологетически-прямолинейно, а через последовательный разбор антискептических возражений. Метод книги состоит в том, чтобы реконструировать особую стратегию пирронической аргументации, которую современные исследователи называют «диалектическая стратегия». Она не является простой техникой спора или риторическим приемом. Это способ существования философского рассуждения, при котором скептик берет у догматиков их собственные понятия, нормы доказательства, представления о природе вещей и критерии истинности, а затем показывает, что внутри этих же правил возникает неустранимое разногласие. Тем самым скептик не строит альтернативную метафизику, не утверждает, что истина невозможна, и не доказывает ложность догматических систем в собственном положительном смысле. Он лишь доводит догматические притязания до состояния равновесия противоположных аргументов, из которого рождается воздержание от суждения.
Первая глава выполняет функцию историко-философского основания всей работы. Маслов начинает с важного различения между скептицизмом как философской позицией и скепсисом как практикой или образом жизни. Это различение позволяет избежать распространенного упрощения, будто всякий скептик обязан утверждать тезис о непознаваемости мира. Если скептик утверждает, что истина непознаваема, он уже принимает определенное положение о природе познания и тем самым оказывается негативным догматиком. Поэтому Секст Эмпирик, в отличие от академиков и в отличие от некоторых более ранних форм скепсиса, стремится не утверждать непознаваемость, а воздерживаться от суждения там, где речь идет о скрытой природе вещей. Через фигуру Пиррона Элидского автор показывает, что пирронизм не был изначально однородным. Пиррон важен как символ стремления к невозмутимости, но его собственная позиция, насколько ее можно реконструировать по свидетельствам, еще несет в себе догматические черты, поскольку говорит о вещах как неопределенных, неразличимых или непостижимых. Именно эта историческая дистанция между Пирроном и Секстом позволяет Маслову поставить вопрос об эволюции пирронической традиции: зрелый пирронизм возникает не как простое повторение имени Пиррона, а как более тонкая философская форма, способная учесть обвинения в самопротиворечии.
Далее автор переходит к основоположениям пирронизма в первой книге «Пирроновых основоположений». Здесь особенно важны несколько элементов: скептик как ищущий, воздержание от суждения, равная убедительность противоположных аргументов, атараксия и жизнь по явлениям. Маслов показывает, что «поиск истины» не является случайной внешней характеристикой, а входит в саму идентичность пирроника. Скептик не тот, кто уже решил, что истины нет или что она недостижима, но тот, кто продолжает исследование, не находя достаточного основания для утверждения. В этом смысле пирронизм отличается и от догматизма, утверждающего обладание истиной, и от негативного догматизма, утверждающего невозможность такого обладания. Вместе с тем именно здесь возникает напряжение: если скептик ищет истину, то не предполагает ли он, что истина ценна, а если он достиг атараксии, то зачем продолжает искать? Если он живет по явлениям, то не превращаются ли явления в скрытый критерий истины? Маслов подготавливает читателя к тому, что эти вопросы нельзя решить простым указанием на недоверие скептика к теориям. Нужно понять внутреннюю грамматику его действия и речи.
Вторая глава является центральной для всей монографии. В ней раскрывается понятие диалектической стратегии как метода, который объясняет и структуру трактатов Секста, и характер его полемики с догматиками, и защиту от обвинений в самоопровержении. Автор начинает с античного фона: диалектика в платонической и аристотелевской традиции была связана с искусством исследования вопроса через позиции собеседника, а не с произвольным разрушением любых утверждений. Секст наследует эту форму, но радикализирует ее. Его задача не в том, чтобы победить противника как софист, и не в том, чтобы построить собственное учение как догматик. Он входит в пространство чужих посылок и показывает, что сами эти посылки не выдерживают предъявляемых ими требований. Здесь состоит сила книги Маслова: пирроническая аргументация понимается не как набор отдельных тропов и уловок, а как целостная стратегия философской работы.
Основные принципы этой стратегии автор сводит к нескольким моментам. Во-первых, скептик заимствует аргументы, понятия и нормы у оппонентов. Во-вторых, он применяет их против самих оппонентов. В-третьих, он противопоставляет суждения по всем вопросам, добиваясь равновесия аргументов. Такое описание важно потому, что оно снимает наивное обвинение: если Секст пользуется логикой, значит, он признает логику истинной. Маслов показывает, что скептик может пользоваться логическими правилами диалектически, то есть как правилами, обязательными для догматика, а не как собственным догматическим учением о природе рассуждения. Догматик должен принять вывод, если он следует из его же норм; скептик не обязан утверждать этот вывод как истину о вещах. Он использует его как средство противопоставления. Отсюда становится понятным, почему пирронический аргумент часто выглядит как опровержение, но в строгом смысле не является догматическим опровержением. Его цель — не заменить одну теорию другой, а привести ум к состоянию, в котором ни одна из конкурирующих теорий не обладает решающим преимуществом.
Особое место занимает анализ нормативных предпосылок догматической философии. Маслов подчеркивает, что догматик обычно исходит из представления о природе вещей как неизменной, самотождественной и познаваемой в непротиворечивом описании. Но опыт явлений, различие восприятий, контекстов, состояний, языков и аргументов ставит это требование под давление. Тропы скептиков демонстрируют не то, что истины нет, а то, что притязание на раскрытие природы вещей сталкивается с неразрешенным разногласием. Здесь автор тонко показывает связь между метафизикой и эпистемологией: требование неизменной природы вещи порождает требование такого знания, которое не может быть ложным, а это, в свою очередь, делает всякое разногласие угрозой. Скептик пользуется этой угрозой, но не потому, что сам стоит на иной метафизике. Он показывает, что догматическая философия оказывается заложницей собственных стандартов.
Защитная функция диалектической стратегии особенно важна в связи с проблемой автореферентности. Классическое возражение против скептика звучит так: если он говорит, что все относительно, то само это высказывание тоже относительно; если он говорит, что ничего не утверждает, то уже утверждает; если он доказывает несостоятельность доказательства, то пользуется доказательством. Маслов отвечает на эти возражения через анализ скептических выражений, прежде всего формулы «не более». Такие выражения не должны пониматься как тезисы о природе вещей. Они описывают состояние скептика, то, как вещи ему являются, и одновременно обладают самоустраняющим действием: если их пытаются превратить в догму, они применяются к самим себе и лишают себя догматической силы. Это один из наиболее интересных моментов книги, поскольку здесь пирроническая речь предстает как речь особого типа. Она не молчит, но и не утверждает. Она действует терапевтически, очищая ум от притязания окончательно определить предмет.
В разделе о скептическом поиске Маслов отвечает на еще одно сильное возражение: способен ли скептик вообще мыслить и исследовать, если он не принимает никаких понятий как истинных? Автор показывает, что скептик может пользоваться понятиями, полученными пассивно в опыте жизни, языке, воспитании и философской практике, не утверждая их соответствия природе вещей. Он может исследовать не мир непосредственно, а догматические мнения о мире. Поэтому его поиск имеет метауровневый характер: он проверяет, выдерживают ли философские теории собственные нормы обоснования. Такой поиск искренен, потому что скептик не исключает возможности истины заранее. Если догматическая теория действительно выполнит заявленные ею условия, скептик сможет признать, что истина найдена. Но пока этого не происходит, он избегает ложного согласия. В этом пункте книга особенно полезна для современной эпистемологии: она показывает, что интеллектуальная честность может состоять не только в построении положительной теории, но и в дисциплине отказа от преждевременного утверждения.
Третья глава переносит анализ из области аргументации в область практической жизни. Здесь автор рассматривает вопрос, может ли скептик жить, действовать, быть счастливым и быть нравственным агентом, не имея догматических мнений. Центральной становится проблема соотношения поиска и атараксии. Если поиск рождает беспокойство, а атараксия есть безмятежность, то кажется, что достигший атараксии должен перестать искать. Маслов разбирает возможные интерпретации: полную несовместимость поиска и спокойствия, частичную совместимость, при которой поиск является лишь средством до достижения спокойствия, и полную совместимость, при которой поиск может продолжаться и после достижения атараксии. Автор защищает последнюю возможность. Беспокойство рождает не всякое исследование как таковое, а ценностное мнение, согласно которому истина есть благо по природе и потому должна быть добыта любой ценой. Когда скептик воздерживается от такого мнения, он может продолжать исследовать без тревожного вожделения обладания истиной.
Этот анализ имеет важное антропологическое значение. Маслов показывает, что атараксия у Секста относится прежде всего к области мнений и душевных волнений, а не к полному отсутствию телесных страданий. Скептик может испытывать голод, боль, усталость, страх как вынужденные претерпевания, но эти состояния не становятся источником дополнительного несчастья, если к ним не присоединяется мнение о благе и зле по природе. Здесь автор вводит различие между телесным претерпеванием и активным одобрением представления. Претерпевание само по себе не заставляет разум утверждать догму. Именно акт согласия, а не факт боли или нужды, порождает догматическое беспокойство. Это рассуждение сближает пирронизм с более широким античным идеалом духовной терапии, но отличает его от стоицизма: скептик не утверждает, что понял природу блага, он лишь воздерживается от тех мнений, которые усиливают страдание.
Далее Маслов рассматривает аргумент апраксии, согласно которому скептик, не имеющий убеждений, не сможет действовать. Здесь Секст отвечает через жизнь по явлениям и четвероякий критерий практики: руководство природы, вынужденные претерпевания, законы и обычаи, обучение искусствам и ремеслам. Маслов подчеркивает, что этот критерий не является критерием истины. Он не говорит, каковы вещи по природе, но показывает, как скептик может ориентироваться в жизни без догматического утверждения. Скептик ест, когда испытывает голод, следует обычаям сообщества, пользуется навыками, говорит на языке, в котором был воспитан, и при этом не превращает эти практики в метафизическую теорию. Особенно интересна критика стоической модели действия: если действие требует знания блага, знания средств и истинного представления о ситуации, то сам догматик оказывается в затруднении, потому что должен доказать все эти элементы. Скептик, напротив, действует феноменально, не претендуя на окончательное знание скрытой природы действия.
Последний раздел третьей главы посвящен вопросу, может ли скептик быть моральным агентом. Это, пожалуй, самый важный для богословско-этического читателя фрагмент книги. Маслов не утверждает, что пирронизм дает полноценную нормативную этику. Напротив, он описывает возможность «этика без теории»: скептик различает правильное и неправильное на основании обычаев, законов, воспитания, личных склонностей и межсубъективных правил сообщества, но не утверждает, что эти правила раскрывают благо по природе. Такая позиция может показаться слабой, особенно если сравнивать ее с религиозной этикой, где добро имеет онтологическое и богословское основание. Но сила анализа Маслова в том, что он не приписывает Сексту того, чего у него нет. Он показывает минимальный уровень моральной агентности, возможный без метафизической теории. Скептик способен рассуждать, выбирать, соотносить поступки с нормами сообщества, сопротивляться тирану или следовать долгу, если таковы явления, воспитание и обстоятельства, но он не догматизирует эти действия как выражение познанной природы блага.
Аналитическое заключение собирает аргументацию книги в единую дугу. Маслов возвращается к исходной проблеме скрытого догматизма и показывает, что рассмотренные возражения не разрушают пирронический проект. Секст может мыслить, потому что мышление не требует догматического утверждения природы понятий. Он может спорить, потому что использует посылки оппонентов диалектически. Он может искать истину, потому что не исключает ее нахождения заранее и не превращает истину в тревожащий объект вожделения. Он может жить, потому что практическое действие опирается на явления, а не на догмы. Он может быть моральным агентом, потому что различение поступков возможно в рамках человеческой практики и сообщества, даже без теории блага по природе. Тем самым пирронизм предстает не как бессмысленное самоуничтожение разума, а как радикальная дисциплина недогматического существования.
Приложения расширяют основной корпус исследования и показывают, что рассматриваемые проблемы не ограничиваются античной филологией. Первое приложение посвящено дискуссии о догме и допустимости мнений в пирронизме. Здесь Маслов разбирает современные интерпретации, прежде всего спор о том, может ли скептик иметь мнения в слабом, повседневном смысле. Важным оказывается различение догмы как школьного учения, мнения как активного одобрения представления и практического критерия действия. Второе приложение переносит вопрос к проблеме объективности познания: скептицизм оказывается не только историческим феноменом, но и пропедевтикой к современной эпистемологии. Третье приложение вводит в обсуждение онтологический плюрализм Маркуса Габриэля и показывает, что проблема разногласия может быть переосмыслена, если отказаться от единой «природы вещей» в пользу контекстуальных полей смысла. Четвертое приложение сближает пирронизм с прагматизмом Хилари Патнэма, особенно в вопросе о полезном различении, практике и этике без онтологической метафизики. Эти приложения несколько отличаются по жанру от основной книги, но они важны как указание на современную философскую перспективу труда.
Сильнейшая сторона монографии — систематичность. Маслов не довольствуется пересказом Секста и не распыляет внимание на отдельные тропы. Он стремится показать внутреннюю архитектуру пирронизма: от исторической эволюции через стратегию аргументации к практической жизни. Вторая сильная сторона — доброжелательная, но не некритическая герменевтика. Автор действительно пытается понять Секста в наиболее последовательном виде, но делает это через самые трудные возражения. Третья сильная сторона — связь истории философии с современными проблемами эпистемологии, метафизики и этики. Книга показывает, что античный скепсис не является музейным экспонатом: он продолжает ставить вопросы о природе рациональности, о границах доказательства, о зависимости знания от норм и контекстов, о возможности действия без окончательной теории.
В то же время труд имеет и слабые стороны, которые связаны главным образом с его высокой специализацией. Книга предполагает подготовленного читателя, знакомого с античной философией, греческой терминологией, современными англоязычными дискуссиями о Сексте, а также с базовыми проблемами аналитической эпистемологии. Для читателя, который ищет вводное изложение пирронизма, текст может оказаться плотным и трудным. Кроме того, богословские следствия темы остаются скорее потенциальными, чем разработанными. В предисловии упоминается влияние скептицизма на христианство и последующую традицию, однако сравнительный анализ пирронического воздержания, христианской апофатики, критики идолопоклонства разума и богословского понимания догмата мог бы существенно расширить значение книги для аудитории «Эсхатоса». Наконец, приложения, хотя и содержательно ценны, воспринимаются отчасти как самостоятельные статьи; их связь с главным ходом исследования ясна, но композиционно они несколько ослабляют строгость монографической формы.
Наибольшую пользу книга принесет исследователям античной философии, преподавателям истории философии, аспирантам и студентам старших курсов, занимающимся Секстом Эмпириком, скептицизмом, стоицизмом, эпистемологией и метафилософией. Она будет полезна и богословски образованным читателям, если они интересуются проблемой догматизма, границами рационального доказательства, античными истоками критики метафизики и тем, как философская традиция училась различать истину, мнение, явление и практику. Пастырям и широкому кругу церковных читателей книга будет трудна без философской подготовки, но отдельные ее идеи могут оказаться важными для интеллектуальной трезвости: она напоминает, что не всякая уверенность является знанием, не всякое опровержение требует построения новой догмы, не всякое действие нуждается в полной теории, а духовное спокойствие связано не с победой во всех спорах, а с освобождением от тревожной претензии обладать последним словом о природе вещей.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!